Судья

      Прошло очень много лет с тех пор, как я закончил и в последний раз открывал эту рукопись. Линг и Дань Фэн давно переродились. Я прожил долгую жизнь видьядхара, и мне ещё немало до её окончания, но, как мог бы сказать Линг, — я сам будто переродился, не перерождаясь. Мне кажется, с годами я и правда начал говорить, как он.       Сейчас, перечитывая собственные слова, я вижу самого себя насквозь, гораздо яснее и безжалостнее, чем тогда. Столетиями я упивался жалостью к себе, взращивал в себе ненависть, обиду, гнев, жажду унизить Дань Фэна, прежде чем наконец понял, что причиной моей ненависти была любовь. Слишком долго я не мог признаться себе, насколько сильно, безумно любил его. Что так и не смог разлюбить. Эта любовь разрушила меня, полностью захватила весь мой мир и изменила и его, и меня, исказившись, приняв самые уродливые формы. Да, можно сказать, что Дань Фэн был жесток и беспечен со мной, но моя ненависть рождена не его ошибками — это лишь примитивная ненависть отвергнутого мужчины. К счастью, мой жизненный опыт говорит о том, что не все подвержены ей, но я, по всей видимости, да.       Я до безумия, гораздо сильнее, чем признавался сам себе, желал, чтобы он был моим, чтобы он любил меня, чтобы смотрел на меня, как на Инсина или хотя бы Цзин Юаня. “Хотя бы”… Это говорит прошлый Сян. Высокомерный и злой. Который хочет унизить Цзин Юаня, чтобы самому чувствовать себя менее униженным. Никаких “хотя бы”. Дань Фэн любил Цзин Юаня, и любил искренне и глубоко. Его любовь к Инсину была безумной, яростной, страстной, болезненной во всех проявлениях, но это не значит, что Цзин Юань лишь довольствовался остатками. На этих страницах я почти вовсе не упоминал его, он действительно бывал в доме Дань Фэна реже, чем Инсин, но всё же часто. Думаю, я избегал говорить о нём намеренно, — я не мог простить ему его силу. Генерал превосходит меня во всех качествах, но, возможно, более всего — в силе воли и в доброте. Он с лёгкостью принимал другую любовь Дань Фэна, он не опускался до ненависти, не чувствовал себя униженным. Может быть, конечно, сложные чувства мучили его, но никто не догадывался об этом. И никогда, ни разу в жизни, он не позволил им повлиять на свои решения. Я же позволил им взять под контроль всю мою жизнь и мой разум. Я дошёл до самых отвратительных проявлений этой искажённой, извращённой формы любви, — я стал насильником, берущим своего возлюбленного из жажды мести и самоутверждения. С ужасом и омерзением я теперь вспоминаю тот последний вечер. И, возможно, больше всего меня мучает то, что он простил меня. Я верю, что его слова были правдой. Он поверил мне, пожалел меня и простил. Но я никогда не прощу себя.       Дань Фэн не был таким тупым сладострастным животным, каким прошлый я иногда пытаюсь изобразить его здесь. Смешно, но даже тогда я не мог полностью поддаться этой иллюзии, хоть и очень старался. Я был его приближённым слугой и всегда знал, где мой господин и чем он занят. В своей злости и жажде унизить его я сам выдумывал себе реальность, в которой каждую свободную минуту он отдавался первому встречному, не в силах устоять, и мучил себя этими картинами, чтобы ненавидеть сильнее, чтобы исцелить свою любовь ненавистью. Конечно, всё это было бредом моего воспалённого воображения. Не знаю, чем я так приглянулся ему, наверное, ему действительно нравилась моя страстность, но в то время я и правда был единственным его любовником, помимо Инсина и Цзин Юаня. Слова Линга подтверждают это. В своих дневниках того времени он упоминал только меня, пусть не называя по имени, но я узнаю себя в каждой строчке. Больше же он не говорит ни о ком, кто был бы с Дань Фэном. Даже сейчас, когда я знаю себя настолько лучше, чем раньше, и расправился со столькими своими демонами, эта мысль тешит моё самолюбие. Всё-таки я был для него кем-то, кого он выделял. Ему действительно было хорошо именно со мной.       