Старые лозы

(Несколько месяцев спустя) Кроули выходит в Sangiovese. Они такие невероятно маленькие. Конечно, ему приходилось делать это и раньше – на третий год работы на винодельне, почти девять лет назад, когда пришлось пересаживать несколько сортов: Pinot, Zinfandel... Не впервой. И все же, глядя на крошечные лозы, Кроули не может сдержать нахлынувших чувств. Это кажется нелепым, и он ненавидит каждое мгновение этой сентиментальности, вот только он никогда в жизни не был настолько счастлив. Каждый миниатюрный саженец помещен в собственный контейнер, защищенный маленькой пластиковой трубкой от ветра, солнца и случайных посетителей, которые могли бы забрести на этот драгоценный участок. Кроули четко дал понять растущему коллективу Ecdyses, что два акра Sangiovese еще более неприкосновенны, чем участок со старыми лозами Zinfandel. Он уверен, что никто, кроме него, сюда не заглядывает. По крайней мере, все по-прежнему опасаются его гнева, хотя их имена теперь и значатся в официальных документах. Это стало его первым крупным проектом после того, как удалось освободиться от гнета Адской конторы – расчистить и подготовить к посадке два из трех пустующих акров. Раньше одна мысль об этом вызывала сомнения: он знал, что любое новое вложение – это очередной шанс отобрать у него все. Этот участок Ecdyses – его свобода от них, воплощенная прямо здесь, в свежевспаханной земле. И это чувство непередаваемо прекрасно. Они с Азирафелем заказали саженцы сами, выбрав питомник, где им поклялись, что все лозы выращены из подлинных итальянских сортов, завезенных в Калифорнию пятнадцать лет назад. Они наняли бригаду из Лос-Анджелеса, рассчитывая на несколько дополнительных рабочих рук; вся группа прибыла на своем разболтанном фургоне, распевая жуткую смесь из хитов, совершенно не попадая в ритм. С помощью знакомых они в рекордно короткие сроки засадили два акра, Кроули пожертвовал на это дело почти целый ящик Old Vine Zin, и команда отправилась домой довольная. (Пеппер, Брайан и Уэнслидейл только переглядывались с ухмылками, а когда Кроули потребовал объяснений, что же их так веселит, они показали ему свой пятилетний план развития винодельни, который, – какой сюрприз! – включал в себя немедленную посадку на двух из трех акров. Кроули тут же попытался разогнать их всех к черту). Теперь ему нравится приходить сюда. Старые лозы, как всегда, остаются надежным убежищем, но это что-то... хрупкое. Это риск, правда, первый большой риск Кроули с тех пор, как он взялся за все это дело одиннадцать с небольшим лет назад. Sangiovese не слишком распространен в Калифорнии – это европейский виноград, – и все же в последние несколько месяцев Кроули впихнул в свою голову тонны исследований, и теперь знает, что некоторые сорта здесь очень хорошо приживаются, если за ними правильно ухаживать. На самом деле он немного взволнован, видя, как все эти крошечные лозы на своих маленьких опорах усердно поглощают все питательные вещества, отращивая корни. Кроули надеется, что они растут глубоко. (У Азирафеля планы на купаж в стиле Meritage. Кроули, который больше десяти лет хранил все свои вина строго раздельно, поражен). – Тсс, – бормочет он. Другие лозы привыкли к его крикам и угрозам; с этими, пообещал он Азирафелю, все будет иначе. – Вперед. Тянитесь к солнцу, укореняйтесь. Видите? Нечего бояться. Мне нужно, чтобы вы прижились, черт возьми. Ради него. Ряды Sangiovese смотрят на него: такие маленькие, нежные, уязвимые. Обещание нового начала и напоминание о времени: усилия, вложенные в эту землю, труд во имя будущего. Урожая, достойного внимания, от них не дождаться раньше третьего сезона, а настоящий характер проявится лишь