Старые лозы

Азирафель у себя дома. После шести месяцев, проведенных вдали, здесь так много всего, чего ему не хватало. Это его стены и его комнаты, его вещи и воспоминания; это его дом, здесь он в безопасности. Он испытывает почти ошеломляющее чувство облегчения, глядя на книжные полки и видя названия только тех книг, что выбрал сам: книги-друзья, знакомые и почти до слёз родные. Разномастные полки Трейси, вероятно, были не только ее заслугой, но и всех тех многочисленных гостей, что проходили через такой уютный съемный дом. Азирафель, конечно, не торопился и прочёл самые любопытные, но эти книги – его. Все в этой квартире несет на себе следы его присутствия. Он здесь прижился. Ковер знает его шаги, краны и дверные ручки словно помнят его руки. Это было его пространство, а для Азирафеля это не просто стены и книги — это опора, середина мира, источник покоя. Здесь зарождался внутренний свет. Дом знал его – и он знал дом. Он оставляет чемоданы в прихожей и медленно проходит внутрь, стараясь дать себе время осмыслить возвращение, прежде чем придется думать о чем-то еще. Вот его гостиная – или салон, в зависимости от того, как лучше звучит в конкретный день. Одна стена полностью занята книжными полками. Здесь же стоят удобный диван, двухместное кресло и пара одинаковых кресел, расставленных под идеальным углом для неспешной беседы. Азирафель протягивает руку и касается обивки одного из них. Эти кресла когда-то он заказывал специально: сам выбирал ткань, дерево и гвоздики, сам определил форму. Тогда они казались ему настоящими шедеврами – удачным сочетанием эстетики и комфорта, предметом, на котором всегда приятно сидеть. Ткань мягкая и прочная, а узор – вне времени. За этой комнатой – коридор, откуда можно пройти в спальню, кабинет, а также на кухню и в столовую. Все кажется почти незнакомым после стольких недель, проведенных на просторной вилле. Кухня хорошая, и вполне соответствует его кулинарным нуждам, а то, что считается здесь столовой, – это открытая зона рядом, где умещается узкий стол на четверых. Нет ни отдельного уголка для завтраков, ни большого обеденного стола на четырнадцать человек – и это одновременно утешает и немного выбивает из равновесия. Это просто его кухня, где он не раз пытался (и не слишком удачно) приготовить приличное карри, где он может сварить яйцо, заварить чай и обычно справляется с рисом, если рисоварка в хорошем настроении. Кухня куда меньше, чем в доме Трейси – и гораздо разумнее устроена. Здесь нет модной капсульной кофемашины, с которой Кроули борется по утрам, пока не приведёт себя в чувство чашкой кофе. Кабинет, он же рабочий офис, формально считается второй спальней Азирафеля, но кому, как не ему, знать – гостевая комната в собственном доме ему не нужна. Зато жизненно необходимо пространство для работы. Стены закрыты книжными полками – разномастными, из разных пород дерева, с непохожими узорами, собранными за годы на распродажах и небольших аукционах. Азирафель втайне гордится тем, как они, технически составляя единое целое, сохраняют свою индивидуальность. Разные стили сплетаются в гармонию даже в этом ограниченном пространстве. Лишь около окна стены пустые – там располагается его рабочий стол. Именно здесь проходит большая часть его жизни в Лос-Анджелесе. Знакомая обстановка отзывается в нем странным диссонансом – возвращение вроде бы приносит облегчение, но в то же время рождает что-то неуловимо тревожное. Он опускается в кресло, кладет руки на клавиатуру. Этот жест, по крайней мере, кажется правильным. Монитор все еще усеян заметками – маленькими напоминаниями о работе, от которых теперь сжимается сердце. «Держи предложения короткими!» и «Не больше трех точек с запятой на статью!». Рядом россыпь восклицательных знаков и фамильярное «Старина!» – все это слова Габриэля, выхваченные из разговоров и писем, которые Азирафель когда-то бережно перенес на яркие стикеры и расклеил перед собой. Но сейчас, сидя здесь, он видит их в новом свете. Прежде они были законом, стандартом, формировавшим его работу. Но чем они были на самом деле для него? Он морщится, перечитывая их, но внутри себя обнаруживает нечто новое, выкристаллизовавшееся за последние полгода. И медленно выдыхает. Больше этого не будет, осознает он. Рука тянется к стикеру с надписью «Три комплимента на каждую критику!», замирает над ним. Это правила Габриэля, наставления Сандальфона – но теперь Азирафель свободен. Внезапная волна ярости накрывает его: он срывает их все, без разбора, отшвыривает прочь, и листки кружатся в воздухе, падая на пол увядшими цветами. Дыхание у него тяжелое, слишком тяжелое для такого простого действия. Этот переход будет мучительным, понимает он. И закрывает лицо ладонями, пытаясь сдержать подступающие рыдания.​​​​​​​​​​​​​​​​ Через три дня ему звонит Уорлок. Азирафель проводит эти три дня, медленно распаковывая вещи. Почти с каждым предметом одежды связаны воспоминания о Кроули, и каждое из них замедляет процесс. Синий жилет, который был на нем в тот день, когда Кроули случайно плеснул на него джином, а он, смеясь, стянул жилет с себя. Клетчатая рубашка, в которой он был, когда они ходили есть креветки, и которую он заляпал коктейльным соусом. Те самые нелепые джинсы, в которых он приехал на виноградник, прекрасно зная, как ужасно они на нем сидят, но ему было все равно, пока Кроули смотрел на него с другого ряда виноградных лоз. Он скучает по Кроули. Он знал, что будет скучать, но все равно оказался к этому не готов. Время от времени воспоминания накатывают с такой силой, что Азирафель вздрагивает в своей спальне, ощущая, как по коже пробегает холод. Когда же он достает рубашку, в которой был в ту ночь, когда они впервые занялись любовью, и вспоминает, как ловкие пальцы Кроули снимали ее, Азирафель вынужден сесть. Мысли о Кроули странным эхом отдаются в этом пространстве, которое должно принадлежать только ему, и все же… теперь не совсем. Какая-то часть Азирафеля стала частью Кроули, или Кроули стал частью него – или и то, и другое сразу, – и эта часть сейчас отсутствует. Исчезла, затаилась. Азирафель вспоминает, как Кроули рассказывал о том, что будет дальше, после сбора урожая; как они дадут листьям опасть и удобрить почву вдоль каждого ряда, восполняя то, что взяли у лоз вместе с урожаем. Он называл это пробуждением корней – периодом, когда виноградные лозы выглядят мертвыми, будто они заснули на всю зиму, но на самом деле под землей происходит главное: корни разрастаются, расползаются в прохладной земле, чтобы весной напитать новые ростки. Азирафель думает об этом. О росте, который никто не видит. О том, что сейчас кажется покоем, но на самом деле является чем-то иным. Азирафель осознает, что уже некоторое время воспринимает корни, как метафору – он ведь, в конце концов, сам читает свои тексты, – но это сравнение и впрямь кажется уместным. В Лос-Анджелесе не так уж холодно, но та его часть, которая так тесно переплелась с Кроули и его суматошной жизнью, словно ушла в спячку. И Азирафель может лишь надеяться, что они оба пускают корни, осваивая землю, которую смогут найти вокруг себя, укрепляясь на местах и, возможно, друг на друге. Иногда страхи