russian poetry

      Ёнджун отличается редкой привлекательностью, вежливостью, грамотно поставленной речью, что Бомгю не может наслушаться его, горячим телом и любовью к русской литературе. Бомгю подумать не мог, что грамотность — это настолько сексуально. Раньше он был убеждён, что книги придуманы для девственников или бедняков, которые не могут позволить себе удовольствие побогаче, но книги — это и есть «побогаче», когда он узнал цены на них.       Его библиотека — это массивный шкаф из тёмного дерева шириной в полтора метра и высотой до потолка. Его коллекция содержит в себе старенькие книги с пожелтевшими страницами, совсем новые издания, обложки, переплёты: красивые и лаконичные одноцветные с наименованием и автором. Некоторые книги, которым не хватило места, лежат в коробках, сложенных друг на друга, возле стены справа от шкафа. Ёнджун всё откладывает покупку нового шкафа для них, хотя повторяет и себе, и Бомгю, что надо.       Коллекционирование — это милое и очаровательное занятие. В предподростковом возрасте Бомгю собирал жестяные банки из-под сладкой газировки, однако очень скоро, когда банки заполнили его стол и подоконник, мама сказала либо хранить их в гараже, либо выбросить. Бомгю перенёс банки в гараж, тогда его коллекционирование стало доставлять неприятности отчиму, которому по большей части не хотелось видеть среди своего порядка гору банок. «Не гору», исправил его Бомгю, потому что он сложил их в эдакую пирамиду вдоль дальней стены возле стеллажа с инструментами. Его аргументы не были приняты, поэтому с коллекцией пришлось расстаться. Компактно заполненные книгами коробки пробудили в нем чувство, словно он дома.       В ёнджуновом доме всегда пахнет шиповником из-за постоянно открытого окна, под которым растут кусты; иногда Ёнджун высовывается из окна своей спальни, где как раз находится его большой-пребольшой шкаф, и поливает шиповник из миниатюрной жёлтой пластиковой лейки для полива цветов в горшках; пахнет церковными свечами, которые он покупает в маленькой церкви в центре их маленького городка, и хранит их в прозрачном стеклянном стакане (как будто цветы) также в своей спальне на отдельно прибитой деревянной полке в углу, на ней же стоит миниатюрное медное распятие (такое же стоит на тумбе у входной двери на веранде); пахнет сваренным кофе в турке на газовой плите; пахнет гардениями в глиняных горшках на подоконнике на кухне и в спальне. Если бы у рассвета после ночного августовского дождя был бы запах, Ёнджун пах бы именно так. С Ёнджуном цвета обретают запах, а запахи цвет.       «Почему цветы?» Сначала Бомгю задавал этот вопрос про себя, но Ёнджун, словно даже так услышав его, сказал, что мамино наследие. А отцовское, как выяснилось, красный Форд.       Когда Ёнджун впервые встретил Бомгю в католическом приходе, белая краска на заборе вокруг его дома, оставленного родителями в наследство, облупилась. Ещё до первого признания, до первого поцелуя они сидели на корточках друг напротив друга, их разделял деревянный забор, и они шпателем каждый со своей стороны сдирал старую краску. В последний раз Ёнджун красил этот забор вместе с двумя своими сестрами-близняшками, тогда им было по семнадцать-восемнадцать, ему было четырнадцать. Они всегда старались одеваться по-разному, но в тот день они были в белых сарафанах до колена, их темно-русые волосы средней длины были заплетены в высокий хвост, единственным их различием были тапочки — у одной розовые, у другой синие. Вдоль забора на территории дома рос и продолжает расти куст малины, который мама называла сорняком; Ёнджун исцарапал ноги, руки и шею, но настаивал на своём и выкапывать куст никому не позволял, потому что ягоды. Летом, когда малина поспевала, он ел её прямо с куста, пока сестры делали ему замечание, чтобы он складывал все в тарелку. Когда Ёнджун со своей стороны дошел до куста малины, он пару раз отвлекся, чтобы сорвать ягоды, на что Бомгю беззлобно сказал, что её лучше собрать и помыть, и теплота с нежностью наполнили его сердце. Бомгю был в белой футболке без принта и в джинсовых шортах.       