Я помню ту ночь, когда уничтожил дневники Линга. Уже много лет меня мучает совесть. Я не имел права на это. Я подвёл его. И меня не оправдывает то, что именно этот последний акт ненависти начал длительный процесс моего исцеления. Тогда я ликовал и был несчастен одновременно. Я мстил Дань Фэну за то, что он не любил меня, я мстил Лингу за его безусловную любовь к Дань Фэну, даже за то, что он не желал его, как я, был свободен от этой жажды. Я мстил им обоим, и Инсину, и Цзин Юаню, я мстил самой памяти о Дань Фэне, самому миру, в котором он существовал, каждому, кто помнил и когда-то любил его. Я представлял, как его мучают в тюрьме те, кто его ненавидит, и испытывал одновременно такую смесь боли и отвратительного сладострастного наслаждения, которую не мог сам себе объяснить. Я был несчастен. И этому несчастью я посвятил столетия, прежде чем наконец решился посмотреть в глаза самому себе и своим демонам. И на борьбу с ними у меня ушли ещё столетия.       Я видел Дань Фэна в его новом воплощении, сейчас он называет себя Дань Хэн, но он в точности такой же, каким был тогда, лишь заметно моложе. Говорят, он пытается искупить свои грехи, и я почему-то верю в это. Конечно, он не вспомнил меня, да я и не подходил к нему, лишь наблюдал издали. Может быть, он видел меня в своих снах, и может быть я даже надеюсь на это.       Я заметил тот самый наруч на его руке, его “обручальное кольцо”. О судьбе Инсина всегда ходили слухи, и, если он действительно жив, он найдёт Дань Хэна. Так же как его заново нашёл для себя Цзин Юань, и теперь его лицо ожило, я снова видел его счастливым. Я хотел бы испытать то же счастье, но я не вижу Дань Фэна в Дань Хэне. Этот молодой человек заставляет моё сердце раскалываться на части от того, как они похожи, но я знаю, что это не он. Это лишь воспоминание о нём. Возможно, он может стать тем же, кем был, для Цзин Юаня или Инсина, но я был лишь случайностью в его прошлой жизни, он никогда не посмотрит на меня так, как даже сейчас смотрит на генерала. Тогда я видел в его глазах желание, огонь, страсть, бесстыдство и наслаждение, но если они и есть во взгляде Дань Хэна — они более не для меня. Я простился с Дань Фэном, и это стоило мне половины моей долгой жизни. Я отказываюсь любить его снова. Я принимаю добровольный обет отказа от своей любви. Надеюсь, в следующей жизни я не вспомню его.       Я солгу, если скажу, что полностью исцелился. Иногда я малодушно мечтаю забыть обо всём, забыть его навсегда. Иногда меня всё ещё мучает боль этой неразделённой любви. Иногда мне снятся сны о нём, и в них я снова бываю жесток, а проснувшись, испытываю горечь, стыд и тоску. Когда-то очень давно мне снились сны, в которых он был нежен со мной, в которых он любил меня. Я рад, что их больше нет. Какое-то время мне было невыносимо жить после них.       Мы, видьядхара, слишком привязаны к своим чувствам, лишь перерождение может избавить нас от них.       Но кое-что я ещё должен сделать. Сегодня я пойду к Лингу. Мы ещё ни разу не говорили, я не решался подойти к нему. Но сегодня я расскажу ему о себе и о нём самом. Я перескажу ему всё, что помню из его дневников, и дам прочитать те отрывки, что остались в моей рукописи. Я искуплю свою вину перед ним. Он ещё может найти путь к своему господину и, если это желание сохранилось в его душе, — служить ему, как прежде. А даже если нет, — я хочу, чтобы он знал, на какие любовь и преданность способен.       Это будет моим последним актом искупления. Актом любви.