напевают ему в темноте ночи, когда он лежит, свернувшись калачиком в своей настоящей постели, полусонный и слишком уставший, чтобы сопротивляться мыслям. В такие моменты становится легче представить, что Кроули – великолепный, потрясающий, блестяще остроумный Кроули – потеряет к нему интерес, когда его винодельня вступит в следующий важный этап. Днем, когда они разговаривают и переписываются, кажется, что Кроули все еще рядом. Но ночью удержать это ощущение гораздо сложнее. Хотя, честно говоря, он пробыл дома всего три чертовых дня. Ради всего святого, он, возможно, все еще переживает культурный шок. Как бы то ни было, через три дня звонит Уорлок. – Я выбил бо́льшую часть, – говорит Уорлок, – и думаю, тебе понравится то, к чему мы в итоге пришли. Они встречаются в офисе Уорлока. У него прекрасная квартира, расположенная в другом районе города, совсем не там, где живет Азирафель. Модное, современное пространство, которое словно говорит: у Уорлока есть деньги. Его офис – это небольшой угол отделенный от просторной гостиной, куда сквозь окна от пола до потолка льется яркий солнечный свет. Азирафелю это место знакомо почти так же, как его собственный кабинет, ведь вся работа Уорлока заключается в том, чтобы разбираться с его делами. Азирафель провел здесь немало времени. Уорлок пьет кофе так, будто умирает от жажды, а его волосы, все еще влажные, оставляют темные полосы на вороте футболки. Азирафель принес булочки, и они медленно их ковыряют, пока Уорлок выбирает нужные файлы. Какой впечатляющий компьютер, думает Азирафель: два сенсорных монитора, клавиатура, светящаяся тем цветом, который понравится хозяину. – Есть несколько вариантов, но думаю, этот тебе понравится больше всего, – говорит Уорлок, поворачивая один из экранов так, чтобы они оба могли видеть, и беря в руку свою странно выглядящую мышь. На ней, кажется, минимум шесть дополнительных кнопок, растущих, как бородавки, и она тоже светится – ярким прозрачным синим. – Думаю, лучший ход – позиционировать тебя как подрядчика. Азирафель хмыкает и откусывает кусочек булочки с малиной. – И в чем отличие? – Сейчас ты наемный работник, – объясняет Уорлок. – А это значит, что ты полностью находишься под управлением FTA. Ты должен соответствовать их ожиданиям, подчиняться их правилам. И поскольку Калифорния – штат, где работают по собственному желанию, тебя могут уволить в любой момент, без объяснения причин. Он ухмыляется, слегка лукаво. – Учти, обычно они этого не делают – из-за адвокатов и агентов вроде меня, которые любят встревать в дела о несправедливом увольнении. Но технически такие риски есть. Азирафель откусывает еще кусочек. Ему и в голову не придет позволить FTA уволить себя – он сам уволится задолго до того, как до этого дойдет. – Как подрядчик, ты будешь считаться самозанятым. Ты предлагаешь свои услуги FTA, но условия контракта будут скорее твоими, чем их. Ты сможешь вести свой блог в собственном пространстве, а с FTA мы будем заключать контракты на определенные проекты, в которых у тебя будет гораздо больше свободы, чем сейчас. Азирафель поднимает взгляд. Уорлок смотрит на него и улыбается. Азирафель вдруг понимает: Уорлок тоже вырос. Его собственные корни пробиваются наружу. – Это решает проблему твоего блога, – продолжает Уорлок. – Мы угрожаем забрать его обратно, а если они все же хотят разместить его у себя, то устанавливаем новые правила. Тогда книга станет нашим совместным проектом, как и любые другие дополнительные издания, маршруты путешествий или будущие идеи. Азирафель отпивает чай, размышляя. Первая мысль – это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Где-то должен быть подвох, потому что это почти все, чего он хочет: достаточно свободы, чтобы оставаться самим собой, чтобы люди читали именно его слова, но при этом достаточно связей с медиарынком, чтобы не потерять возможности. Он не хочет просто вернуться к блогу в одиночку – он хочет сохранить все лучшее из этих деловых отношений, увидеть, куда талант может привести его при поддержке FTA. Но прежде всего он хочет вернуть частицу себя. Когда он снова поднимает глаза, Уорлок ухмыляется. – Тебе нравится, – говорит он. – Ты и правда доволен. Я вижу. Азирафель хмыкает. – Я еще ничего не сказал, дорогой мальчик, – чопорно отвечает он, и ухмылка Уорлока становится еще шире. – Нет, ты сказал, – возражает Уорлок. – И теперь тебя легче читать, когда ты больше не прячешь каждую свою мысль за этим ужасным нейтральным лицом. – Прошу прощения? – картинно возмущается Азирафель. – Раньше это выглядело так, будто ты пил прокисшее молоко, но был слишком вежлив, чтобы кому-то об этом сказать, – сообщает ему Уорлок. – Постоянно. – Что ж, – Азирафель делает вид, что не слышал последнего замечания, – ты прав, нелепый человек. Мне это нравится. Ты уверен, что это… реально? Ухмылка Уорлока становится кривой. – Жаль, что я не подумал об этом несколько лет назад, Аз. Азирафель улыбается и протягивает руку, мягко похлопывая его по кисти. – Мой дорогой мальчик, – говорит он, – без тебя я не двинулся бы никуда. Не вини себя. Это я… прятался. Уорлок пожимает плечами. – Ты был хорош в этом, – откровенно признается он. – Я потратил немало времени, пытаясь понять, чего ты на самом деле хочешь, потому что мне казалось, что я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы предположить: твоя мечта – это не склоняться перед корпоративными стандартами. Но трудно быть уверенным, когда твой босс… – …когда твой босс врет самому себе, – тихо заканчивает Азирафель. И вот, все сказано. Они с Уорлоком всегда хорошо понимали друг друга на подсознательном уровне – иначе не смогли бы работать вместе так долго. Им не нужны извинения или душевные разговоры, но это – это нужно было произнести вслух. – Все в порядке, – Уорлок пожимает плечами с такой непринужденностью, что это больше похоже на жест Кроули. – Теперь все ясно. Просто признай, что тебе это нравится, и давай разберем детали. – Завтра я встречаюсь с Габриэлем, – говорит Азирафель Кроули. Они созваниваются, когда получается, потому что у Азирафеля все еще куча дел, а Кроули с рассвета и до заката занят сбором урожая, его дни проходят в проверке, дроблении и бочковании вин, уходе за лозами и управлении командой. Сегодня Азирафель застал его около четырех дня – как раз перед тем, как Кроули отправится кормить своих работников и призывать их к порядку. Он слышит, как Кроули фыркает. – Уверен, ты приятно проведешь время. – Честно говоря, – Азирафель качает головой, даже если Кроули не видит, – я почти покончил с гневом. Думаю, мы должны быть в состоянии провести спокойный разговор без лишнего напряжения. И Уорлок будет там. – Не уверен, что тебе стоит это делать, – замечает Кроули. – Пусть Уорлок впишет в твой контракт, что ты заслужил пятнадцать минут на крик, пока Габриэлю затыкают рот кляпом. Азирафель хихикает. – Уорлок бы предложил сразу удар по лицу, предполагаю. – Отлично, – быстро говорит Кроули, – зарезервируй один за мной, ангел. Голос Кроули по телефону звучит немного странно. Все привычные Азирафелю нотки на месте, но они приглушены электроникой; частоты, которые он знал и помнил, звучат теперь с меньшей