Судья

      “Я всё больше волнуюсь за господина. Я не могу избавиться от плохого предчувствия, оно гнетёт меня постоянно вот уже некоторое время и становится всё сильнее. Он задумал что-то, и мне кажется, сам не знаю почему, что это что-то — безумней всего, что приходило ему в голову раньше. Возможно, потому что теперь в этом замешан господин Инсин.       Теперь они проводят почти всё время вместе. Я часто вижу их, вместе изучающими какие-то книги и старые фолианты. Мой господин стал задумчивей, чем прежде.       Почти полгода их не было — весь Заоблачный квинтет сражался вдали от Лофу. А когда господин вернулся, он стал другим. Погибла одна из них, госпожа Байхэн, и все они горько оплакивали её. Я знаю, что мой господин чувствует себя виновным в её смерти, хотя это не так. Есть ли невиновные и виноватые посреди войны? Невиновен ли ты, если убиваешь, защищая свой дом? Виновен ли ты, если твой друг погиб, спасая тебя, а ты выжил? На первый вопрос у меня нет ответа. На второй — есть. Нельзя винить себя за такое. Господин и сам отдал бы свою жизнь за любого из них. Но он мрачен и винит себя. И хотя эта вина разрывает ему сердце, к другим он будто стал жёстче и равнодушней. Я боялся, что эта бесконечная война изменит его и уповал на то, что этого не случится.       Интрижку, из-за которой я переживал, он, кажется, вовсе забросил. Все его мысли заняты чем-то другим. Он мало спит, редко смеётся и вдруг начал одеваться скромнее и строже.       Я так много волновался за него из-за любой ерунды, а сейчас я готов отдать всё, лишь бы он снова творил все свои глупости, наслаждался жизнью и не был так отстранён, так погружён в себя, так подавлен и в то же время болезненно сосредоточен на чём-то, о чём впервые за всю мою службу ему я не имею ни малейшего представления. Я боюсь за него, и плохие предчувствия не дают спать мне самому.”              К тому времени, как Линг сделал эту запись в своём дневнике, я истосковался и был в отчаянии. Дань Фэн не звал меня к себе ни до отъезда, ни после. Один раз после его возвращения я осмелился прийти сам. Он резко обернулся, его лицо было холодно как лёд.       — Я рад вашему возвращению, господин, — промямлил я, оробев.       Я мечтал прикоснуться к нему, поцеловать его, снова быть с ним, но он смотрел сквозь меня.       — Спасибо, — равнодушно ответил он. — Я разве звал тебя? Не помню. Если да — уже не нужно. Будь добр, оставь меня, у меня много дел. И попроси Линга принести чай.       Я не осмелился ослушаться. Я знал, что он горюет по Байхэн, но не ожидал, что он изменился настолько.       Я не мог вынести тоски и вскоре начал испытывать злость. Дань Фэн будто забыл меня. Инсин хотя бы иногда кивал мне, и в этом, пусть и довольно равнодушном знаке, я видел узнавание. Дань Фэн же будто вычеркнул меня из памяти и из своей жизни. Я был несправедливо унижен и оскорблён им. Чем больше я думал об этом и чем дольше он игнорировал меня, тем больше я ненавидел его за это, тем больше я убеждался в его лицемерии и жестокости. Я мечтал отомстить ему, разоблачить при всех, я мечтал, чтобы он испытал унижение, а я — радость.       Никто не представлял тогда, чем были заняты его мысли, но даже если бы я что-то и знал о его безумных планах, вряд ли бы это волновало меня больше, чем его безразличие. Даже когда уже всё случилось — я не сразу осознал весь ужас произошедшего. Мои мысли были в полном смятении, я думал только о Дань Фэне, а не о самих его действиях, и противоречивые чувства раздирали меня. Обида, злость, радость при мысли, что он будет наконец наказан, и все увидят его истинное лицо, — я ещё не понимал даже, за что, но это было неважно. Этой злой радостью я пытался заглушить другие чувства — тоску и ужас осознания, что могу больше никогда не увидеть его. Я гнал от себя эту мысль, и мне казалось, что его наказание унизит его в глазах всех видьядхара, а потом он вернётся домой, посрамлённый, и будет совсем не таким надменным, как прежде.              Я помню панику и крики. Я помню белое как мел лицо Линга, когда дошли слухи о Дань Фэне и том, что он каким-то образом виноват в происходящем. Я ничего не мог понять, но паника овладела и мной тоже. Я схватил старика за плечи и тряс его.       — Где он?! — кричал я. — Где Дань Фэн? Что ты знаешь? Что он наделал?       — Я не знаю, я не знаю, — растерянно бормотал Линг.       — Где Инсин? — спросил я.       Линг поднял на меня круглые от ужаса глаза.       — Они были вместе, — сказал он.       Я отпустил его.       Облачные рыцари и несколько старейшин видьядхара ворвались в дом. Они тоже кричали на нас и спрашивали, что мы знаем, но нам было нечего ответить. Линг цеплялся за каждого из них по очереди и пытался узнать хоть что-то о Дань Фэне. Один из видьядхара крикнул ему в лицо:       — Он предал всех нас! Он убьёт нас всех!       Линг отшатнулся и забормотал, мотая головой из стороны в сторону:       — Нет, это невозможно, он не мог, мой господин не мог сделать ничего плохого.       Наверное, я тогда тоже немного сошёл с ума, как и все. Я рванулся к Лингу, снова схватил его за плечи и тряхнул изо всех сил.       — Очнись! — теперь я кричал ему в лицо. — Он не невинен! Никогда не был! Прекрати считать его божеством! Ты закрываешь глаза на всё, что он делает! Сколько можно!       Линг только тихо повторял:       — Не надо, не надо…       Сначала я подумал, что он просит не делать ему больно, но потом понял: он не хочет слышать, что я могу сказать. И я разъярился ещё больше.       — Ты знаешь, кто он на самом деле! — кричал я. Слюна срывалась с моих губ и летела в лицо Лингу. Я не контролировал себя. — Он жесток, ты знаешь, как он может быть жесток. Ему плевать на всех! Он… он блядь, и ты знаешь об этом! Ты видел, как я выходил от него, сколько раз, ты всё знаешь! Ты без конца только оправдываешь его, а он… он просто выбросил меня… он…       Я вдруг понял, что плачу. Я больше ничего не понимал. Я боялся, до смерти боялся, я злился, безумно злился, вокруг был хаос, и хаос был внутри меня, меня раздирали чувства, которых я никому не показывал так долго, хранил в себе, которые мучали меня без конца почти два года.       Мои руки ослабли. И тогда Линг, освободившись, вдруг обнял меня и крепко прижал к себе. И я разрыдался, не сдерживаясь, у него на плече. Я цеплялся за него, вздрагивая и задыхаясь, и был благодарен ему и ненавидел его за свою слабость, а он держал меня так крепко, словно был сильнее меня в тысячу раз, и шептал:       — Ну тихо, тихо. Я знаю, я всё знаю. Мой бедный мальчик. Всё будет хорошо, всё будет хорошо. Не может быть плохо. С ним не может всё быть плохо.       Я отчаянно хотел верить ему в тот момент, так сильно, как никогда в жизни я не хотел верить ничьим словам. Но, конечно, он ошибался.              “Я не верю ничему, ни одному слову, что они говорят. Я знаю, он не хотел этого. Он не хотел никого погубить и сам никогда не простит себе этого. Он заслуживает сострадания, а не наказания! Я не верю, не верю. Он, может быть, хотел чего-то, о чём они говорят. Но он не хотел, чтобы это было так. Возможно, он слишком много на себя взял.       Они ненавидят его теперь. Все ненавидят. Он в тюрьме, меня не пускают к нему, хотя я хожу каждый день. Я боюсь, что с ним делают там. Столько ненависти. А в нём было столько любви. И его так любили те же, кто так ненавидит его сейчас.       Господин Инсин пропал, говорят — он погиб. Другие говорят странное, невозможное — что он жив, и это господин Дань Фэн воскресил его. Я знаю, что они были там вместе. Я знаю, я догадываюсь… Я думаю, всё это из-за господина Инсина и их любви. Я думаю, мой господин хотел дать ему то, что видьядхара не могут дать никому, в том числе и себе самим. Я не представляю, как, но мой господин способен на всё. Если Инсин погиб из-за этого, — как он страдает!       …       Прошло два дня с прошлой записи. Я видел господина Цзин Юаня, и коротко говорил с ним. Он вселил в меня надежду. Он поклялся, что делает всё, чтобы оградить господина от тех, кто ненавидит его, и днюет и ночует в тюрьме. Меня беспокоит лишь то, что он отвечал уклончиво и отводил глаза, когда я спрашивал, не мучили ли господина в первые дни, когда его самого почти не пускали к нему. Я боюсь, что он не сразу смог остановить их. Мой бедный господин, мой бедный, бедный мальчик. Если бы господин Инсин был жив, они с господином Цзин Юанем никому бы не позволили притронуться к нему! Если бы только я сам был сильнее…”              Через несколько дней я уже полностью осознавал, что произошло и что натворил Дань Фэн. Наконец я мог ненавидеть его со всеми основаниями, и все ненавидели его вместе со мной. Я был в ужасе и потрясён, как и все. Столько смертей. Я легко верил в то, что ему было плевать на них. Я сам убеждал окружающих в этом, и мне верили, как его слуге.       А потом я вспоминал, как он сидел тогда ночью на полу у кровати, такой тихий и угасший, в последний раз, когда я обнимал его. И ненавидел его с новой силой за то, что больше никогда не смогу обнять. За то, что не смогу теперь уже точно ничего ему сказать, не смогу бросить слова обвинения ему в лицо.       Я жалел, что сам не могу быть его судьёй. Мне казалось, никто не понимает всю глубину его порочности так, как я теперь. Для меня всё сложилось. Всё это кровавое безумие, до которого он дошёл, для меня выглядело логичной точкой в его пути. Мне было стыдно за свою любовь к нему. Я больше не испытывал её. Как можно любить такого, как он? И всё же это не умаляло моих обид, наоборот — теперь, когда я был избавлен от иллюзий о нём, они стали ещё горше.       Дань Фэн был осуждён на принудительное перерождение. Линг был безутешен. Я злорадствовал, и всё же меня продолжала мучить мысль, что я никогда больше не поговорю с ним. И не только она. Я продолжал желать его, и это выводило меня из себя. Каждый вечер я представлял его в своих фантазиях — скованного, беспомощного, полностью покорного мне.       Я столько думал о нём, его преступлениях, наказании, своих чувствах, однако, кажется, только когда приговор привели в исполнение и объявили об этом, я понял, что всё это происходит на самом деле.       Дань Фэна больше нет. Всё закончилось. Даже фантазировать о нём я больше не мог — его камера была пуста. Его голоса больше никто не услышит. Все эти шикарные платья, что хранятся в шкафах, больше никогда не лягут на его тело. Он больше никогда не пройдёт ни по ступеням этого дома, ни по мостовым Лофу. Больше я никогда не увижу его стоящим у окна в его спальне. Больше не услышу новостей о нём. Больше никогда он не позовёт меня к себе. Никакие мои горячечные видения никогда не сбудутся.       На мой мир будто опустилась оглушающая тишина. Мой разум опустел. Мои чувства замерли. Я сам — замер.       Но жизнь шла своим чередом. Несколько дней я ходил, будто оглушённый, а потом принялся за поиски другой работы. Я не мог оставаться в том доме. Это оказалось не так просто, поскольку даже на слуг Дань Фэна легла тень его преступлений. Мне не удалось. И вот два месяца спустя я всё ещё служу здесь в надежде, что вот-вот вырвусь из этой клетки.       Я думал, что мой мир приходит в равновесие, пока не пришёл Линг со своими дневниками. Теперь, читая их, я переживаю всё заново. В последней записи говорится о его планах раньше уйти на перерождение в надежде, что он вернётся в этот мир вместе с новым воплощением Дань Фэна. Конечно, ни слова он не говорит о планах сохранить дневники.       Однако не его сентиментальные излияния о том, как он любил и берёг своего господина всю жизнь, занимают мои мысли. А именно та запись, что я последней привёл выше.       Когда стало известно о том, какие цели преследовал Дань Фэн, я много думал об этом.       Однажды я слышал его разговор с Инсином.       — Я хотел бы дать тебе всё, чего ты хочешь, — говорил Дань Фэн.       — Мне достаточно всего, — отвечал Инсин.       — Ещё больше. Я бы так хотел этого.       — Мы не можем пойти против своей природы.       — А если можем? Если я знаю, как?       