В тот день, плавно перетекший в вечер за обдиранием краски с забора, небо было тяжелым, словно готовым обрушиться на землю, но было тепло, даже душно. Как только Бомгю почувствовал, как на макушку упала первая капля дождя, затем через пару секунд ещё одна, на предплечье, а после на асфальте начали появляться мелкие дождевые вкрапления, Ёнджун предложил зайти в дом. Бомгю мог уйти, он живет буквально на соседней улице за углом, но согласился без задней мысли. Среди всех прихожан Ёнджун казался добром во плоти, так и оказалось, когда он узнал его поближе. Достаточно близко, чтобы во время первой майской бури, подвинувшись друг к другу за кухонным столом, неловко коснуться друг друга губами. Это не был поцелуй в общепринятом смысле.       Тогда, когда они зашли в дом, Ёнджун прикрыл летнюю дверь с москитной сеткой, прошёл вперед и включил переносное радио на столешнице, потому что вдруг стало неловко. В холодильнике оставалась вчерашняя курочка из единственного кафе на весь городок, Ёнджуну просто больше нечего было предложить гостю, но Бомгю оказался непривередливым. Деревянный кухонный стол был застелен белой скатертью с рюшами по краям, посередине стояли залежавшиеся фрукты, почерневший банан, потемневшая половинка яблока и мятая груша. Ёнджун быстро их выбросил, словно стеснялся перед Бомгю. Они сидели друг напротив друга, посреди стола подогретая курочка, две фарфоровые белые чашки с чаем с облепихой; они протянули друг к другу руки и взялись, закрыв глаза. «Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благодати Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим тебя через Христа, Господа нашего. Аминь». Прогремел гром. Бомгю никогда его не боялся, но вздрогнул. Из приёмника изливалась музыка без слов, тихая, спокойная, мелодия фортепиано. Все подталкивало их к тому первому поцелую.       На следующей мессе они как обычно сидели на скамье рядом друг с другом. Бомгю проходил по субботам катехизацию, приход был маленький, поэтому появление Бомгю стало чуть ли не сенсацией. Настоятель оказывал ему поддержку, сравнимую с отцовской; все в приходе знали друг о друге все: кто на ком женат, кто с кем разведен, детей, родственников, вообще все. Появление Бомгю стало для всех отрезвляющей пощечиной после долгой рутины. Но ему было немного неловко ходить одному на катехизацию, поэтому вместе с ним ходить вызвался Ёнджун. Справа в паре метрах от входа возле кропильницы есть дверь, напротив нее ларек со свечами, пальмовыми ветками и прочей церковной атрибутикой. Винтовая лестница за правой дверью вела наверх и вниз. По субботам в четыре часа они с Ёнджуном и настоятелем спускались вниз, там они собирались за столом, Бомгю сидел напротив Ёнджуна, на столе стояли кружки с кофе и корзинка с печеньем. Это не было обучением в строгом и официальном представлении. Они говорили так, словно знали друг друга всю жизнь, пока на столе лежал открытый Катехизис. Не было пропасти между Ёнджуном с настоятелем и Бомгю.       Во время пения они с Ёнджуном смотрели в один песенник. Во время чтения псалмов среди всех чтецов Бомгю внимательнее всех слушал именно Ёнджуна, его слова, его голос, за кафедрой он всегда чувствовал себя уверенно.       