Судья

      Жизнь слуг в доме такого господина, как Дань Фэн, полна гордости, самомнения, прилюдной, а иногда и искренней преданности и, конечно, бессовестных сплетен. Линг был воплощением преданности безусловной и гордости почти наивной, остальное же пытался безжалостно пресекать. Однако, разумеется, дом всегда был полон тихих, тайных, произносимых шёпотом обсуждений жизни господина.       — Вчера он был в дурном настроении весь вечер, — рассказывала одна горничная другой. — После того как провёл несколько часов с господином Инсином.       — Они опять поссорились?       — Я вообще не понимаю, что наш господин нашёл в нём.       — Тссс. Если он тебя услышит, то выгонит в ту же минуту. И между прочим, говорят, что господин Инсин очень умён для короткоживущего.       — И весьма недурён собой, хоть и не молод. Что же важнее?       — Замолчи, Линг идёт.       Линг слышал гораздо больше таких разговоров, чем мы думали, как я узнал из его дневников. Он передал мне далеко не всё — я боялся подумать, сколько всего их скопилось за его жизнь. Некоторые из этих плотно исписанных блокнотов разделяли десятилетия, некоторые шли один из другим. И во всех них всегда находились оправдания всему, что бы ни делал Дань Фэн.              “Я вынужден признать, что моему господину не чуждо сладострастие. Но странно и даже печально было бы, если бы видьядхара, обладающий такой божественной красотой, был равнодушен к удовольствиям жизни. Я помню господина наивным юношей, ещё лишь с удивлением познающим, какой силой обладает его красота, его изящество, его мягкая, но прохладная манера. Теперь же он осознаёт эту силу полностью, и ему доставляет удовольствие употреблять её. Он равнодушен к женщинам и предпочитает мужчин, я рано заметил это, возможно, раньше, чем он сам, — по интересу в его глазах, румянцу на щеках, слишком плавным движениям в присутствии того, кто цеплял его взгляд. К тому времени, как в нём проснулось настоящее желание, жажда прикосновений и близости, я лишь волновался о том, на кого падёт его выбор. Я надеялся, что это будет некто достойный и осторожный, кто не причинит ему вреда. Я осмелился ждать, что он прямо поговорит со мной, но этого не произошло. И вот в один день он не вернулся ночевать и появился лишь под утро. Его глаза блестели, губы безотчётно то и дело изгибались в улыбке, на щеках играл румянец. Я не спал и встретил его. Он лишь слегка засмущался при виде меня, но удовольствие и радость так переполняли его, что были куда заметнее стыда. Я улыбнулся ему, он мгновенно понял, что я догадался, рассмеялся и закрыл лицо ладонями.       — Надеюсь, вы великолепно провели время, — осмелился сказать я.       Он отнял руки от лица, упал в кресло и мечтательно протянул:       — О, да…       Я был спокоен и счастлив, гора упала у меня с плеч — ему было хорошо, никто не обидел его и он доволен. Он был так невероятно хорош тем утром с этим румянцем на щеках, этим смущённым смехом, этим блеском в глазах. Он хотел говорить о том, что произошло с ним, и в конце концов, не в силах сдержаться, немного рассказал мне. Впрочем, я подробно писал об этом в дневнике того времени и не буду более повторяться. С тех пор между нами не было секретов в вопросах любви, он далеко не всё рассказывал мне, но если хотел — его ничего не смущало, и я был счастлив этому. Ему не с кем было поговорить, кроме меня, и всё, чего я хотел — быть для него хотя бы подобием друга, с которым он может поделиться всем, что его беспокоит и радует.       