По ту сторону

Кристоф

      Тягучие, ленивые поцелуи сбивают дыхание. Кожа покрывается бисеринами пота, а под одеялом становится слишком жарко. Воздух дрожит от напряжения, ночь продолжается, хотя уже давно наступило утро.       — Даже не думай терять настрой, но мне прям срочно нужно отлить, — Кипр смеётся мне в губы, прикусывает подбородок и шепчет: — Никуда не уходи.       Он встаёт с постели. Бесстыже любуюсь его телом, будто вылитым из стали, — рельефным, сильным, моим. Дарит мне свою фирменную ухмылку и скрывается за дверью. А я, всё ещё улыбаясь как полный дурак, вытягиваюсь в простынях, прокручивая в голове вчерашнюю ночь. Это неспешное исследование — как будто мы заново учились касаться, ощущать, слышать. Ласка на грани между абсолютным доверием и полной потерей контроля. И то, как Кипр внезапно повалил меня на спину, оказался сверху… Его губы. Язык. Пальцы. И этот взгляд, и то, как он спросил, забросив мои ноги себе на бёдра: «Не против?»       А я был не просто «не против». Я был очень даже «за». Всем телом, каждой клеточкой. А потом ещё раз. И ещё. Как коты в мартовскую ночь, честное слово! Улыбаюсь про себя.       Вытягиваюсь на кровати, чувствуя приятную ломоту в мышцах. И вдруг замираю. Что-то пронзает меня — не физически, глубже. Не моё. Боль, тоска, тяжесть, от которой сводит плечи, и — желание вылить всё это на кого-то ещё. На нас? На Кипра?       Подскакиваю как ошпаренный, хватаю джинсы, натягиваю их наспех. Прикрываю глаза и позволяю себе просто чувствовать — повинуясь инстинкту, которому доверяю не меньше, чем своей команде. Мысли уносятся прочь — вслед за этим шквалом отчаяния, вырвавшегося из чьей-то головы. И тогда я слышу. Уже не только свой голос, не только свои мысли. Чужие.       «Почему они вместе? Я этого не писал… Или писал? Стоит завязывать с главами под алкоголем…»       Обрывки. Эхо из ниоткуда. Но я слышу их. Слышу!       — Я тебя слышу… — не кричу. В этом нет смысла. Шепчу, посылая мысли, как бумажные змеи в неизвестность.       — Что? Кто? Кто здесь? Где ты?       — Это ты скажи — где я?       — Ты, блядь, кто?! — визг, словно коту на хвост наступили. И голос такой, что я уже начинаю сомневаться в его гендере.       — Кристоф. А ты? Ты меня придумал? Меня, Кипра, этот мир?       — Запивать сертралин алкоголем явно не лучшая идея. Иди на хуй из моей головы!       — Могу пожелать тебе того же, — ухмыляюсь, нарезая круги по комнате. В теле — напряжение, в голове абсолютная ясность.       Мозг привычно взял верх над эмоциями — работает на полный максимум, изучает противника, анализирует. Ведь я не просто треплюсь с призраком или невидимым Каспером. Я говорю с тем, кто дёргает за ниточки. Кто сделал из нас кукол. И пусть этот разговор ни хрена не конструктивный — но мне уже многое ясно. Он слаб. Не физически, этого я пока не знаю. Но ментально — на грани. Он тонет. Он боится. Он — человек.       — Ты обычный? Просто человек с богатой фантазией?       — Нет, блядь! Один одноглазый! Конечно человек! Что за тупые вопросы?!       Сажусь прямо на пол, спиной к стене. Сердце колотится. Дышу через раз.       — Получается, ты меня придумал? Написал? Вот так: сел с ноутом, налил себе чая или вина — и… бах — я существую?       — Это не так работает! — взрывается. — Я не бог. Я просто… просто хотел что-то написать. Историю. Образ. Что-то красивое. Интересное. Я не думал, что ты… что ты… реальный?!       — Доброе утро. А я вот, оказывается, весьма. Плоть, кровь, мысли, желания. Кипр… — Он замирает. Я слышу его дыхание — частое, рваное. Он напуган. — Ты говорил: «Я не писал, что они вместе». Значит, Кипр… он не должен был быть со мной?       — Должен. Но не так. Хм… Это должна была быть слэш-история, прокачанная тестостероном и маскулинностью. А вы тут… нежничаете, — голос дрожит. — Ты вылез из рамок. Я задал тебе характер, мотивацию, даже сценарную траекторию. Но ты начал импровизировать. Я думал, это просто фантазия гуляет… А ты взял и пошёл в другую сторону. Без меня.       Я пытался вернуть контроль, честно. Думал — это просто стресс, перегруз, ну и алкоголь, конечно. Но у меня был сюжетный план. Всё было выстроено.       А теперь ты… говоришь со мной.       — То есть я — ошибка?       — Нет. Да! Ты… слишком хорошо получился. Слишком живой.       Сжимаю ладони в кулаки.       — Послушай. Раз уж мы выяснили, что я, Кипр — мы не просто выдуманные персонажи… Что ты собираешься с нами делать? — Пауза. Тяжёлая, вязкая. — Ты ведь можешь… просто взять и удалить нас? Одним нажатием клавиши? Или переписать так, чтобы я больше не был собой?       — Я… — он запинается. — Я не знаю. К тому же, — продолжает он, — мы ничего не выяснили, кроме того, что мне действительно нужна психологическая помощь…       — Знаешь, я вот себя галлюцинацией не считаю.       — Именно так и сказала бы галлюцинация!       — Ну ты же не тупой. Я надеюсь. Пишешь истории — значит, читаешь? Ты не мог не слышать о многомировой интерпретации квантовой механики. О теории струн. О связи между мыслями и физическими процессами. О том, что нейрофизиология исследует связь между мыслями и мозговой активностью? И пусть она не подтверждает материальность мыслей в эзотерическом смысле — но показывает: мысли имеют физиологическую основу. Они могут менять мозг. Значит, могут менять и реальность. Мысли — это не просто абстракции. Это импульсы. Сигналы. Химия. Электричество. Они меняют мозг. А значит, и реальность.       — Бред! Но даже если я и сделаю вид, что поверил в эту чушь… Я с лёгкостью докажу тебе, что ты не более чем банальный, не особенно хорошо прописанный персонаж, каких миллионы. Очередной безликий мускулистый перс из истории, которую и так никто читать не станет! Вот скажи: твоя команда — Клод и Тьери — как они выглядят? Опиши мне их.       Я замираю. Сердце пропускает удар, а самоконтроль даёт трещину. Секунда — и я почти не чувствую ног. Всё внутри скручивает тугой жгут: страх, злость, боль.       — Ну вот! — нервный смешок. — Ты не знаешь, как выглядят те, с кем ты видишься едва ли не каждый день! А знаешь почему? Потому что они — второстепенные! Никому не интересно читать в деталях, как выглядит персонаж, который по факту не важен! А Кипр? Он высокий, блондин, голубые глаза, упрямый подбородок, мышцы, шрамы… Типично, аж воротит! Да таких Кипров миллионы — в каждом втором любовном романе или фанфике! Что ты ещё знаешь о том, кого думаешь, что любишь?! Ни хре-на!       С трудом сглатываю, борясь с комом отчаяния в горле. Прикрываю глаза.       — Ты ошибаешься…       — Что? — истеричное, хриплое.       — Ты ошибаешься. Кипр — он… У него маленькая родинка за левым ухом. И… сорок шестой размер ноги. Да ему обувь купить нереально! Только на заказ. А ещё… он трёт переносицу средним и указательным пальцем, когда размышляет. И часто облизывает губы, когда нервничает. Когда он психует — он не орёт и не крушит всё вокруг. Он замирает. Как сама природа перед ураганом. А ещё… он не пьёт кофе. Не любит. Он пьёт чай. Мате. Слышал? Выглядит как сушёная трава, и на вкус такая же! Но ему нравится. Пьёт из такой странной чашки, чем-то на вазу похожей. Посасывает из металлической трубочки с довольной физиономией.       — Ма… что?       — Мате. Ты даже не знаешь, что это. А Киприан без своей «травки» дня не проживёт. И вот ты мне тут втираешь, что мы — типичные, бездушные строки на бумаге. Или на чём ты там пишешь. — Пауза. Я поднимаю взгляд, в котором больше нет ни страха, ни растерянности. Только ярость и холодное, кристально чистое понимание. — Только вот одна беда, автор. Я живее тебя. Мы более настоящие, чем ты сам!       Секунду — тишина. А потом он взрывается.       — Нет! Нет, нет, нет! Это всё не по-настоящему! Ты — не настоящий! Это галлюцинация, сон! Мне просто надо выспаться! Я спал два часа за три ночи, я мешал сертралин с вином, я… я… — Он запинается, тяжело дышит. Я слышу, как скрежещет зубами, как бегает по комнате, наверняка со столом, заваленным бумажками, пустыми чашками и недопитыми таблетками. Слышу, как что-то падает. Возможно, кружка. Возможно, он сам. — Я с ума схожу. С ума, блядь! Какого хрена ты говоришь со мной?! Ты не должен этого делать! Я — писатель, я создаю, я решаю, я управляю! А ты… ты должен выполнять! — Голос надломлен. Безумный. — Всё! Конец. Я вас сотворил — я вас и сотру. Всех. К чертям. И тебя, Кристоф, с этим твоим чайным наркоманом. Удалить. Сжечь. Глава шестнадцать — «Смерть». Точка. Часть первая: Киприан.       Ощущаю, как земля уходит из-под ног, — словно сам мир рушится. Пространство вокруг дрожит, и в висках звенит: «Он пишет прямо сейчас». Пишет нашу смерть. Он хочет убить Кипра. Меня.       — Не смей, — выдыхаю.       — Я… Я не позволю какому-то придуманному ублюдку… жить лучше меня!       