Бомгю родился в этом городе, но не успел он пойти в школу, как его родители развелись и он уехал с мамой. Он старался развиваться в искусстве, рисовал, играл на струнных, но так и остался самоучкой, отказавшись от музыкальной школы. А потом вдруг убил свои мечты поступлением на экономиста, уже на первом курсе поняв, что не будет работать по специальности. Сейчас ему двадцать четыре, и он вернулся в отцовский дом, в котором они жили раньше всей семьёй. Что его заставило вернуться сюда? Нелюбимая профессия, с нежеланием полученный диплом и неудачный опыт отношений? Бомгю казалось, что он сделал шаг вперед и два назад. Он сорвал и набрал полную ладонь ранеток с дерева возле дома и бродил по едва знакомым улицам городка, бросая яблочки через дорогу, пока не набрел на церковь. Сложив ранетки в карман, он решил зайти туда чисто из интереса.       Их настоящий поцелуй случился, когда они с Ёнджуном красили его забор белой краской. В тот день было жарко. На крыльце стоял графин с водой, к которому они в перерыве вместе ходили. Ёнджун был в красной кепке, Бомгю в чёрной панамке. Сняв перчатки и бросив их на траву возле ведра краски, они сделали очередной перерыв и присели на деревянную ступеньку крыльца. Бомгю рассказал ему все, о чем стыдился, все, что тот мог посчитать грязным и постыдным, но Ёнджун не назвал и никак не мог назвать его первую связь с парнем грехом. Напротив, он сказал, что любой опыт делает нас людьми. Бомгю хотел забыть этот опыт, он опечалил его, разочаровал, оставил незаживающие раны на сердце, но доброта Ёнджуна аккуратно подула и приложила на них подорожник. Бомгю хотел примкнуть к его губам, но врезался лбом в козырёк кепки. Они оба смущенно засмеялись, но Ёнджун снял кепку и, склонив голову, осторожно накрыл его губы своими. Бомгю помнит, тогда пахло разогретым на солнце асфальтом, политыми цветами, но сильнее всего краской.       Бомгю цепляет указательным пальцем корочку «Доктора Живаго» и открывает первую страницу, листая до начала текста. Всё это не так важно — последнее, что он читал, — это инструкцию по сборке обувницы. Главное, что Ёнджун в восторге от его наигранного увлечения. Не отводя взгляда от текста, который Бомгю даже не читает, скорее просто делая вид, он подходит к кровати и усаживается сверху, оседлав бёдра Ёнджуна и положив раскрытую книгу на его грудь.       Ветер слегка колышет белые полупрозрачные занавески, из окна вид на дикие ромашки вдоль крашеного забора за территорией. Шкаф заполнен преимущественно русской литературой, пахнет библиотекой, с улицы доносится запах цветов и травы. Все сдержанно, Бомгю было комфортно в этой комнате даже когда Ёнджун пригласил его к себе впервые, и они сидели первые минуты в неловком молчании. Бомгю нравится после душа заставать его за чтением Лескова, с улыбкой подходить со спины и класть ладони на плечи, попросить зачитать что-то вслух. Ёнджун брутально-романтичен. Бомгю без ума от татуировок на его теле, без ума от его тела и того, как в теплые летние вечера Ёнджун снимает футболку и заваливается на кровать с книгой. Бомгю так и засыпал рядом, но перед этим, улегшись на ёнджуново плечо, заглядывал в книгу, цеплял взглядом красивые пальцы и их парный браслет из белого бисера на запястье. Он не собирался убивать романтику, но делал вид, что задумчиво водил пальцами вдоль его торса, закусив губу и не отводя взгляда от текста. Только Бомгю мог заставить его забыть о книге, позволить себе недолгий поцелуй и, вытесняя из памяти сюжет, Ёнджун убирал в сторону «Тёмные аллеи», не прерывая поцелуй.       В сентябре прямо перед днём рождения Ёнджуна, когда ещё стояли последние тёплые деньки, они набрали из шланга воду в надувной бассейн на заднем дворе. Ёнджун был без футболки, в темно-синих шортах с белыми завязками и черных резиновых тапочках; набирая воду в надувной бассейн голубого цвета, он изредка брызгал Бомгю, который был в белой майке, черных шортах и без тапочек. Зажав отверстие шланга пальцем, Ёнджун направил его вверх и устроил настоящий фонтан с радугой, на которую тут же обратил внимание Бомгю в насквозь промокшей майке, липнувших к телу шортах и с мокрыми