Судья

      Odi et amo. Quare id faciam, fortasse requiris.

      Nescio, sed fieri sentio et excrucior.

      Catullus

      (Ненависть — и любовь. Как можно их чувствовать вместе?

      Как — не знаю, а сам крестную муку терплю. Катулл)

             Моё имя Сян, и много лет я был слугой Верховного старейшины Дань Фэна. Я многое знал о нём, многое видел и многое пережил. Я никогда не вёл дневников, но мои воспоминания о нём так свежи, что мне не составит труда восстановить события всех лет, что я служил ему. Больше о Дань Фэне, чем я, знал лишь самый старый и преданный его слуга — Линг. Именно последняя моя встреча с ним подтолкнула меня взяться за эту рукопись.       Неделю назад прошла церемония проводов Линга на перерождение. За несколько дней до того он пришёл ко мне поздно вечером, держа в руках большой свёрток, укутанный в старую плотную бордовую ткань.       — Прежде чем я прощусь с этой жизнью, — сказал он, когда чай был наполовину выпит, и я уже изнывал от любопытства, — я осмелюсь просить тебя об огромном одолжении, Сян. Я пойму, если ты откажешь мне, но мне не к кому больше обратиться. Никто не поймёт, а ты, одобрял я это или нет, был так близок к нему…       Он замолк, и я вздохнул.       — Это касается Дань Фэна? — спросил я.       — Да, — кивнул он и по привычке поправил меня, — господина Дань Фэна.       Я не был рад такому повороту, но любопытство было сильнее.       — Ты знаешь, что я служил ему с самого его детства, — заговорил Линг. — И все эти годы я вёл дневники. В них вся его и моя жизнь. Мне не разрешат сохранить большую часть из них, ты понимаешь. Но они слишком дороги мне. Эта моя жизнь слишком дорога мне.       Мы оба знали, как беспомощно он ходит вокруг главных слов: Дань Фэн слишком дорог мне. Что бы он ни сделал, какие преступления бы ни совершил, Линг оставался предан ему, и меня раздражало это, но я даже немного уважал старика. Каждый из нас несёт своё бремя.       Он снова замолчал, и я спросил:       — Так о чём ты хочешь попросить меня?       Он вдруг взял мою руку и сжал её. Мне передалось его волнение, и моё сердце забилось чаще.       — Я прошу тебя сохранить их, — горячо прошептал он. — Сохранить их для меня. Ты намного младше меня и твоя жизнь будет далека от завершения, когда я проснусь. Сохрани их и тайно передай мне… новому мне.       Я был потрясён. То, о чём он просил, было против всех законов, он толкал меня на преступление, на безумство.       Он заметил моё замешательство, крепче сжал мою руку и подался ближе. Теперь он умолял.       — Мне не к кому больше пойти, Сян, некого больше попросить о таком. Ты единственный, кому я могу довериться и на кого могу положиться. Ты не можешь представить, как они важны для меня, как всё это для меня важно, я умоляю тебя, Сян, я отдам тебе всё, что у меня осталось, я замолвлю за тебя слово всем, чьё мнение хоть что-то стоит, но главное — я прошу тебя как друга. И как того, кому он тоже был небезразличен. Прошу тебя…       — Я согласен, — прервал его я.       Он замер, сначала не веря, что так легко убедил меня, а потом его глаза засияли, и он широко улыбнулся.       — Ты согласен! О, Сян, как я могу отблагодарить тебя?!       Я и сам был потрясён скоростью своего решения. Если кто-то узнает о нашем плане, не поздоровится ни Лингу в его новом воплощении, ни мне. Но я не мог отказаться. Любопытство пожирало меня. В этих дневниках я мог найти ответы на вопросы, которыми столько раз задавался. Я мог узнать Дань Фэна ещё лучше. Я мог заглянуть в его разум, потому что для Линга он был открыт. Я мог снова стать ближе к нему. Я ненавидел его после всего, что он сделал, но сейчас, зная, какое сокровище предлагает мне Линг, я снова был одержим им. И я не мог отказаться.       Спустя несколько дней Линг уходил с лёгкой душой и улыбкой на лице. Далее в этой рукописи я не раз буду приводить цитаты из его дневников, и начну с последней записи:              “Я сопровождал своего господина всю его жизнь. Я видел, как он взрослел, обретал силу, каким ослепительным он становился, я был свидетелем его великих печалей и великого счастья. Мой господин стал смыслом моей жизни, и я ни на миг не жалею об этом. Я горд тем, какое доверие заслужил, и тем, что был предан ему от начала и до конца. И сейчас, когда эту мою преданность ему сочтут качеством скорее опасным, и я вынужден даже скрывать её, в своём сердце я храню её так же трепетно и нерушимо, как и раньше. Моя душа болит и разрывается на части, когда я думаю, что они сделали с ним. И ещё более меня мучает то, что я не смог помочь ему.       Моего господина больше нет, он спит сладостным сном в ожидании новой жизни. И я наконец понял, что стоит сделать мне, как в последний раз послужить ему. Моё время почти пришло, и я не дорожу теми годами, что остались. Я ухожу вслед за ним прямо сейчас. Так, возможно, я проснусь в одно время с ним и смогу снова служить ему — тому, кем он станет. Я верю, что вспомню его, разве его можно забыть? Я ухожу в радостном предвкушении и нетерпении. Меня ждёт новая жизнь!”