Этот первый его роман продлился совсем недолго, но следующий не заставил себя ждать. Впрочем, вскоре с романами было покончено. По крайней мере в том виде, в котором его избранники желали их видеть. Он мог быть влюблён по-своему, но по-настоящему он не любил никого из них. Со временем я начал замечать в нём разочарование. Он становился тем более равнодушен к чувствам, чем лучше овладевал искусством своей сексуальности. Чем больше желали его и чем лучше он начинал разбираться в природе желания, тем меньше, казалось, он верил в то, что может полюбить. И, возможно, тем меньше верил в чужую любовь, хотя, видят эоны, его не только желали, его любили до полного безумия. Но не было той любви, которой хотел он. Однако же в удовлетворении желания он себе не отказывал. Он довольствовался либо одной ночью, либо встречами без обязательств, которые, впрочем, рано или поздно заканчивались драмой, потому что никто не мог провести с ним несколько ночей и не захотеть завладеть им. Тогда он с сожалением и раздражением обрывал связь. Я знал, что его желания были сильнее, чем возможность удовлетворить их. Не так-то просто ему было выбрать себе мужчину, который не повлиял бы плохо на его репутацию, который был бы осторожен, тактичен и понимал все обстоятельства. Поэтому он так разочаровывался, когда от встреч приходилось отказаться.       С годами тот счастливый, смущённый мальчик с возбуждённым блеском в глазах совсем исчез, и теперь почти невозможно было представить моего господина таким. Он сковал себя холодностью и надменностью, и только я сам и самые близкие его друзья видели его настоящим. Тогда, совсем юным, он ещё не осознал степень своего одиночества, но с возрастом оно стало ему очевидным и, я бы сказал, заполнило его целиком. Я знаю, что он способен на беззаветную дружбу и любовь такой силы, какая мало кому доступна. И я всем сердцем желаю, чтобы он обрёл не только первое, но и второе. Я лишь не уверен, что он сам всё ещё верит в возможность этого.       Однако, возвращаясь к тому, с чего я начал, чтобы закончить эту главу… В удовольствиях он себе не отказывает. Я не уверен, что он всё ещё ждёт от них чего-то большего, но я рад, если он находит в них утешение и избавление от забот. Видят эоны, он заслуживает этого.”              Линг всегда видел Дань Фэна и пытался представить его в лучшем свете. Откровенно говоря, я даже не подозревал, что старик знал настолько много. Когда я читаю его дневник, Дань Фэн предстаёт передо мной таким, каким я никогда его не знал. Он действительно скрывал под своей холодностью и равнодушием страсти и эмоции, поражавшие меня своей силой. Хотя чаще всего эти эмоции вызывал в нём лишь один человек. Единственный, кого он любил больше жизни, — Инсин. Его любовник, друг, соратник в сражениях, по слухам — даже муж. Наверняка Линг посвятил много записей им, и мне не терпелось прочитать их.       Однако, рассеянно листая плотно исписанные страницы, какое-то время я не мог сосредоточиться на смысле слов, я продолжал думать о том, какой мягкой была характеристика, которую дал Линг “увлечениям” Дань Фэна. Раздражение и злость, почти забытые, вновь завладели мной. Дань Фэн был сладострастен до бесстыдства, почти до отвращения, и в моменты, когда я ненавидел его и жаждал его унижения, я взращивал в себе это отвращение, как мог бы взращивать и лелеять его самый ограниченный ханжа. Мне приносила облегчение мысль о том, что он отвратителен, жалок, что он не больше, чем шлюха, облечённая в платье высокого ранга, подстилка для любого, кто проявит к нему интерес, что был бы он женщиной, он тёк бы так, что его платье было бы мокрым при одном виде мужчины, при одной мысли о члене, принадлежавшем кому угодно, лишь бы он был способен стоять. В своих мыслях я беспощадно унижал, оскорблял его, надеясь так избавиться от собственной одержимости им.       Кто я такой, чтобы судить его? Я ненавидел его потому, что он был недостижим для меня, а сам исполнял любой его каприз, обожал его, когда он звал меня.       И всё же в наше время все судят его. Так чем я хуже? Я знал его лучше большинства и имею право судить его как любого другого, кем бы он ни был. Он больше не божество, перед которым все преклоняются. Все его страсти, которым он был так подвержен и перед которыми не мог устоять, привели к чудовищным последствиям. И я сужу его за них, за те качества, что привели его к преступлениям. Я лучший и самый безжалостный из его судей.