амплитудой. Это словно аудиофильтр, мешающий ему почувствовать Кроули по-настоящему. Боже, как же он скучает по нему… – Как урожай? Кроули вздыхает – выжатый, усталый. Даже по телефону слышно, как он измотан. – Chardonnay готов, Syrah тоже. С Zinfandel почти покончено, осталось совсем немного. Все в основном спрессовано и в резервуарах. В основном. Бедняга. Он говорит так устало, будто не спал несколько дней. Азирафель вспоминает первые дни сбора урожая – как уносил заторможенного, едва державшегося на ногах Кроули в постель, как устраивался рядом, обнимая его усталое, расслабленное тело. – Не забывай заботиться о себе, – мягко говорит он. В ответ слышит лишь тихое фырканье. – Лучше бы ты заботился обо мне, – тихо замечает Кроули. А затем: – Черт. Извини. Азирафеля накрывает волной тоски, грудь сжимается словно от внутреннего спазма. – Нет, не извиняйся, – отвечает он, голос чуть дрожит. – Я бы… я бы был там, если бы… если бы… Он чувствует, как на глаза наворачиваются слезы. Это нелепо. Они оба знают, что так нужно. Но необходимость не означает, что им это должно нравиться. – Я знаю, – говорит Кроули, голос его странно жесткий, словно он пытается не дать эмоциям прорваться наружу. – Я бы уложил тебя в постель, если бы мог, – говорит Азирафель, стараясь подбодрить. На этот раз его голос более стабилен. – Уверен, Анафема сможет позаботиться об этом хотя бы на одну ночь. – Ха, – фыркает Кроули. – Анафема ушла отдыхать после тридцати семи часов без сна, организовывая бригаду на Pinot. Она уже говорила на всех языках, ангел. – Просто, – начинает Азирафель, немного смущенно, – представь, что я рядом, дорогой. Поспи немного. Кроули на мгновение замолкает, а затем издает один из своих ошеломленных звуков, прежде чем наконец выдохнуть: – Я всегда представляю, будто ты здесь, со мной, ангел... Спокойной ночи. Азирафель замирает, потрясенный такой неожиданной откровенностью, и еще долго не решается положить трубку. Сердце Азирафеля бьется чуть неровно, когда он видит Габриэля и Майкл, сидящих за дальним концом стола. Он замирает буквально на секунду, прежде чем войти в комнату и занять свое место. И нет, он не должен больше нервничать, и не обязан соответствовать их ожиданиям. Он вспоминает, как Кроули весь день слал ему сообщения, настаивая, что Габриэлю нужно как следует врезать, и чувствует, что плечи чуть расправляются. Уорлок садится рядом, кивая обоим в знак приветствия. – Мы ознакомились с твоим предложением, – первой заговорила Майкл. На этот раз ее голос звучит дружелюбно, а когда их взгляды встречаются, она даже дарит Азирафелю едва заметную улыбку. Это помогает. – У нас есть пара поправок, которые мы хотели бы внести, но в целом мы готовы принять условия. Вот оно. Азирафель получает то, чего хотел. Но смысл пока не доходит до него – всего лишь слова, звуковые колебания в ушах, не несущие реального веса. Он готов к тому, что все изменится в следующую секунду; часть его все еще ждет, что Габриэль вмешается, проглотит эти слова целиком и сделает вид, будто их никогда не было. – Отлично, – говорит Уорлок, ухмыляясь. – Тогда давай посмотрим на эти поправки? Габриэль пододвигает ему папку. Он еще ни разу не посмотрел на Азирафеля, и в этой напряженной, странно скованной позе есть что-то неестественное. Азирафель почти жалеет его. Почти. Молчаливый Габриэль выглядит неправильным, но, с другой стороны, Азирафель сам молчал слишком долго. Может, теперь очередь Габриэля. Уорлок медленно листает папку, что-то напевая себе под нос и постукивая по отмеченным красным пунктам. Майкл прочищает горло, и Азирафель поднимает глаза, чуть вздрогнув. – Ты хорошо выглядишь, – говорит она. Странно сидеть здесь, напротив двух своих бывших… начальников?… и не чувствовать себя провинившимся школьником, вызванным к директору. – Спасибо, – удивленно отвечает он. – Есть ли, – мягко спрашивает Майкл, – что-то, что ты хотел бы сказать? Ох. Азирафель переводит взгляд на Габриэля. Тот сидит с неловко сложенными на коленях руками, избегая смотреть в глаза. Затем Майкл слегка раскрывает ладонь, приглашая Азирафеля говорить. Есть ли у него что сказать? Боже правый. Годы скапливаются у него в горле, сдавливают, душат. Электронные письма, редакторские правки, способы, которыми он позволил загнать себя в угол… Кроули, поселившийся в его сознании, уже надрывается от крика. Азирафель на мгновение смыкает веки, пытаясь усмирить этот внутренний шторм. Ему есть что сказать – хватило бы на целый том. Почти все эти мысли уже таятся между строк его рассказов. Но та часть его души, что сплелась с Кроули, – та, что дремлет, та, что звенит в нем богатством Zinfandel и терпкостью Sauvignon, та, что замирала перед виноградниками с мыслью: Мы дома, – теперь расправляет крылья. Это и есть его будущее. Будущее, которое он осознанно выбирает для себя. И в этом будущем есть точка опоры, есть сердцевина, которую он поклялся сохранить. Но слова должны быть произнесены. Здесь, на расшатанных петлях, все еще болтается приоткрытая дверь. И он намерен захлопнуть ее – мягко, но решительно. – Габриэль, – его голос звучит ровно. Габриэль поднимает взгляд. В его потускневших глазах застыло напряжение, исказившее все лицо. – Полагаю, это стало поучительным опытом для каждого из нас, – в голосе Азирафеля проскальзывает мягкость. Габриэль вздрагивает от неожиданности. – Ты сыграл важную роль в моей жизни, – продолжает Азирафель. Эти слова должны прозвучать. Но без злости. – Наше сотрудничество оказалось далеким от идеала, и я растерял себя по пути, пытаясь соответствовать образу, который создали для меня ты и компания. Он замолкает, давая словам раствориться в тишине. Это чувствуется как блаженное освобождение – словно сбросить тесные туфли после бесконечного дня или сделать первый глоток роскошного Cabernet Sauvignon в сумерках. – Но я сам позволил этому случиться, – добавляет он, замечая, как дергается уголок рта Габриэля. – Часть вины лежит и на мне. Мне потребовалось время, чтобы понять, как глубоко я себя закопал. Азирафель втягивает воздух. И выдыхает все разом – годы токсичных отношений, бесконечное молчание, ту тесную клетку, которую сам для себя выстроил.