волосами, которые зачесал назад. Даже в бассейне он не снял майку, хотя липкая одежда его немного беспокоила. В то время поспел шиповник. Ёнджун собрал с куста ягоды и бросил их в воду. Они с Бомгю сидели в этом небольшом детском бассейне друг напротив друга, путаясь ногами и согнув их в коленях. Ёнджун поймал подплывавшую к нему ягоду шиповника и положил себе в рот. Бомгю сощурился, словно ему стало неприятно, и рукой сделал небольшой всплеск в его стороны, спросив: «Как можно есть шиповник?» Как можно так дисциплинированно посещать церковь? Как можно так сильно любить русскую литературу? Как можно не сдерживаться и останавливаться возле каждого бродячего кота или собаки и гладить, не боясь ни блох, ни лишая? Как можно не мыть малину перед тем как есть? Как можно так сильно любить свою работу учителем в старшей школе в соседнем городе? Как Бомгю от нежных братских чувств дошел к влюбленности? Он кладёт ладонь на край бассейна чтобы не коснуться татуировок на его теле.       Он так же тонко чувствует литературу, как чувствует Бомгю. Придерживая его за бедра, Ёнджун не позволяет себе зайти далеко, потому что знает его так, как не знает никто. Он цепляет кромку его пижамных штанов, продолжая наблюдать за его реакцией, чувствуя прикосновения пальцев Бомгю через книгу. Очевидно, что первую страницу он так и не прочел, но с задумчивым видом переворачивает. Настолько интимно и романтично, что даже внутренний голос будто бы пропадает. Бомгю немного нервничает, прочищает горло и начинает зачитывать своим низким пряным голосом, но почему-то Ёнджун не столько слышит текст, сколько слушает его, пусть и не выразительное чтение, но его старание и легкое возбуждающее волнение.       — «Дело опять кончилось слезами. Проснулся дядя, говорил ему о Христе и утешал его, а потом зевал, подходил к окну и задумывался, — Ёнджун ведёт ладонями выше, забирается пальцами под футболку и щекотно касается кончиками пальцев его талии. Бомгю улыбается, не взглянув его, и продолжает: — Они начали одеваться. Стало светать».       Проведя пальцами по сгибу страниц, Бомгю соскальзывает ладонью ниже, затаив дыхание и немного приподнявшись, чтобы поддеть резинку его домашних штанов. Сомневается, замерев так всего на секунду, но к другому решению не приходит. Такой Ёнджун под ним выбивает из равновесия.       В отличие от Ёнджуна, у Бомгю с этим обстоят проблемы. Конкретно в этот момент он мысленно страдает от недостатка сексуального опыта, желая впечатлить Ёнджуна, запечатлеть в его памяти сегодняшний вечер, но как это сделать когда, Бомгю уверен, сам Ёнджун пробовал много как, много с кем, много где, а Бомгю только на первом курсе в университете, один раз, в темной комнате общежития, все было неловко и это хотелось бы забыть. Было неприятно, некомфортно, немного страшно. Он до последнего был неуверен в себе — он и сейчас, но пока к действиям подталкивает только странное желание. Они не заходили дальше простых обоюдных ласк, Ёнджун не настаивал и не жаловался, а для Бомгю и это уже было неловко и вгоняло в краску. Он не знает откуда сейчас у него столько смелости, но поддевает еще резинку белья, стягивая вниз вместе со штанами.       Целый год нежных и почти целомудренных платонических отношений. Ёнджун любил любовь Бомгю к музыке. По вечерам после работы Бомгю пел под гитару о том, что не верит тому, что говорят по телевизору, а Ёнджун слушал, вытирая полотенцем мокрые после душа волосы.       Бомгю быстро теряет абзац, на котором остановился, взгляд бегает по строчкам, но от волнения ни на чем не получается сосредоточиться. Он тоже должен раздеться. Это так смущает. Бомгю неуверенно стягивает футболку через голову и сразу хочет прикрыться руками. Одно дело, когда он так просто разгуливает по дому, но другое, когда Ёнджун хочет его. Бомгю тоже хочет его, возможно даже больше, возможно даже подавляюще с полным желанием отдаться. Он усаживается обратно на место, уже сняв с себя штаны и теперь чувствуя разрастающееся смущение от прикосновения кожи к коже. Слишком. Он сглатывает, вернув взгляд к тексту.       — «Маленьким мальчиком он застал ещё то время, когда именем, которое он носил, называлось множество саморазличнейших вещей. Была мануфактура Живаго, банк Живаго, дома Живаго, способ завязывания и закалывания галстука булавкою Живаго, даже какой-то сладкий пирог круглой формы, вроде ромовой бабы, под названием Живаго, и одно время в Москве…»       Бомгю выдыхает через рот, когда Ёнджун сминает руками его ягодицы, делая вздох, от которого раскрытая на его груди книга соответственно приподнимается.       — Уверен? — Ёнджун старается звучать сдержанно и достойно, не так, будто он хочет прижать Бомгю к постели, нависнуть над ним и поцеловать.       Его вопрос только утверждает желание. Оставив и чтение, и Ёнджуна с его прикосновениями, Бомгю достает из выдвижного ящика прикроватной тумбы смазку. Там же рядом лежат салфетки, но Бомгю намеренно игнорирует их наличие, собираясь переступить все свои внутренние запреты и попробовать секс с проникновением. Одна только мысль вызывает легкую дрожь. У него давно не было. Он толком не знает. Для начала нужно довести до предела — и себя, и Ёнджуна.       — «Тихий парк обступал вас, — Бомгю продолжает с первой попавшейся строчки. — На свисающие ветви елей, — он не глядя добавляет на ладонь смазку и растирает обеими руками, роняя капли на торс Ёнджуна, — осыпая с них иней, садились вороны, — Ёнджун придвигает его за талию немного ближе и тихо просит шире развести колени в стороны. Продолжая его придерживать одной рукой, второй собирает упавшие капли, размазывая скользкую смазку по рельефному торсу. Бомгю проводит языком по пересохшим губам и продолжает: — Разносилось их карканье, раскатистое, как треск древесного сука. С новостроек за просекой через дорогу перебегали породистые собаки, — Последние слова он произносит шепотом, когда Ёнджун вводит в него палец. Бомгю уже успел забыть каково это, хотя скорее не знал, потому что никогда раньше не занимался любовью. Ёнджун тихо спрашивает, может ли продолжить, могут ли они зайти далеко — Бомгю был бы рад, если бы он не задавал такие смущающие вопросы, но об этом приходится говорить, особенно когда они так влюблены, но так внимательны друг к другу. Он обхватывает рукой возбужденный член Ёнджуна, начиная медленно двигать по всей длине. — Там зажигали огни. Спускался вечер. Вдруг всё это разлетелось».       — У меня нет презервативов, — выдыхает Ёнджун, двигая пальцем внутри. — Я могу просто сделать это пальцами, если хочешь.       Бомгю внутренне борется с собой определенно не ради такого исхода. Он заставляет себя прошептать эти грязные слова:       — Я не слезу с тебя, пока во мне не окажется твой член.       Он забыл как получать от этого удовольствие, но притворяется что ему хорошо, вздыхая и подаваясь бедрами навстречу. Он даже стонет когда прикрывает глаза, утешая себя мыслями, что они это делают вместе, это Ёнджун прямо сейчас трахает его двумя пальцами, сохраняя терпение и заботясь о том, чтобы их первый раз был, может и не идеальным, но не осталось неприятных воспоминаний. Бомгю разом забывает про книгу, наполняя свои мысли Ёнджуном.       — Сколько бы мы не потратили времени, будет больно, — предупреждает он, вслед за этим вздыхает настолько томно, когда Бомгю продолжает двигать рукой, что хочется наклониться и поймать губами его выдох. — Мой опыт ничего не значит, я могу только уменьшить дискомфорт, но не избавиться от него полностью. Будет лучше, если для начала сегодня я сделаю это только пальцами, — Ёнджун аккуратно проталкивает третий и перестает двигать, давая привыкнуть к ощущению наполненности. — Но если ты хочешь довести дело до конца, я остановлюсь когда ты скажешь. Ты же скажешь?       