спустя пять лет. Следя за их ростом, Кроули думает о тех же пяти годах рядом с Азирафелем. – Растите, мои дорогие, — говорит он юным виноградным лозам. – Здесь вы в безопасности. – Хватит ёрзать, Кроули, – говорит Анафема, вырывая влажную тряпку из его пальцев. – Я не... ёрзаю, – отвечает он. – Я убираюсь, раз уж никто из вас, маленьких засранцев, похоже, об этом не беспокоится. – За последний час ты трижды вытирал барную стойку, – говорит ему Анафема. – И ты подмел пол, чего я не видела с тех пор, как я здесь. Знаешь, тебе нужно научиться выживать без своей лучшей половины дольше, чем несколько часов. – Я пережил две недели без него, – высокомерно говорит Кроули, – когда он уехал в ту поездку в Чикаго, помнишь? Ты просто критикуешь меня. Что, скорее всего, неправда; просто Анафема, Ньют и ЭТИ почувствовали, что вложение денег в это нелепое предприятие дает им полную лицензию на издевательства над его главным владельцем. Грубо! И чертовски глупо, ведь Кроули по-прежнему обладает контрольным пакетом акций и может проголосовать за любого из них, если ему так захочется. Он сделал это дополнением в их соглашении, и Уэнслидейл очень серьезно вписал его в документ вместе с рядом других нелепых записей мелким шрифтом. (Оказалось, что мелкий шрифт Уэнсли также включал две новые печи для кухни, промышленно блестящие и настолько современные, что Ньют до сих пор их немного побаивается. Зато они втрое увеличили производство булочек с корицей.) – Вот, – говорит Анафема, и когда Кроули поворачивается, она держит очень полный стакан того, что выглядит и пахнет как Judith. – Иди, посиди на улице, посмотри на свои лозы и выпей это. Он скоро будет здесь. Кроули берет стакан. Он научился быть не столько управляемым, сколько менее враждебным, научился принимать мягкие намеки от других, когда начинает слишком погружаться в себя. Это не дает ему зайти слишком глубоко и выплеснуть свой негатив на окружающих. Многое пришло с опытом; его удивляет, насколько более открытыми стали Анафема и Ньют теперь, когда их положение в Ecdyses прояснилось и укрепилось. Он и не подозревал, как сильно они сдерживались, и временами ему становится немного не по себе, пока он не приходит в себя и не вспоминает, что эмоции – это для таких неженок, как Азирафель. Поэтому он берет бокал вина – неважно, что сейчас всего около двух часов, это же Калифорния – и направляется обратно в дом, чтобы посидеть в саду. С появлением Азирафеля планировка всех его огородов изменилась, хотя и незначительно; Кроули позаботился о том, чтобы уделить особое внимание любимым сортам Азирафеля, отдав почти четверть огорода под помидоры (Азирафель обожает помидоры) и гораздо больше места кабачкам, чем когда-либо планировал. Его привычные цветы в палисаднике уже начинают уступать место тюльпанам и розам. Кроули закрывает глаза и некоторое время довольный дремлет. Он слышит шум даже оттуда, где сидит – раскинувшись на скамейке, греясь на солнце, словно змея. Кроули распутывает себя из клубка конечностей и поднимается, чтобы посмотреть, что там происходит. – Дорогой! – восклицает Азирафель, как только Кроули появляется за дегустационным баром, и Кроули замирает от удовольствия. Посетители, между прочим, тут как тут, но Азирафель каким-то образом оказывается за барной стойкой – неужели перелез через нее? Если да, то Кроули никогда не простит себе, что пропустил это… и тут Кроули попадает в свои любимые ангельские объятия. Конечно, Азирафель вообще умеет хорошо обнимать, но больше всего Кроули любит эти моменты, когда Азирафеля что-то так захватывает, что он напрочь забывает о приличиях, манерах и благородной сдержанности и просто хватает Кроули в