Edge of Innocence

Его зовут Арсений - имя летним морским бризом скользит по языку, беспрепятственно западает в горло, вынуждая кадык невольно дернуться, и оседает солёным жжением в груди. Антон не дышит (уже довольно давно) и переводит немигающий тяжёлый взгляд на презентацию, чувствуя как закипает кровь в жилах, болезненно обжигая сердце, но тело его остается мертвенно холодным, пронизанное лихорадочной дрожью. Сторонний наблюдатель посоветовал бы альфе обратиться к врачу, ведь, очевидно, он болен, и тот бы молча согласился, так и не сказав о том, что недуг его не смогли бы вылечить ни израильские, ни немецкие врачи с их высокотехнологичным оборудованием. Арсений. Слухи его не красят - красивый, замкнутый, распущенный. Друзей нет, зато есть толпа юных альф, поочерёдно зажимающих его в университетских коридорах с завидной регулярностью, и внушительный сексуальный опыт, о котором в институте слагают такие легенды, от которых уши Шастуна вспыхивают на подобие сигнальных огней. Разочарования или отвращения нет, есть самоуничижительные назойливые мысли, ведь Антон - тридцатидвухлетний двухметровый крепкий альфа, доцент с целой кипой научных исследований и диссертацией - был чёртовым девственником и по совместительству истинным для девятнадцатилетнего студента, сошедшего то ли с трассы, то ли с полотен эпохи Возрождения. С самого начала, с самой первой пары, проведенной у второго курса, у Антона ничего не было под контролем. Остальные молодые омеги могли почувствовать его запах - древесный, перечный и тяжёлый - и уже заинтересованно стреляли глазками в его сторону, но вовсе не были способны определить степень его чистоты. Но не Арсений, заполонивший своим густым удушающим запахом вишни всю аудиторию. Заставивший словно огретого по голове Антона схватиться за край стола из-за подкосившихся ног и на несколько секунд выпасть из реальности, осоловело рассматривая собственные подрагивающие пальцы. Арсений понял все с самого начала. Антон видел это уже по первому взгляду только вошедшего в аудиторию парня - долгому, холодному, пробирающего до костей. Пугающему. В компании с нервной усмешкой в тонких морщинках чужого прищура и жгучим перцем высокомерия и непринятия в омежьем запахе. Арсений отверг его без слов уже в первые секунды их встречи. Антон как взрослый зрелый альфа должен был взять себя в руки и немедленно начать лекцию, и, видит Бог, это стоило ему колоссальных усилий. Внутренний надлом, скрытый опущенным металлическим занавесом, составил первое впечатление о нём - армейская выправка, менторский тон, потемневший суровый взгляд и полное сокрытие обострившихся феромонов. Уже через неделю весь институт будет шептаться о тяжёлом характере нового молодого преподавателя: каждый пропуск несёт за собой отработку, опоздание больше чем на две минуты - и ты остаёшься со своими оправданиями за закрытой дверью, нарушение тишины - аналогично. —Ещё и автоматы не ставит... Зверь, а не человек. - хнычет юная омега в рубашку своей пары, выставленная из аудитории за переписку на лекции с этой самой парой. Арсений, что удивительно, не давал ни единого повода для замечаний. Приходил за пятнадцать минут до начала, садился будто бы на зло за первую парту и записывал за Антоном каждое слово, обращая всё своё внимание только на него. И это польстило бы альфе, дало бы надежду, если бы не изучающий дерзкий взгляд и марево чужих феромонов, разящих от Арсения. Они не разговаривают. Антон полностью игнорирует его существование, не смотрит в открытую, не спрашивает на лекциях, даже посещаемость отмечает самостоятельно, молча, чтобы не произносить это имя. Антону кажется, что соль обожжет его горло, и голос немедля надломится, разоблачая его безнадежное положение. А Арсений, по запаху слышно, провоцирует его, насмехается, унижает, почти до неприличия откровенно играясь своими феромонами, да так, что юные альфы изводятся и порыкивают в парты, едва не срывая лекции. Очевидно, думают, что своеобразный флирт направлен в их сторону, потому и взгляды их, сальные и раздевающие, скользящие по омеге после окончания лекции, выводят Антона из себя. Но бить студентов непедагогично, как убеждает себя альфа недолгими одинокими вечерами. А не долгие они, потому что напиться и забыться дело нехитрое. Антон одинок, как чёртов Робинзон. В его небольшой холостятской квартире по-домашнему уютно, ведь к порядку его приучила мама-омега, воспитавшая альфу в одиночку; она же научила его базовым бытовым умениям и привила любовь к готовке - единственному, что могло отвлечь его от самоуничижительных мыслей и алкоголя. Закадычные друзья детства - Поз и Серёжа - остались в далёком Воронеже и периодически подавали знаки развёрнутыми сообщениями о здравии их самих, а также жён, детей, собак, соседей и учителей из родной школы; жаловались на очереди в садик, ревнивых омег, неподъёмные цены на школьную форму... А Антон только ухмылялся и давил в себе ядовитую зависть, разъедающую итак необъятную пустоту в груди. Тишину его уютной квартиры, пахнущей выпечкой и чистым постельным бельём, никогда не нарушат капризные причитания и детские визги. Ведь его истинная пара скорее со стыда сгорит, чем выйдет с ним на контакт. На фоне идёт какое-то юмористическое шоу, когда Антон вливает в себя очередную рюмку горичительного. Перед глазами стоит образ мальчишки, красивого до одури, до тяжёлой сладости на сердце, до спёртого дыхания, до искрящегося восторга: темные кудри, даже на первый взгляд лёгкие и мягкие, и как же хочется коснуться их пальцами; кожа бледная как у скульптуры, с россыпью трогательных родинок и безобразных алых пятен на шее (Антон подавляет в себе садистское желание содрать нежную кожу, лишь бы не видеть их); глаза - большие, но не кукольные, хранящие в себе частичку замерзшего Байкала, где-то там, на глубине под кромкой льда - живые, искрящиеся, подобно чешуе; дождись весны, и они неприменно оттаят. Хочется верить. Арсений. –Ар-се-ний. - одними губами, по слогам, словно только-только научился говорить. Красивый, жгучий, преступный. Выбирающий кого угодно, но только не Антона.