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Ты ещё и не особенно хорошо ко мне относился, — добавляет он, в голосе звучит лёгкий упрёк. – Хотя, думаю, тебе казалось, что это нормально. Но далеко не все смотрят на жизнь так, как ты, Габриэль. Азирафель бросает взгляд в сторону. Голова Уорлока все еще опущена, он сосредоточенно корпит над бумагами, но уголки его губ предательски дернулись в улыбке. – Может быть, – продолжает Азирафель, – может быть, мы оба вынесем из этого что-то для себя. Не думаю, что мы когда-нибудь снова будем работать вместе, но я не желаю тебе зла, Габриэль. – Он делает еще один вздох, на этот раз почти рваный. – Я прощаю тебя. И разве это не так? Он мог бы кричать, мог бы разрыдаться – но что это изменит? Гораздо лучше просто сказать свое слово и тихо закрыть дверь. По напряженному молчанию в комнате Азирафель чувствует – Габриэля уже назначили виновным в его уходе. И этого достаточно. Удар по самолюбию окажется болезненнее любых слов, что мог бы произнести Азирафель. Когда он поднимает глаза, то ловит на себе изменившийся взгляд Майкл. Ее лицо остается непроницаемой маской, но глаза... глаза смотрят иначе, словно впервые по-настоящему его видят. Габриэль вновь опускает взгляд на свои руки, безвольно сложенные на коленях. – По-моему, неплохо выглядит, – уверенно разрезает тишину голос Уорлока. – Мы принимаем. – Вот и все, – выдыхает Азирафель, и тянется за бокалом. Он откупорил Pinot, чтобы отметить конец прежней жизни и первый шаг по новому пути. – Все равно я считаю, что стоило ему врезать, ангел. Кроули зевает, уверяя, что уже в постели и намерен проспать остаток дня, как только они закончат разговор. – Как ты себя чувствуешь? – Чувствую... – Азирафель замирает. Как облечь это в слова? Внутри что-то трепещет, но определения ускользают. Пальцы сами тянутся к клавиатуре. – Это похоже на тот момент, когда я впервые вошел в Ecdyses, – наконец произносит он. – Будто что-то внутри меня, долго спавшее или потерянное, вдруг... проснулось, нашлось… На другом конце линии повисает тяжелое молчание. Азирафель осознает, что, возможно, сказал лишнее. – Я имею в виду, – торопливо добавляет он, спотыкаясь о слова. – Ты же знаешь мое отношение к Винной стране. – Ангел, – бормочет Кроули. Его голос тонет в динамике, размытый дремой.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Ну, – тихо говорит Азирафель спустя еще мгновение. – Это правда, Кроули. В трубке раздается невнятное, сонное бурчание. Затем Кроули добавляет: – Я слишком устал, чтобы разбираться с тобой сейчас, ангел. – Спи, – говорит Азирафель, глупо улыбаясь. – Я скучаю по тебе, дорогой. – Скучаю, – бормочет Кроули. Азирафель слышит, как он перекатывается на постели, вздыхая. – Люблю тебя, ангел. Спокойной ночи. В комнате становится очень тихо. Азирафель смотрит на телефон. Уже второй раз за неделю Кроули прощается с ним так. А вот Азирафель никогда не говорил этого. Несмотря на весь пережитый хаос, слезы, несмотря на то, что он чувствует, когда держит Кроули в объятиях, – он так и не сказал этих слов. Не то чтобы он не знал, что любит Кроули. Конечно, знал. Он осознал это несколько месяцев назад. Это никогда не было тайной, которую он пытался скрыть от себя. Он просто… хранил это. Берег, как драгоценный камень, ожидая подходящего момента, чтобы преподнести его как сюрприз. А теперь Кроули, измученно и просто бормочет правду. Азирафель закрывает глаза. Позволяет себе почувствовать это. Кроули любит его. И да, он знал это уже давно, но слышать это – совсем другое дело. Мягкий, сонный тон. Нежный выдох. Ни один жест, который он мог бы сделать, не будет таким же пронзительным, как этот. Но он может сделать хотя бы что-то. Что-то для Кроули, чтобы он увидел это, когда проснется. – И я люблю тебя. Отчаянно. Так сильно, что слова едва ли имеют смысл, мой дорогой. Хорошего вечера! Желаю удачи в сборе урожая! Азирафель нажимает Отправить. В два часа ночи Кроули ему перезванивает. Бессвязно что-то лепечет около тридцати секунд. А потом кладет трубку. Азирафель улыбается. Сонный. Довольный собой. Его жизнь продолжается. Азирафель продолжает набирать заметки о поездке, ежедневно публикуя их в своем блоге. Он старается не отходить слишком далеко от привычного стиля; не стоит отталкивать FTA больше, чем он уже это сделал – объявление еще не состоялось. (Он оставляет это в умелых руках Уорлока.) К тому же приятно, что записи остаются теми же – кусочками и фрагментами целого, которое так сильно его изменило. Книга пишется. Он передал набросок другой книги в FTA – позволил компании использовать его имя, и у них уже есть автор-призрак, который превратит текст в достойное издание для кофейных столиков. Но его книга – это мемуары. Она личная. Его история – это роман. Они с Уорлоком обсуждают, как подойти к настоящей книге. Азирафель вовсе не хочет, чтобы FTA имело к ней отношение, поэтому Уорлок ищет другие варианты, подбирая агента, который помог бы А.З. Феллу выйти на рынок, не оскорбив FTA и не нарушив соглашения. (Азирафель уже раз прибавил ему зарплату, и Уорлок даже потерял дар речи, глядя на цифры, но, похоже, ему действительно придется дать еще одну прибавку). Доход от FTA сократился, что было ожидаемо. Цена свободы – это, конечно, небольшие финансовые потери. Пока что Азирафель справляется. К тому же основной гонорар за блог еще впереди – этим тоже занимается Уорлок, подбирая рекламу, которую Азирафель мог бы переносить без отвращения. Уорлок делает очень много, раз за разом повторяя, что задача Азирафеля – создавать контент. Чем больше он публикует сейчас, тем больше возможностей появится у Уорлока его продать. (К тому же, Азирафель уверен, что Уорлок скучает по своим друзьям – и по тому милому мальчику, Адаму, больше, чем признается. Это не первый раз, когда он бросается в работу, чтобы заглушить боль.) Так или иначе, он просто продолжает работать. Он выкладывает посты, используя последние фотографии, которые они с Уорлоком стратегически сделали за несколько недель до отъезда. Начинает осторожно публиковать то, что выпускал и раньше: рецепты для сочетания с винами, советы по организации вечеринок с вином и сыром, развенчание мифов о том, что белое вино стоит пить только с рыбой. Прием хороший. К этому моменту Азирафель даже просит Уорлока объяснить ему базовую статистику, и пока что цифры выглядят многообещающе. Так что он просто пишет. Постит раз в день все, что приходит в голову. С каждым словом, посвященным Винной стране, в нем растет… что? Ностальгия? Он не уверен. Он скучает. Скучает по Кроули. И все это просачивается в его текст. Что-то тоскливое, почти печальное между строк. После, наверное, двадцати комментариев с вопросами «Все ли с вами в порядке?», Азирафель перестает печатать и просто смотрит на свои руки. «А есть ли причина не делать этого? Все изменилось. Я изменился. Когда-то я был формой, которая подходила этому месту. Эти стулья подстраивались под меня. Эта библиотека была точно моего размера. Я сидел за своим столом, позволяя солнцу лить свет на меня, пока печатал, обложенный напоминаниями о правилах, которые я позволил устанавливать другим. Но теперь? Дело не в том, что я больше не подхожу. Я все еще вписываюсь. Но я нашел место, где мне лучше. Старое пальто все еще мне впору, но теперь я знаю, что есть другое, которое подходит еще лучше. Стоит ли оно затрат? Вырывать корни, перемещать землю – я уже делал это раньше. Старая добрая Англия и все такое. Меня не пугает переезд. Я люблю этот мир. Люблю видеть больше. Страх не в этом. Или, может, его вообще нет? И именно его отсутствие пугает меня? Я остался здесь потому, что ожидал остаться здесь. Я думал, что это и есть мой следующий шаг. Время в безвестности. Чтобы разобраться во всем. Но есть ли смысл быть здесь? Если все в моей жизни меняется – моя работа, моя занятость, мой статус, то не должен ли измениться и я? Может, сейчас самое время? Для перемен, которые я хочу? Позволить остальным подстроиться под меня. Я могу. Я думаю об этом каждый день. Пересматриваю причины, по которым остаюсь. Взвешиваю то, чего мне не хватает. И всегда прихожу к одному и тому же выводу. Есть место, где я могу быть. Где