охапку, словно тот – моток мягкой пряжи, и не отпускает. Такое случается только в минуты настоящей, безудержной радости – и тогда внутри Кроули звенит каждый нерв. – О, – бормочет ему на ухо Азирафель, – о, мой дорогой, о… – и Кроули приходится скрипеть зубами, чтобы просто не подхватить своего ангела (а он может – мышцы, натренированные на управлении винодельческим оборудованием, это не шутка, хотя Кроули и говорили, что он похож на трубочиста, – но Азирафель всегда нервничает, когда он так делает) и отнести его на улицу и наверх в их спальню. Однако это, наверное, невежливо, а Азирафель умеет делать намеки, когда ему этого хочется, поэтому Кроули просто обнимает его в ответ и ждет. – Итак, Кроули, – говорит Азирафель, когда они наконец расходятся, причем таким голосом, который показывает, что он спланировал эту речь, и сейчас что-то произойдет, а Кроули нужно просто держаться и пытаться справиться с этим. Он уже чувствует, как краснеет его лицо, потому что его собственная плоть – чертов предатель, когда речь идет об Азирафеле, и это никогда не будет справедливо, но – это то, что есть. Совершенно смущенный, Кроули поворачивается, чтобы посмотреть на своего ангела. – Я думаю, что это... для тебя. – Азирафель тянется в один из внутренних карманов своей нелепой дурацкой куртки, и Кроули приходится дважды закатить глаза, чтобы донести свою мысль. У Азирафеля есть такая вещь – она частично шинель, частично пиджак, а может быть, пытается быть блейзером и совершенно слишком цвета хаки, и Кроули не понимает, какое предыдущее десятилетие выдало эту одежку за что-то модное, но ему хочется, чтобы кто-нибудь из них сейчас же забрал его обратно, пожалуйста. Кроули закатывает глаза – дважды – но Азирафель только терпеливо ждет. В итоге Кроули сдается. – В чем дело, ангел? – спрашивает он, прислонившись к барной стойке и пытаясь вспомнить те времена, когда клиенты считали его крутым и неприступным. – Взгляни, – мягко повторяет Азирафель, протягивая листок бумаги. – Это для тебя. Кроули словно в тумане берет листок и пару минут просто не может сообразить, как вообще это читать. Имя, адрес – их общий адрес – название банка, пустые строки, текст. Нули. Там до хрена нулей. В углу – имя Азирафеля, на основной строке – имя Кроули, и все эти нули уставились на его разноцветные глаза, как будто когда-нибудь все это обретет смысл. – Быть не может, – наконец говорит Кроули и, вынырнув из оцепенения, протягивает чек обратно Азирафелю. – Что, чёрт побери, это такое, ангел? И наконец лицо Азирафеля расплывается в улыбке – она согревает, как тепло от плиты: пряная, обволакивающая, домашняя. Эта улыбка – как очаг, как дом, как сотни вещей, о которых Кроули и не задумывался до встречи с Азирафелем. – Итак, опираясь на успех его предыдущей книги, – начинает Уорлок… и с каких это пор он здесь? Кроули даже не заметил, как он появился. Рука Уорлока обнимает Адама за талию, пальцы небрежно зацеплены за шлёвку его джинсов. Он выглядит на редкость расслабленным. Кроули моргает. – Мы получили достаточно оснований, чтобы выдвинуть более веский аргумент в пользу его второй книги. Кроули оглядывается на Азирафеля, потому что это уже слишком, а Азирафель просто снова указывает на чек. – Это мой аванс, дорогой, – говорит ему Азирафель. – За вторую книгу. И поскольку первая удовлетворила большинство моих потребностей, что ж. – Он сглатывает. – Никакого давления, конечно, но... Я бы хотел вложить это в Ecdyses, дорогой, если ты... – Еще одна пауза. – Если ты мне позволишь. Кроули застыл. Не потому, что что-то плохо – просто весь он перегружен до последней молекулы: в голосе Азирафеля прозвучало столько всего, чего он ждал