Этот разговор врезался мне в память. Я всё пытался понять, о чём они говорили. А потом случилось то, что случилось, и в моей голове начали появляться безумные мысли. Неужели он хотел этого для себя? Продолжения рода. Неужели он искал способ изменить самого себя так, чтобы стать способным на это? Физиология видьядхара отличается от физиологии большинства смертных гуманоидов, мы устроены совсем иначе внутри, несмотря на внешние сходства. Что если он хотел дать дар рождения не столько всем видьядхара, сколько… самому себе? Ради Инсина? Ради их любви? Это безумно. Это безумно настолько, что я верю, что Дань Фэн в своей гордыне мог вознамериться добиться этого и не думал о последствиях.       Записи Линга укрепили меня в моих мыслях — он, похоже, подозревал то же самое.       И вот теперь я снова не могу перестать думать об этом. Я больше не люблю Дань Фэна, я ненавижу и презираю его, но моё сердце будто режут ножом. Он был готов на такое ради Инсина? Готов был перевернуть весь мир видьядхара ради него? Он так сильно любил его, что хотел дать ему всё, даже невозможное? Какой силы должна была быть эта любовь?       Теперь, зная о той ссоре из-за синяков и обещании не оставаться со мной наедине, я задаюсь вопросом, — мучило ли Дань Фэна чувство вины за тот последний наш раз, за то, что он нарушил свои обещания? Могло ли это чувство вины окончательно укрепить его в безумном намерении изменить себя и весь мир ради Инсина?       Меня снова трясёт. От обиды, от ревности, от злости, что мысли о нём так легко возвращаются и не отпускают меня. От того, насколько мало я значил для него и как много значил для него Инсин. От того, что в миг, когда я так хотел и любил его, когда он был моим, он думал только о нём. Неужели моя любовь и нужда в нём даже не существовали для него в отрыве от его чувств к Инсину, и мои собственные действия только ещё усилили её? Я унижен сильнее прежнего. Он растоптал меня вместе со всем, что я чувствовал и готов был отдать ему. Я хочу вырвать любое воспоминание о нём из своей жизни. Я хочу, чтобы он был наказан снова, ещё раз и ещё, чтобы он страдал, чтобы жил без Инсина и своих мечтаний. Чтобы почувствовал то, что чувствую я.       Но он забудет всё, когда проснётся. Однако, хотя бы он будет один, никого не будет рядом. И я позабочусь об этом.       В начале я привёл последнюю запись Линга не целиком. Вот что я опустил тогда, оставив на потом.              “Я ухожу из этой жизни с верой, что вспомню своего господина в следующей. Наши души живут тысячи лет и некоторые связи, которые рождаются между нами, всё же переходит из воплощения в воплощение, как бы наши законы ни пытались предотвратить это. Я чувствую себя навсегда связанным с ним. Та бескорыстная отеческая любовь, которую я испытывал к нему всю жизнь, не может просто забыться и исчезнуть в тумане перерождения. Пусть другие не простят ему его грехов, — я прощаю. Каждый в отдельности и все вместе. Он не должен будет отвечать за них в новой жизни, он достаточно страдал. Он должен быть свободен. Моя же свобода — увидеть счастье на его новом лице.”              Ночью, когда все уснули, я вышел на задний двор и прошёл в дальний угол, к сараю, где хранились инструменты и рядом с которым стояла жаровня. Я разжёг огонь и развернул большой свёрток, который взял с собой.       Через мгновение я смотрел, как дневники Линга один за другим пожирало пламя.       Он не вспомнит Дань Фэна, разве что как тень из своих снов о прошлой жизни. Не вспомнит о своих дневниках и о том, что давал их мне. Глупый старик, так и не увидевший правды о своём возлюбленном дитя. Я оказываю ему услугу. Никто из них не заслужил памяти. По моему телу разливался жар и восторг, пока я смотрел, как память о Дань Фэне горит. Поддавшись импульсу, я плюнул в костёр. Я заканчиваю это здесь и сейчас. Я сужу их обоих здесь и сейчас. Последний судья. Пусть огонь поднимается выше, пусть Дань Фэн горит на нём факелом, и с ним все его мечты, любовь, жестокость, надменность, гордыня, бесстыдство, сладострастие и все мои обиды и унижения. Я сжигаю его мир и свою боль вместе с ним. Я отомщён.       Подождав, пока пламя затухнет, я поднялся к себе и написал эти последние строки. Меня всё ещё трясёт, я чувствую ужасную усталость и хочу скорее лечь в постель. Возможно, я заболеваю, должно быть, простыл на холодном ветру. Голова немного кружится и тяжело дышать. Ну что ж, мне не помешает несколько дней покоя.       На этом всё.