я открыл себя. Где нашел что-то внутри себя, что выросло в урожай, которого я никогда не ожидал. Есть ли причина, по которой я все еще не там?» В итоге, рядом с ним снова Уорлок – кто же еще это мог быть? За прошедшие дни недели они говорили каждый день, оттачивали детали, часами обсуждали идеи до такой поздней ночи, что Уорлок не раз оставался спать на его диване. И теперь все встает на свои места, деталь за деталью, пока надежда медленно расцветает в груди Азирафеля. Уорлок плюхается на диван, берет коробку с едой, которую протягивает ему Азирафель (на данный момент тот знает его заказ наизусть: спринг-роллы и красное карри с курицей) и ухмыляется, открывая контейнер. – Получилось! Это гостевой пост в блоге Sunny State, куда Азирафель отправит эссе о своем визите в Винную страну. Это не только новая аудитория, но и неплохая сумма за 3000 слов. Его собственная работа, которой он делится с другими. Как же это захватывающе! Они обсуждают это за ужином: Уорлок жадно поглощает карри, а Азирафель ковыряется в пад-тай. Уорлок работает над несколькими другими возможностями и у него уже есть предварительная договоренномть с Кэйси Мейнард – ее пост может появиться в блоге Азирафеля, чтобы посмотреть, понравится ли аудитории подобный кроссовер. Когда они заканчивают трапезу, Азирафель, по-настоящему довольный, спрашивает: – Итак, что дальше? Уорлок смотрит на него. Он больше не скрывает этих взглядов, этого легкого, но непреклонного анализа. Наверное, никто другой не мог бы так его читать. – Зависит от того, о чем ты говоришь, – отвечает Уорлок, и его голос становится серьезным, взгляд – проникающим насквозь. Когда-то это могло бы испугать. Но теперь Азирафель знает себя. Поэтому он просто смотрит в ответ, слабо улыбаясь. – У нас достаточно вариантов, чтобы начать думать о долгосрочных перспективах, – продолжает Уорлок. – С FTA сейчас все достаточно стабильно, так что у нас есть некоторая свобода. И я понимаю, что вопрос может показаться личным, но я должен его задать, потому что… мне кажется, я знаю, какой будет ответ. Ты хочешь остаться в Лос-Анджелесе? Ха! Доверься Уорлоку, и он он сразу попадает в суть. Азирафель открывает рот – и понимает… Именно ради Уорлока он задержался здесь. Не то чтобы он был ему нужен – но он знает, как многим обязан ему сейчас. Он не хочет заставлять его работать больше, чем необходимо. Уорлок – это семья. Теперь дело не только в Азирафеле. Ему необходимо знать, что Уорлок тоже счастлив. – Я не в курсе, как там у тебя с личной жизнью, да и не стремлюсь узнать, – усмехается Уорлок. – Но я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы сказать: об этом стоит задуматься. Азирафель опускает голову. «Переезжай ко мне», – сказал Кроули. Он вдавил эти слова в его кожу, прошептал в его губы, словно оставляя шрам прямо на сердце. Теперь Азирафель знает, что Кроули всегда говорит только то, что имеет в виду. Но… стоит ли? Есть ли в этом смысл? Готовы ли они оба к этому? – Ну, – наконец говорит он, – я, конечно, обдумываю это. Покинуть Лос-Анджелес. Уорлок кивает. А потом, чуть неловко, добавляет: – Урожай уже практически собран, ты знаешь… и, похоже, Адам собирается приехать. Ну, пожить у меня какое-то время. Чтобы мы могли, ну… Разобраться, думает Азирафель. Точно так же, как и они с Кроули... – Это здорово, – говорит он вслух – и искренне так считает. – Тебе будет веселее. К его удивлению, Уорлок ярко краснеет и отводит взгляд. – Мы пока не обсуждали это, – медленно произносит Азирафель. – Но если все останется так, как есть, то… – Он делает паузу. – Ну… Это словно маленький бунт. Я бы хотел переехать к своему партнеру. Боже, какие слова. Они искрят на языке и в мыслях. Уорлок потирает рот рукой – жест, за которым он обычно прячет довольную улыбку. – Честно говоря, я все уже устроил все таким образом, что ты сможешь работать удаленно, выезжая, может быть, раз в два месяца, чтобы создавать новый контент. Я не был уверен, что… – Он поднимает взгляд на Азирафеля, и его улыбка становится кривоватой. – Я подумал, может, ты захочешь уехать из Лос-Анджелеса в любом случае. Переехать куда-нибудь. Не то чтобы тебе нужен какой-то новый старт, но… иногда это просто приятно – начать сначала. Приятно. Азирафель сглатывает. Когда в последний раз он принимал решение ради удовольствия? Если не считать этих шести месяцев в Винной стране. Тогда он совершил много безрассудных поступков. Но до этого? – Мне нужно обсудить это с Кроули. Он делает паузу, затем добавляет: – А ты, мой дорогой? Мне не хочется уезжать так далеко, чтобы больше тебя не видеть. Уорлок опускает голову, но краснеет, довольный. – Я справлюсь, Аз, – говорит он. – Какое-то время Адам будет жить у меня, а потом… мы что-нибудь придумаем. Ах. Вот почему он сказал об этом. Чтобы освободить Азирафеля от беспокойства. Чтобы позволить ему принять решение ради себя. Уорлок поистине удивительный человек. Он так осторожно выводит себя из уравнения, позволяя Азирафелю двигаться вперед. – Что ж, – медленно произносит Азирафель, – если удаленная работа – это вариант… Они улыбаются друг другу. Ощущение – почти головокружительное. Сбор урожая, наконец, завершен – без серьезных происшествий и потерь – и Кроули постепенно догоняет свой недополученный сон. (А спать Кроули, конечно, умеет. Азирафель просто восхищен этим – его сладким, сонным голосом и тем, как он иногда засыпает прямо во время их телефонных разговоров, убаюканный голосом Азирафеля.) Поэтому Азирафель отправляет сообщение, и как только Кроули просыпается – с какого бы часа его хаотичного графика ни начался день – он перезванивает Азирафелю. — Доброе утро, дорогой! – говорит Азирафель. Кроули тут же захлёбывается словами: — Ангел, сейчас половина пятого… вечера! Азирафель довольно угукает: — Ну это же теперь утро для тебя? — Задорное, тёплое поддразнивание, нечто, чем он с удовольствием занялся бы лично. — Я просто не успеваю следить за твоим графиком. Кроули фыркает. – Не смейся, ты вообще представляешь, сколько ночей я не спал во время сбора? – Тсс, дорогой, я не говорил, что ты не заслужил это. Внутри Азирафеля начинает нарастать волнение. Да, это нервы, но ощущения удивительно приятные. Он поддается этому с головой. – Ты уже окончательно проснулся? – Никогда, – торжественно объявляет Кроули. – Мне нужен ангел, чтобы помочь мне проснуться. Это шутливое, брошенное на автомате замечание – Кроули говорит такое уже неделями, легкое поддразнивание. Но что-то внутри Азирафеля вдруг вспенивается до состояния почти детской радости. – Ну, – начинает он, сдерживая улыбку, – возможно, ты получишь его раньше, чем думаешь. Наступает долгая, острая пауза. А затем Азирафель слышит, как Кроули роняет телефон себе прямо на нос. (Это происходит достаточно часто, чтобы Азирафель узнал этот звук. Это должно было бы быть смешно, но, в основном, это мило. Кроули делает так, когда еще только-только проснулся или почти засыпает, а Азирафель говорит что-то особенно нежное. Азирафель в основном беспокоится за его бедное лицо.) – Ангел, – наконец выдыхает Кроули, как будто его ударили в живот. – Ангел, ангел, ангелангелангел, не шути со мной, ты же знаешь, я старый, мое сердце