чертовски долго, и… это много. Господи боже, это действительно до хера много цифр. – Я, э-э… – начинает Кроули, вполне осознавая, что звучит не как уважаемый владелец респектабельной винодельни. – Слушай. – Он тянется вперед, притягивает Азирафеля к себе и включает свое личное правило уединения. – Ангел, Иисусе, что за хуйня, ты точно уверен? – Кроули, – говорит Азирафель, улыбаясь. Между ними плавает несколько нулей, и они покроют те крошечные ростки в северо-восточном углу; покроют стоимость маленьких прочных трубок, которые им придется носить, пока они не станут достаточно крепкими, чтобы выдержать шпалеру. Они покроют гораздо больше; они покроют годы. – Потрать их на свои лозы и будь счастлив. Эти деньги твои. Я уверен. – Не мои, – бормочет Кроули, ошеломленный и счастливый. – Наши, ангел. Наши. К тому времени, когда Кроули снова может соображать, клиенты уже ушли, и он понимает, что все уже здесь, поэтому они закрываются пораньше, чтобы немного отпраздновать. Именно на этой импровизированной вечеринке Кроули узнает, что это вовсе не было каким-то спонтанным шагом: Азирафель и Уорлок работали с ЭТИМИ, Анафемой и Ньютом, чтобы убедиться, что доля Азирафеля признана долей Кроули, и что их доли связаны вместе множеством тонких способов, которые Кроули на самом деле считает гениальными, но не собирается произносить вслух. Это делает Азирафеля партнером в бизнесе – нулей действительно много, – и остальные инвесторы рады такому раскладу. Анафема заявляет, что за все акции в мире она не стала бы фактическим партнером Кроули в этой заварушке, а Ньют только смеется и продолжает накладывать печенье на тарелки. Сам факт, что Азирафель все это – как всегда – заранее продумал, выбивает Кроули из колеи. Его захлестывает чувство преданности, ошеломления, нежности. У него просто нет слов – ни для того, что делает Азирафель, ни для того, что он только что сделал. Это по-настоящему значимый шаг. Книга «Старые лозы» промчалась по нескольким спискам бестселлеров – не на первом месте, но всегда на неожиданно верхней позиции, кочуя от мемуаров к романтике, от документальной литературы к кулинарии – и ее успех был впечатляющим, если учесть необычный способ ее создания и распространения; история нашла свою нишу, и, как ни удивительно, многие читатели узнали себя в насыщенном тексте и подробном рассказе о человеке, нашедшем свое истинное призвание в зрелом возрасте.​​​​​​​​​​​​​​​​ И все же – вот Азирафель, предлагающий Кроули все, что из этого вытекает. И повторяет это снова и снова, до тех пор, пока об этом не узнает столько людей, что отыграть назад уже будет невозможно. Кроули пьянеет от счастья, ликует, ему хочется кричать о своем восторге на весь свет. В какой-то момент он отводит Азирафеля в кабинет – тот самый, который теперь почти не используется, – потому что ему нужно перепроверить. Перепроверить дважды. Услышать от Азирафеля это еще сорок миллионов раз. – Ты ведь понимаешь, что это значит, ангел, – говорит Кроули, стараясь выглядеть внушительно, хотя идиотская улыбка, которую он ощущает у себя на лице, скорее всего все портит. Азирафель смотрит на него сквозь светлые ресницы – с той напускной беспечностью, которую последние месяцы использовал исключительно в своих интересах. Кроули безнадежно слаб перед этим взглядом, и Азирафель прекрасно это знает – впрочем, Кроули едва ли может возражать, ведь он каждый раз замирает от восторга, когда удается дать Азирафелю то, чего тот хочет. – Правда? – спрашивает тот с улыбкой, от которой у Кроули перехватывает дыхание. – Значит, ты застрял здесь со мной, – произносит Кроули, и голос его внезапно становится хриплым. (Это значит гораздо больше, но пока