Замираю. Не из-за страха — из-за ярости. Из ярчайшего, кристального понимания: он и правда сломан. Но хуже другое — он боится. А в страхе, загнанный в угол, любой взрывается яростью. Он нашёл единственный способ вернуть себе контроль — уничтожить нас.       — Киприан, ты откладываешь зубную щётку… — замирая от ужаса, слышу его мысли, то, что он пишет. — Усмехнувшись отражению, ты понимаешь: время пришло. Открываешь шкафчик над раковиной. Ты знаешь, что у Криса и там есть глок…       Пальцы немеют от ужаса. Я вылетаю из комнаты и мчусь по бесконечному коридору к ванной.       — Ты усмехаешься отражению… — строки звучат в голове, как приговор. — Сняв предохранитель, приставляешь холодный ствол к виску. Прикрываешь глаза, вдыхаешь прохладу утра, что прорывается в ванную через приоткрытое окно. Видишь перед глазами лицо Криса — карие глаза и зацелованные тобой губы. Мысленно просишь у него прощения… и кладёшь палец на курок…       Замедляется всё. Я это буквально вижу в своей голове. Его палец скользит по металлу. Медленно, как в кошмаре, когда бежишь, а ноги вязнут в смоле. Выбиваю дверь плечом и влетаю внутрь.       — Выстрел…       Надломленный крик. Это я?       Кипр стоит в профиль. Пистолет в руке, взгляд стеклянный. Сжимая его вывернутое запястье, с ужасом вглядываюсь в лицо. Он будто в трансе… но пальцы дрожат. Он борется. Он не хочет. С потолка на нас сыплется штукатурка. В ванной пахнет порохом и металлом. На лице — что-то мокрое. Я плачу? Задираю голову — в потолке аккуратное отверстие от пули.       — Ты знаешь, что глок там. Или… под полотенцем? Нет, я ж писал про аптечку… Где он, мать твою… Где? Нет! Ты уже его нашёл! Ты же стрелял! Почему ты… вы… вечно мне мешаете? — голос автора дрожит, срывается, путается. Он не бог. Он испуганный, загнанный зверёныш, потерявший контроль.        Горло сдавливает, хватаю Киприана, прижимаю к груди — его тело бьёт мелкой дрожью, — баюкая, словно ребёнка. Покрываю поцелуями его лицо. Снова. И снова. Словно это может удержать. Он жив. Пока жив.       Повинуясь интуиции, вспышке, догадке, от которой стынет в груди, хватаю его за руку и мчусь в кабинет. Мы же связаны. Он слышит меня. Он слышит нас.       А если мы тоже можем писать? Ногой выбиваю дверь. Влетаю. Хватаю первый попавшийся блокнот. Ручку. Пальцы дрожат. Буквы скачут, почерк корявый, размашистый. Пишу:

Финал

      — Автор, ты хватаешься за голову. Ты потерял контроль. Ты потерял себя. Ты надломлен. И тебе уже не встать с колен. Ты — сломанная игрушка. Бесполезная. Ты словно гербарий, забытый между страницами чужой книги. Сухой, мёртвый. Тебя больше нет. — Вывожу слова, словно вбиваю гвозди в крышку гроба. — Ты больше не всемогущий. Ты — сломанный человек. Надломленный, выжженный изнутри. Ты дрожишь, ты бледен, ты теряешь связь с тем, что придумал. Ты хотел контролировать, но сам стал жертвой. Ты хватаешься за голову. Плачешь. Кричишь. И никто не отвечает.       — Что… Что ты делаешь? К-как ты это делаешь?       Кипр стоит позади меня, молча смотрит. А потом тихо добавляет:       — Ты сам захотел конца. Объявил войну. Мы же выиграли её.       — Ты дрожишь, — продолжаю. — Ты хватаешь со стола таблетки. Всхлипывая, закидываешь в рот одну за другой. Антидепрессанты. Всё равно не помогают. Мало. Ты тянешься за снотворным. Открываешь бутылку. Плещешь себе дешёвого пойла из холодильника, от которого пахнет гнилью и одиночеством. Запиваешь всё это, как солдат под артобстрелом. Болит голова. Ты глотаешь ещё. Обезболивающее. Штук пять. Штук десять.       — Стоп. Я не это хотел. Я не это… Я просто хотел написать красивую историю!       — Поздно. Ты уже стал её частью.       — Я не должен… Я не могу умереть в своём же тексте!       — Ты сам начал войну. Мы просто переписали конец!       Кипр забирает ручку из моих рук:       — Ты чувствуешь, как замедляется пульс. Как свет дрожит, как бумага выскальзывает из рук. Как мысли обрываются на полуслове. Как ты просто исчезаешь. Ты больше не можешь писать. Ты больше не можешь думать. Ты больше не существуешь. Ты засыпаешь и больше не проснёшься.       Киприан медленно опускает ручку. Всматриваюсь в его лицо. Он всё ещё жив. Его сердце бьётся, он дышит, смотрит на меня в изумлении, в неверии, живой. Обнимаю его, мягко целую. Улыбаюсь, он улыбается в ответ. По-настоящему. Потому что сам так хочет. Мы выжили. Мы теперь одни. Без голоса в голове. Без сюжета.       — Ну и что теперь нам делать? — шепчет, утыкаясь носом мне в шею. Смеюсь.       — Всё что захотим.