этого не выдержит. «Мое сердце тоже этого не выдержит», – думает Азирафель, но не дает себе отвлечься. – Кроули. Ты… ты действительно это имел в виду, когда ты сказал… э-эм… – Он резко вдыхает, затем выдыхает – спокойно, ровно. – Про то, чтобы жить вместе? Через динамик слышен резкий, сбивчивый вдох Кроули, звучащий как статический шум. А затем он вырывается наружу в череде гласных, которые могли бы заставить другие языки позеленеть от зависти. – Что, переезд ко мне? – наконец переспрашивает Кроули, и Азирафель слышит, что он уже поднялся, представляет его сидящим на краю кровати, пальцы запущены в великолепные волосы, взгляд прикован к экрану телефона. – Конечно, я это имел в виду. Когда? Завтра? Сегодня? Вчера? Дверь, блядь, всегда открыта, Азирафель, я серьезно. Возвращайся, ангел. «Это не похоже на меня», – думаю я, и тут же останавливаюсь. Само это утверждение ошибочно. Если я делаю что-то прямо сейчас, разве это не становится частью меня? Неважно, как я жил раньше, какие решения принимал – если я делаю это сейчас, значит, это и есть я настоящий. Представьте: кто-то показывает одежду и говорит: «Это мужская рубашка». Но если ее надевает женщина, разве рубашка не становится женской? Дело не в одежде или гендере. Дело в том, что мне кажется – я поступаю необычно для себя. И все же это делаю именно я. Более того, именно так мне следовало поступать всегда. Это то,, что делает меня счастливым и целым. Сейчас я тянусь к радости, пока она рядом. Можно назвать это риском, но я знаю – все будет хорошо, и этого хорошего хватит надолго. Ничто не вечно? Конечно. Но я уже рискнул, а теперь просто забираю свою награду. Как сокровище в конце радуги. Так что, может быть, важно не то, что я обычно делаю, а то, что я должен сделать? Как сложно выразить это словами! Как глубоко наше «я» прячется в языке. Дорогие читатели, запомните главное: когда говорят «следуй за сердцем» – это лишь начало пути. Будьте открыты новому, и однажды что-то затронет вас до глубины души. Вы замрете, зазвените, как хрустальный колокол. Когда это случится – наберитесь смелости прислушаться. Я чуть не упустил свой шанс, признаюсь честно. Я здесь только благодаря тем, кто поддерживал меня, пока я не услышал песню собственного сердца. Прислушайтесь к этой песне. Поймите ее. Когда найдете свой дом – вы узнаете его. И тогда делайте то, что должны». ​​​​​​​​​​​​​​​​ – Сокровище в конце радуги, – пишет Кроули, после того как Азирафель отправляет ему финальную версию книги. – Ангел, я люблю тебя, но это так по-гейски. – Ты сам гей, – пишет Азирафель в ответ. – Хорошая попытка, но я все равно прав. – Я тоже. Это заставляет Азирафеля улыбаться до конца дня. В итоге это занимает около шести недель. Шесть недель, чтобы Азирафель привел свои дела в порядок; шесть недель как конец одного этапа и начало другого. Он с опаской говорит со своим арендодателем. Его сосед случайно подслушивает, и оказывается, что у него есть друг, который ищет квартиру. Азирафель улаживает все так, как, по его мнению, это выгодно для всех сторон, и думает, гордился бы им Уорлок или, наоборот, расхохотался бы в голос, узнав, от чего он отказался – от хороших условий, от квартиры, от удобства. Ну и ладно: Азирафель доволен собой, а это, в конце концов, главное. Они с Кроули проводят часы, обмениваясь фотографиями и весело споря по телефону о том, куда и чей диван они должны поставить, и где они разместят все эти книжные полки, и Азирафель наслаждается каждой минутой. – Что, черт возьми, мне делать со всеми этими орхидеями? – кричит Кроули. Азирафель сидит на полу, держа телефон на громкой связи, и упаковывает свои книги в коробки. – Им нужна влажность! – Они могут остаться в ванной, – повторяет Азирафель в четвертый раз. – Но мне нужна комната для кабинета, Кроули. Офис. Как угодно. Теперь, когда они приняли это решение, они движутся вперед на полной скорости, вдавив педаль до пола, каждый из них жаждет сделать это реальностью как можно скорее. Они спорят и поддразнивают друг друга, и – по крайней мере, по телефону – нет той неловкости, которой Азирафель ожидал. Он ожидал многого, думает он, отодвигая очередную коробку в сторону. Он ожидал, что будет больше беспокоиться о переезде. Он ожидал, что Кроули – невероятно закрытому Кроули – будет сложнее отказаться от своего личного пространства. Вместо этого, кажется, они сходятся, притягиваются друг к другу, как магниты. Это весело. И веселье каким-то образом перекрывает любые возможные сомнения, которые могли бы у них быть. Они спорят о подушках на диван и это развлекает их. – О, черт, мне придется перетаскивать этот чертов рождественский кактус, ангел, у тебя есть хоть какое-то представление о его размерах? – Я с радостью поделюсь пространством с парочкой твоих друзей, – говорит Азирафель. Кроули издает ворчание, в котором столько уютного довольства, что оно почти осязаемо. Он так очевидно счастлив; Азирафель давно научился понимать, что за всеми этими криками, спорами и тирадами скрывается именно такое кроулевское да. Разумеется, он никогда не признается в своем удовольствии открыто. Это было бы совсем не в его стиле. – Слушай, я сделаю все возможное, – говорит Кроули, – но только четыре книжных стеллажа, ангел, это же форменное безумие. Азирафель испускает такой оскорбленный вздох, словно ему нанесли смертельную обиду. – Каких-то четыре стеллажа! Как прикажешь мне существовать в таких спартанских условиях?​​​​​​​​​​​​​​​​ Он отдает Уорлоку удивительно много вещей. – Слушай, раз Адам будет жить у тебя, вам понадобятся дополнительные полотенца, – Уорлок принимает их неохотно, но отказывается брать простыни. – Это уже смешно, Аз, – говорит он, ухмыляясь. Часть мебели остается здесь; друг соседа действительно нуждается в мебели, и Азирафель договаривается продать те предметы, которые ему не понадобятся, чтобы не утруждаться их перевозкой. Азирафель ожидает, что раздавать кусочки своей жизни будет странно. Но вместо этого чувствует, что становится как-то легче. Ему больше не нужно иметь собственные полотенца – ведь у Кроули есть полотенца. Ему больше не нужно быть полностью самостоятельным. По крайней мере, какое-то время. У него будет Кроули. Вероятно, многое какое-то время пробудет на хранении в подвале Кроули, пока они не поймут, как им удобнее жить вместе. Им определенно не нужны два набора посуды, но Азирафель отказывается выбрасывать свой прекрасный сервиз, поэтому бережно упаковывает его, используя свитера как защитный слой, и очень тщательно подписывает каждую коробку: Кухня. Посуда. На хранение. Он идет на огромный риск. Возможно, они не смогут жить вместе. Это может все разрушить. Азирафель напоминает себе об этом шестнадцать раз в день. Но все равно чувствует скорее головокружительный восторг, чем что-либо еще. Уорлок и FTA находят ему редактора; она работает по контракту, а не как штатный сотрудник, и Азирафель позволяет себе выдохнуть с облегчением, не показывая этого никому. Ее зовут Джейси, она живет где-то на востоке, и у нее самый точный, лазерный фокус на грамматику и формулировки, который он когда-либо видел – хотя все ее письма приходят без заглавных букв и знаков препинания, и