Edge of Innocence

Его звали Антон. Широкоплечий взрослый альфа, ростом почти под два метра с небрежной щетиной и привлекательными пухлыми губами, которые он постоянно облизывал — то ли от нервного напряжения, то ли от желания закурить. Не признавая пиджаки, он чаще всего предпочитал строгие свитера и свитшоты; на его длинных и изящных пальцах, к которым невозможно было оставаться равнодушным, блестело столько колец, что едва ли подобное допускает университетский устав. Голос его — низкий, усталый, с едва заметной сиплостью — звучал сокрушенно, как хрустальный шар, готовый разбиться от малейшего прикосновения. Глаза у Антона зеленые, потухшие и поблекшие, словно покрытые вековой пылью. Он напоминал старинную неотреставрированную картину, величие которой угадывалось лишь издалека; стоит подойти ближе — и ты заметишь треснувшее полотно, искаженные временем краски и давно позабытую суть, едва уловимую под слоями натянутых, высокопарных фраз тех умников, которые никогда не поймут, что слов для его истинного описания не отыскать. Мир вокруг кипел жизнью, ревел эфемерным первобытным влечением, в то время как Антон оставался где-то на перифирии, выбивался из общей массы слепым пятном в глазу, которое и не проигнорируешь, и не распознаешь. Алые губы распахиваются в немом стоне и выпускают сигаретный дым в ночное небо, расставаясь с ним словно нехотя, желая оставить губительный яд в легких, задохнуться, позволить тонкому телу истлеть и упасть на асфальт всё таким же использованным, затоптанным и грязным, но освобожденным. За пределами окна манящий ветер непокорный, бесстрастный и гордый, заставляющий людей облачаться в броню своих одежд и ускорять шаг, чтобы поскорее спрятаться в тепле своих домов. Арсений мечтает уподобиться ему и, кажется, будто всего лишь шаг с шаткого подоконника отделяет его от цели, но он знает, догадывается, что спасительное избавление продлиться не больше нескольких секунд, а после всё тот же Ад, не ограниченный ни временем, ни крохами человеческого милосердия. Арсению девятнадцать, и он был уверен, что жизнь ему противопоказана, что чудо его бесславного рождения с последующим отказом - фатальная врачебная ошибка. С недавних пор он в этом убедился. Пока его считали огнем, завлекающим случайных мотыльков на свой свет, для себя он всегда оставался не более чем брошенным окурком - бесполезным, опустошенным, более не способным доставить удовольствие или облегчение. Не нужный даже невинным детям, без разбору тянущих в рот всё, что привлекает их внимание. Не нужный даже Антону. Изящным движением затушив сигарету о собственное израненное запястье, Арсений стискивает зубы и откидывается назад, стукаясь затылком об оконную раму. Так ему и надо. Ночь проходит в бессонных метаниях на смятых простынях, чтобы очередное шумное утро лишь на мгновение показалось облегчением и вскоре обернулось очередным испытанием. Дорога до института сопровождается мучительными попытками удержаться на ногах в переполненном трясущемся автобусе и одновременно не упасть в обморок от недосыпа; путь до аудитории привычным игнорированием окружающих и поспешным поглощением дешевого кофе из автомата; два шага до первой парты желанием сбежать. Арсений выбрал это место, чтобы быть настолько близко к Антону, насколько это вообще возможно в его положении. Потому что эти несчастные полтора часа с одиннадцати до двенадцати тридцати по вторникам и с четырех до пяти тридцати по четвергам и являются той жизнью, о которой он боялся мечтать. Вскоре высокий мужчина входит в аудиторию и, вероятно, находясь в особенно скверном настроении, запирает за собой дверь сразу же. Подходит к своему столу, ставит на него рюкзак, вынимает папку распечатанных листов и объявляет о каком-то промежуточном тесте, взволновавшем всех, но только не