он не готов говорить об этом вслух). – Ты застрял со всеми нами, ангел. Ты уверен? Улыбка Азирафеля расцветает на его лице подобно рассвету. Он тянется к щеке Кроули – прямо посреди офиса! – и вздыхает с невыносимым довольством: – Абсолютно уверен, мой дорогой. Кроули наклоняется поцеловать его – раз, другой. У него никогда не было партнера – равного, который пришел бы со своими взглядами и знаниями, готового до конца дней любовно и упрямо спорить об управлении этим сумасшедшим местом. – Нет, – бормочет Кроули спустя пять минут, уже порядком сбитый с толку. – Мы не будем трахаться в моем офисе в первый раз, пока весь наш Совет директоров все еще снаружи нажирается моим – нашим – резервом. – Вот незадача, – отвечает Азирафель, и лучше не скажешь. То, что Азирафель теперь часть команды Ecdyses – это только начало. Кроули дал себе, ну, дал обещание, и при этом поставил пару условий, которые должны быть выполнены, прежде чем он даст волю своим, ээ, более импульсивным порывам с Азирафелем. Он никогда особо не переживал, что все будет плохо, но иногда даже два хороших человека не могут ужиться друг с другом, поэтому он заставил себя... не останавливаться, нет, не совсем так. Замедлиться. Кроули все еще беспокоится о том, что идет слишком быстро для своего ангела. Последнее, что он хочет сделать – когда между ними столько всего хорошего, – это перепрыгнуть через любую преграду. Он не хочет ничего перепрыгивать. Просто нормальная, Азирафелевская ходьба. Это звучит так неуклюже и глупо: ряд контрольных точек; коридор из ориентировочно открытых дверей. Мозг Кроули – сложная масса, сплошное чертово месиво из лоз и мусора; не стоит ожидать, что у него когда-нибудь появится четкая мысль. Но есть что-то. Всегда есть что-то, чего он хочет. Кроули всегда ждет Азирафеля. Его глупое сердце в такие моменты бьется стремительно, как крылья колибри, и каждая частичка его существа вторит этому биению. С самого начала он знал, что Азирафель – размеренный и основательный, а несколько месяцев совместной жизни лишь укрепили эту истину. Азирафель – словно заземляющий провод; Кроули – статическое электричество. Поэтому с той самой ночи, когда Азирафель позвонил, чтобы сказать, что хочет вернуться домой, он твердил себе, что нужно дождаться знака – любого знака – что Азирафелю достаточно уютно в их общей жизни, чтобы задуматься о... некоторых вещах. Кроули никогда – ни единого раза – не усомнился в преданности Азирафеля. Но он также понимает, что чувство комфорта нельзя вызвать насильно. Он знает, что Азирафель никогда прежде не делал ничего подобного, и даже когда кажется, что ты полностью готов к переменам, требуется время, чтобы действительно созреть для них и ощутить внутреннюю гармонию. Поэтому Кроули терпеливо ждал, наблюдая и радуясь каждому маленькому шагу Азирафеля к тому, чтобы сделать этот дом по-настоящему своим.​​​​​​​​​​​​​​​​ Потому что, если честно, Кроули хотел сделать это с августа прошлого года. Он бросает последний взгляд на кольцо – сверкающее белое и розовое золото, сплетенные друг с другом, словно виноградные лозы – а затем оставляет коробочку на подушке Азирафеля. Он найдет его, когда они вернутся домой вечером, и тогда – теперь, когда Азирафель хочет стать партнером, стать частью этого места, которое так давно спасло Кроули – тогда Кроули сможет спросить его, здесь, в уединении их спальни. Их спальни. Кроули не сможет думать об этом как о чем-то другом, никогда; ему потребовалось так много времени, чтобы открыться; понять, что это пространство никогда не будет принадлежать никому, кроме Азирафеля. Не то чтобы он хотел, чтобы здесь был кто-то другой. В этом, собственно, весь смысл