она постоянно ругается, в письмах, по телефону, в комментариях к рукописи Азирафеля. Азирафель сразу проникается к ней симпатией. Она тратит время на то, чтобы редактировать его работу до последней запятой, и Азирафель ожидает, что окажется в винодельческом регионе до того, как она закончит. – Тебе нужно окончательно определиться с названием и страницей посвящения, – говорит Джейси так энергично, словно выпила пять чашек кофе подряд. – Для мемуаров такого рода нужно посвящение. Сразу задеть людей за живое. – Думаю, я справлюсь с этим, – говорит Азирафель. Он пока не определился окончательно, но в принципе знает, что хочет сделать. Ему просто нужно, чтобы слова прошли через него и вышли из-под пальцев, как обычно. «Самые старые виноградные лозы в долине Русской реки растут неспешно, но неизменно. Год за годом они откликаются на зов природного цикла. Распускаются почки, тянутся побеги, появляется листва; затем приходит время бутонов, цветения и налива плодов – истинное свидетельство их силы и потенциала. После – сбор урожая, словно золотая награда. И наконец: обрезка, уход, подготовка лозы и почвы к зимнему сну. Но лозы не впадают в спячку зимой. Они не спят. Под землей происходит питание корней, каждое растение тянется чуть дальше. Даже старые лозы стремятся расшириться глубоко внизу, где этого не видно. Точно так же наше собственное развитие не имеет конца. Это цикл. Корни растут, когда мы не смотрим. Мы узнаем об этом только тогда, когда действительно нужно на них опереться, но они там». Азирафель наотрез отказывается вести фургон, предлагает Уорлоку бесплатную еду и несколько выходных, и тот везет его всю дорогу. (А потом он заберет Адама из его квартиры в Санта-Розе, так что это не совсем одолжение.) Азирафель совершенно измотан упаковкой вещей, наблюдением за тем, как грузчики переносят все его драгоценности, многочасовой поездкой. Он чувствует себя грязным, потным и мечтает о душе. Он невероятно ворчлив и порядком не в духе. Но вот они наконец въезжают на знакомую парковку, и его сердце подпрыгивает, когда он замечает людей, собравшихся снаружи. На двери висит табличка Закрыто, и все друзья Кроули здесь. Анафема и Ньют держатся за руки, прислонившись к стене здания, а ЭТИ, как обычно, бурно спорят о чем-то, размахивая руками. Что-то надламывается в груди и сжимается в сердце, и Азирафель произносит: – О боже. Кажется, я сейчас расплачусь. – Фу! – решительно говорит Уорлок, но улыбается. – Только не рядом со мной, пожалуйста. Они выбираются из машины. Обнимаются. Когда-то Азирафель, возможно, смутился бы, так явно выставляя свои чувства напоказ, но теперь он может приветствовать всех их, принимать мягкие подшучивания, даже отвечать тем же, бросая взгляды на дом Кроули. Дверь открывается. Уорлок направляется обратно, чтобы проинструктировать грузчиков, но каждый атом Азирафеля разворачивается, как стрелка компаса к новому полюсу. Кроули подстригся. Кончики волос едва касаются плеч, верхняя их часть, как обычно, собрана в небрежный пучок. На нем темно-серые джинсы с подвернутыми манжетами и футболка с логотипом какой-то музыкальной группы. Он босиком, как всегда, и почему-то именно это поражает Азирафеля: видеть босые ноги Кроули, его пальцы в траве – что-то невероятно интимное в этот момент. Кроули без очков. Он смотрит на Азирафеля как утопающий. Азирафель не помнит, как срывается с места и бежит, но вот он уже там, возле Кроули, его руки обвивают плечи Кроули, руки Кроули притягивают его за талию, и они цепляются друг за друга, словно настал конец света. Вот оно, думает Азирафель. Вот то, что должно быть. Вот ради чего все это стоило сделать.​​​​​​​​​​​​​​​​ Грузчикам и остальным требуется несколько часов, чтобы разместить вещи в доме Кроули – теперь их общем доме. Кроули носится вихрем, размахивая руками и отпуская саркастические замечания, а Азирафель немного ошеломлен происходящим, но в итоге его диван («Ничего себе, ангел, вживую он еще уродливее, чем на фото») оказывается рядом с креслами Кроули («Они совершенно не сочетаются, дорогой мой, ты такой лжец»), а его книжные полки («Я же сказал – четыре!») поднимаются наверх, где Кроули, к удивлению Азирафеля, переустроил кабинет так, чтобы идеально вместить письменный стол и стеллажи. С потолка перед окном свисают растения, и Азирафель понимает, что когда сядет писать, будет чувствовать себя как в саду. Затем Кроули выпроваживает всех, пообещав угостить ужином завтра, и дом пустеет. Кроули прислоняется к двери и смотрит на Азирафеля. Тот измотан; голова словно в тумане, а руки ноют от тяжести коробок с книгами. – Эй, – говорит Кроули с робкой усмешкой, смущенный и невероятно счастливый. – Добро пожаловать домой, ангел. Азирафель вздыхает. – Спасибо, – говорит он, надеясь, что его голос передает все, что он хочет сказать. И вот они уже целуются посреди комнаты, окруженные горами коробок, запахом картона и примятой травы. Азирафель готов расплакаться. Кроули целует его как сокровище, будто тосковал тысячи лет, словно Азирафель – то, чего он жаждал целую вечность. Азирафель тут же запускает пальцы в его волосы; он любил длинные дикие кудри, но и так хорошо, когда они обрамляют шею Кроули так, что можно обхватить ее ладонью и притянуть его ближе. – Как, черт возьми, я мог так по тебе соскучиться, – говорит Кроули, уже возясь с пуговицами на рубашке Азирафеля. – Это бред. Ничего я не признаю. Азирафель засовывает руки под его футболку, пальцы вцепляются в бледную кожу, в тонкую талию. – Я пока ни в чем тебя не обвинял, дорогой. – Бред, – повторяет Кроули и тут же припадает губами к шее Азирафеля и тот вздрагивает от легкого касания зубов к чувствительному месту. – Я, блядь, полный идиот из-за тебя, ангел. Ты должен это знать. Сертифицированный, нахуй, кретин – это я. Спотыкаясь, они поднимаются наверх. Они решили оставить кровать Кроули – она куда более декадентская, чем была у Азирафеля. Раздеть друг друга – дело привычное и быстрое, но оказавшись под одеялом, они замирают, прижавшись друг к другу. Кроули дрожит. – Ты здесь, – шепчет он в шею Азирафеля. – Ты здесь. – И я буду здесь, – говорит Азирафель. Его переполняет все это: Кроули, прижатый к нему всем телом, в его объятиях – и сам он тоже переполнен Кроули. Это не просто знакомый запах или ощущение кожи. Это – как укорениться, пустить корни, расправляющиеся во все стороны. – Я буду здесь. Завтра и послезавтра. Теперь никаких сроков. – Блллляяядь, – выдыхает Кроули, ёрзая в его руках, а потом разворачивается и жадно целует его. Азирафель отвечает с тем же рвением, прикусывает нижнюю губу, притягивает ближе. Он хочет слиться с ним, стать единым телом. Та часть сердца, которую он когда-то отдал Кроули, и которая все это время словно спала, – теперь вспыхивает, охватывает его, и он чувствует, что просто должен прижать Кроули к себе, как можно ближе, будто иначе не сможет дышать. Оказывается, они оба слишком на взводе, чтобы заняться чем-то еще, кроме поцелуев, дрожа и шепча что-то друг другу в ключицы. Им нужно именно это – прикосновение после долгой разлуки. Никаких барьеров – только кожа к коже, дыхание к дыханию. Их руки находят друг друга, губы оставляют