Арсения. Он с головой погружается в альфу, стоящего от него в двух шагах. Не сводит взгляда. Ловит каждое слово. Дышит отголосками его сокрытого запаха, пропитавшего одежду. Надышаться не может. Запах альфы чистый до скрипа и свежий до головокружения, пробуждающий тревожное чувство под рёбрами и давно упрятанный туда же жалящий стыд. Антон был девственником, что само по себе не являлось проблемой, не будь сам Арсений конченой блядью. Сбоку мерещится шевеление и на его парту падает листок с заданиями, но альфа не сходит с места, ожидающий, пока миниатюрная Олеся раздаст бланки и займет свое место. Он никогда не пересекает черту своего стола, никогда не подходит близко к студентам, огражденный невидимым препятствием. И Арсений знает, что это препятствие - он. А ещё то, что альфа тоже знает, и куда больше, чем омеге хотелось бы. Слатшейминг его уже давно не волнует, как и то, что он стал своего рода университетским трофеем и показателем ранга альф: сумеешь завалить Попова и доказать это парочкой фотографий, и, считай, уважение приятелей у тебя в кармане. Арсению на это плевать. Его в целом уже мало что ебет, планка опустилась ниже плинтуса, а прайс на «услуги» варьируется от «переночую у тебя» до «купи мне противозачаточные». Он планирует удавиться в ближайшее воскресенье, когда в его жизни появляется альфа, и заветная дата переносится на неопределённый срок, однако вскоре выясняется следующее: Арсений Антона не интересует. От слова «совсем». От слова «грязный». От слова «глаза бы мои тебя не видели». Понимает он это быстро, когда, пережив первый испуг от встречи с истинным, ожидает реакции от альфы. Которой не последовало. Совсем. Буквально ничего. Антон его игнорирует: не смотрит, не подходит, не спрашивает, даже не дышит на него. Неужели ему настолько противно?.. Арсений всё понимает. Честно, он бы и сам от себя отказался, послал бы последними словами, не упустил бы возможности плюнуть в лицо и перекрестился для верности. И всё равно больно, так больно, что по ночам в подушку вгрызается и руки царапает. И ловит очередной инсайд - так ему и надо, грязному, слабому, катастрофически недалекому, трусливому, не сумевшему заявить на насильника. —«Так тебе и надо.» - говорил он, вжимая Арсения лицом в кровать. —«Так тебе и надо.» - говорила нянечка в детдоме, осматривая оставленные на теле синяки. —Так тебе и надо. - говорит он сам себе, криво улыбаясь зеркалу, —Спровоцировал. Антон не знает, но Арсений обрывает все свои связи примерно через пару недель после их встречи и падает в свое безумие с головой. Его одержимость заходит достаточно далеко, чтобы сутками мониторить все его соцсети и даже взломать страницу в вк, прочитав все диалоги. Так выясняется, что Антон не любитель рассказывать о себе; Арсений узнает едва ли не полное досье на его друзей, но про альфу сущие крохи - кажется, у него есть проблемы с алкоголем, ему нравится русский рок, настольные игры и юмористические шоу, которые он смотрит по утрам, собираясь на работу. На лекции Арсений приходит исправно, надевает всё самое откровенное, выставляет запах напоказ и красит губы алым. Разве что ноги перед ним не раздвигает и на шею не бросается, а альфе хоть бы что - стоит непроницаемой стеной и буравит взглядом аудиторию, и не существует перед ним никакого Арсения, влюблённого до одури, нуждающегося, задыхающегося, сходящего по нему с ума. Арсений не умеет влюблять в себя людей, ведь он никогда не был создан для любви, лишь для пользования, как и любая другая вещь. Он не умеет разговаривать, флиртовать, контактировать в вертикальной плоскости, представлять из себя хоть что-то. С заданием он справляется за десять минут, зная наперед, что все его ответы верны. И вдруг находит их на свои вопросы. Он не умеет влюблять людей. Зато умеет провоцировать.