истории с кольцом. Кроули бросает еще один взгляд на маленькую коробочку, а затем направляется обратно в дегустационный зал. Азирафель смеется над чем-то, что сказал Ньют, когда Кроули возвращается; щеки его ангела почти пунцовые от радости и вина. Кроули подталкивает Азирафеля локтем, а тот обхватывает его за талию, даже не задумываясь; это инстинктивное движение, и Кроули прислоняется к Азирафелю. Он так счастлив, что готов звенеть от радости. Он обводит взглядом дегустационный зал. Адам и Уорлок, держась за руки, достают Брайана; Уэнслидейл и Пеппер, похоже, о чем-то спорят с Анафемой, и Кроули не может понять, кто из них проигрывает. Дегустационный зал залит светом солнца, только-только начинающего клониться к закату; даже воздух кажется золотистым и теплым на вкус. Кроули впервые за долгое время думает о Ней. Ему интересно, представляла ли Она, что в итоге подарила ему, этому никчемному дальнему родственнику, которому просто завещала виноградник; ему интересно, о чем Она думала, когда вписывала эту строчку в свое завещание. Он вспоминает себя двенадцать лет назад: измученного и одинокого, смотрящего на тринадцать акров виноградников и ни разу не пробовавшего грязи, ни разу. Он потратил годы, задаваясь вопросом, почему получил этот второй шанс, и годы, боясь, что что-то отнимет его. И дело не в том, что... не в том, что он перестанет кричать на Petite Syrah, устраивать истерики во время дождя и обзывать Chardonnay, верно? Он все еще остается тем запутанным клубком тревоги и потребности во многих отношениях. Но... Рука Азирафеля крепко обхватывает его, и Кроули оглядывается. Азирафель, А.З. Фелл, самый прекрасный человек на свете: он смотрит на Кроули так, будто это он повесил солнце на небо. И его семья – их семья, если использовать этот ужасающий термин, хотя, возможно, это самая странная гребаная семья, которая когда-либо существовала – они здесь, они счастливы, и виноградник принадлежит им. – Пенни за твои мысли?​​​​​​​​​​​​​​​​ – По крайней мере, стоит десяти, – говорит ему Кроули и беспомощно ухмыляется в ответ на то, как Азирафелю достаточно лишь приподнять бровь в ответ, чтобы донести до него свою мысль. – Тогда подлей для размышлений, – говорит Азирафель и тянется за своим бокалом, который Кроули рассеянно осушил, погрузившись в размышления. – Я просто... – начинает Кроули, и у него нет слов, чтобы объяснить это. Все это – любое из этого – каковы были шансы, что это произойдет? Как кто-то вроде него оказался в таком месте? – Хм. Я... Ну, знаешь… Спасибо, думает Кроули, вспоминая о Ней. Спасибо где бы ни отдыхала Ее душа. – Просто люблю тебя, ангел, – мягко говорит он и целует Азирафеля.​​​​​​​​​​​​​​​​ Конец Примечание. Дорогие читатели! Мы невероятно рады, что вы были с нами, с этой историей, с ее героями. Со многими из вас мы стали друзьями, с которыми вместе узнавали «Мой сахарный малыш – это шедевр», «Найди свой свет», и вот теперь – «Старые лозы». Какие-то из переведенных историй глубже и сложнее, какие-то могут быть чуть более легкими, но все они, на наш взгляд, прекрасны и любимы, как своими создателями, так и нами 😄 Будем очень рады видеть вас снова среди читателей наших новых переводов. Анонс: «Прошёл почти год с тех пор, как Азирафель вернулся на Небеса, когда внезапно невидимая нить, связывавшая его с Кроули, оборвалась. Вместе с ней исчез и сам ангел, не оставив следа. Демон остаётся скорбеть, ощущая не только отсутствие Азирафеля, но и пустоту там, где раньше чувствовалась их шеститысячелетняя связь. Когда Кроули, наконец, начинает двигаться дальше, он случайно встречает ангела в библиотеке. Но Азирафель не помнит ни своей ангельской сущности, ни Кроули…»