следы, но то, чего они ищут – это не секс, а отчаянные объятия. Азирафель ловит себя на том, что должен провести пальцами по каждому сантиметру Кроули, чтобы убедиться, что тот здесь, что он настоящий, что ничего не изменилось. Он – на своем месте. И Азирафелю нужно еще много таких прикосновений, прежде чем он сможет отпустить Кроули от себя хоть на шаг. Можно ли изголодаться по прикосновениям, если ты даже не привык к ним по-настоящему? Может, он просто жадный? – Я люблю тебя, – наконец говорит Азирафель, глядя Кроули прямо в глаза. Его собственные слова шокируют его. Сердце колотится так, словно кровь в его венах стала золотом. – Блядь, – красноречиво отвечает Кроули, а затем: – Блядь. Блядь! Я не это хотел сказать – Азирафель. Ангел. – Кроули протягивает руку, чтобы провести по его щеке. – Блядь, ангел. Я тоже люблю тебя. И почему-то эти слова бьют по Азирафелю так же сильно. Они лежат в постели, перебрасываясь этими словами, шепча их друг другу, словно ждут, не состарятся ли они от звучания. Но слова не стареют. Они засыпают вместе, их обнаженные конечности переплетены под роскошно мягкими простынями Кроули, обвив друг друга так сильно, что, казалось бы, так заснуть невозможно. (Конечно, это длится недолго. Когда потребность в абсолютной близости утоляется, между ними вспыхивает то самое желание, что было с самого начала). – Я помню, как впервые тебя увидел, – говорит Кроули, осыпая влажными поцелуями изгиб живота Азирафеля. – На тебе был, блядь, жилет с ромбиками. А в следующий раз – чертов галстук-бабочка. Азирафель слушает, но почти все его внимание поглощено тем, как палец Кроули входит в него, согнутый как надо. Азирафель вздрагивает, жалобно стонет, когда от легкого прикосновения к простате по телу разливается пульсация удовольствия – и тут же замирает, потому что Кроули отводит палец, оставляя его внутри, неподвижным, всего в миллиметре от нужного места. – Ты невыносимый дразнилка, – выдыхает Азирафель, и его голос лишь слегка прерывается. – Всегда им был. Кроули медленно вынимает палец, и теперь два пальца проникают в Азирафеля; он снова отчаянно стонет, когда пальцы Кроули двигаются слишком нежно внутрь и наружу. – Ты был самым прекрасным существом, что я видел в своей жизни, – говорит Кроули, наклоняясь, чтобы поцеловать грудь Азирафеля; но это не помогает скрыть румянец, заливающий его лицо. – И я сказал себе: Кроули, не влюбляйся в человека в этой проклятой бабочке. Азирафель издает что-то среднее между смехом и всхлипом, когда Кроули прижимает оба пальца к его простате. – Кроули, пожалуйста, – просит он, желая быть... присвоенным, взятым, стать частью Кроули, и чтобы Кроули стал частью его. Кроули издает удивленный звук и разводит пальцы, заставляя Азирафеля застонать. Его член пульсирует, уже влажный от смазки. – Я даже не знал, что ты А.З. Фелл, – говорит Кроули, убирая пальцы и направляя свой член внутрь Азирафеля. – Ты просто... то, как светились твои глаза... блядь, ангел, я был твоим с самого начала. Это признание, которое Кроули вряд ли смог бы сделать в любой другой момент, но здесь они оба обнажены не только телом, и Азирафель шепчет: я люблю тебя, когда Кроули входит в него полностью, заполняя до краев).​​​​​​​​​​​​​ Джейси кричит на Азирафеля. – Да, хорошо, мы вносим изменения, но ты должен наконец определиться с чертовым названием и посвящением! – На заднем плане слышен странный звук, и Азирафель не может понять, курит она или просто издает забавные звуки. – Я не смогу оформить эту книгу, пока не узнаю, как она называется. Это часть моей работы! – Верно, – говорит Азирафель, оглядываясь. Его книжные шкафы полностью заполняют комнату, и это могло бы вызывать клаустрофобию, если бы не растения Кроули с длинными вьющимися стеблями, которые пробираются по потолку по тщательно протянутым проводам. Побеги цветов и плюща живописно свисают вниз, и когда они становятся слишком длинными, Азирафель подрезает их и ставит в воду на своем столе. – Пришли мне это завтра, – говорит она, – или я вставлю имя Габриэля. Она вешает трубку первой, как обычно. Азирафель смотрит на знакомый экран своего рабочего компьютера, оглядывает свою коллекцию книг, растения Кроули, вплетенные между его старыми друзьями... Должно было бы казаться странным – поднимать глаза и не видеть привычных стен. Вместо этого все ощущается как вставший на место кусочек пазла. Он знает, что если спустится вниз, то найдет какое-нибудь угощение от Кроули: сконы, булочку с корицей, половину бутерброда. Это работает. Днем Кроули занимается Ecdyses, а Азирафель пишет, пока не иссякнут слова, а потом они снова встречаются. Есть что-то особенное в знании, что он увидит Кроули каждый вечер... это просто успокаивает. Иногда он измотан; иногда – Кроули. Они по очереди готовят друг для друга; блюда Азирафеля, конечно, намного проще, чем у Кроули, но есть особая радость в приготовлении еды для двоих, даже если это просто фирменные сэндвичи Азирафеля. (Он гурман; это очень хорошие сэндвичи.) Они не устают друг от друга. Они сидят и смотрят ужасные кулинарные шоу Кроули (ему нравятся Беспощадная кухня и Кошмары на кухне; оба этих шоу вызывают у Азирафеля – самопровозглашенного гурмана – настоящую изжогу), читают вместе (сначала Кроули листает что-то на телефоне, но чаще всего в итоге оказывается привалившимся к плечу Азирафеля или кладёт голову ему на колени, требуя, чтобы тот читал вслух), и да, они уже занимались любовью как минимум в половине комнат в доме. (– Я мечтал об этом с тех пор, как ты притащил сюда чертов стол, – говорит Кроули, глядя на Азирафеля снизу вверх, стоя на коленях в кабинете под столом с его старым верным компьютером). Проходят дни. Потом недели. А потом оказывается, что Азирафель уже живет здесь целый месяц, и все как-то само собой вошло в ритм: орбита, по которой они кружат друг вокруг друга, создавая свет, ярче, чем мог бы излучать кто-либо из них по отдельности. Этот первый месяц исцеляет в Азирафеле что-то глубинное: дыра – заполнена, пазл – сложился, рана, о существовании которой он и не подозревал, наконец перестала кровоточить. И уже не имеет значения, что раньше он боялся будущего. Потому что теперь он дома. Азирафель давно перестал считать, сколько прошло недель. И вот однажды, когда приходит самый первый экземпляр книги, он протягивает его Кроули. – Отличная работа, ангел, – говорит Кроули. – Но я ведь читал большую часть, разве нет? Азирафель мурлычет что-то неопределенное и открывает обложку. – Есть несколько фрагментов, которых ты еще не видел, мой дорогой. Кроули фыркает. – Лучше бы они все были обо мне, иначе даже не буду утруждаться. – О, – говорит Азирафель, протягивая книгу Кроули с улыбкой. – Есть один фрагмент о тебе, который ты точно захочешь увидеть. А. З. Фелл «СТАРЫЕ ЛОЗЫ» Как я нашел себя в долине Русской реки Посвящаю : У. Т. Д., который продолжает открывать двери, о существовании которых я не подозревал. Я мог бы отдать тебе каждый заработанный мной цент и все равно остался бы в долгу. и Э. Дж. К., чудо, которого я не ожидал заслужить. Давай расти вместе, усик и опора, пока сами не станем старыми лозами. (И перестань возмущенно фыркать)​​​​​​​​​​​​​​​​