И Бомгю кивает, вновь проведя языком по губам. Как-то быстро они пересыхают без поцелуев. Ёнджун проникает пальцами до упора и сам же едва слышно стонет от предвкушения. Бомгю в его руках такой горячий и нетерпеливый, ему совершенно все равно на его слова, предупреждения о боли и возможных последствиях.       — Я буду нежным, — не вынимая пальцев, Ёнджун хочет приподняться и получить свой поцелуй, глубокий и медленный, но вспоминает о книге на своей груди и остается на месте. Вместо этого Бомгю сам склоняется над ним и целует его так, как хотел Ёнджун, проникая языком в рот, увлажняя его слюной свои губы. От накрывшего возбуждения Ёнджун входит пальцами немного резче, чем должен, от чего Бомгю выдыхает в поцелуй.       — У тебя плохо получается.       Хочется убрать книгу в сторону и ощутить горячие прикосновения, страницы немного мнутся от того, как Бомгю потирается о них грудью, пытаясь двигать бедрами навстречу пальцам. Это становится невыносимо — длинные пальцы медленно растягивают его, поцелуи немного успокаивают, но не лишают стеснения, внутри одновременно горячо и хочется заполнить себя членом, и точно так же неспокойно от воспоминаний, непривычно, сложно свыкнуться с чувством, что прямо сейчас все будет по-настоящему. Бомгю ненавидит свои двадцать пять за отсутствие нормального опыта. Он почти забывает про ответные прикосновения, забывает про чужое наслаждение и просто держит рукой член Ёнджуна, сосредотачиваясь на поцелуях. Края твердого переплета книги неприятно упираются. Бомгю хочет убрать ее, но свободной рукой Ёнджун перехватывает его ладонь и умещает себе на щеку, углубляя поцелуй. Внизу живота все скручивает от возбуждения и полного осознания ситуации.       Бомгю прерывает поцелуй, вздыхает и всхлипывает от первого приятного ощущения от проникновения. Свободной рукой Ёнджун гладит его по спине, то спускается к пояснице, то проводит ладонью под лопаткой, пытаясь снять напряжение. Как странно, секс в теории должен помогать расслабиться, но Бомгю напряжен и не может совладать со своим телом. Каково это — быть под Ёнджуном? Каково чувствовать его в себе, выгибаться под ним в пояснице и стонать его имя? Бомгю должен постараться. Он потирается о Ёнджуна членом, выдавая ему своё возбуждение. Ёнджун не создаст неловкость, с ним не как в комнате общежития с выключенным светом, ночью; с ним не сомнительная связь, скользкие неприятные поцелуи, плохая подготовка и две минуты секса; с ним не неловкая тишина, желание быстро одеться и спрятаться.       Они потратят больше времени на подготовку, чем на секс, зато сделают все правильно. Ёнджун не рассчитывает, что они доведут дело до конца, но все равно идет у Бомгю на поводу. Из-за него, его знаний и правильных прикосновений Бомгю вздрагивает, словно по телу прошелся электрический ток вместо мурашек. Ёнджун делает так ещё и ещё, а Бомгю готов расплакаться от того, насколько ему невыносимо. Жарко, ещё немного больно, пробирает до дрожи — Ёнджун задевает пальцами простату, доводя до предела и проверяя все его лимиты. Сорвавшиеся слезы от смешанного удовольствия выглядят на лице Бомгю органично, Ёнджун рад доводить его до такого состояния.       — Я хочу сам, — Бомгю прерывает поцелуй и выпрямляется, когда Ёнджун вынимает из него пальцы. Он подавляет в себе желание слезть, свести колени и накрыться одеялом. Сразу становится стыдно и за слезы, и за наслаждение, и за боль.       — Только не до конца, — и Ёнджун выдыхает, проводя ладонями по его талии, стоит Бомгю снова коснуться его члена.       Немного приподнявшись, Бомгю направляет в себя член и плавно опускается, прикрыв глаза и чувствуя, как боль вытесняет возбуждение. Он не знает, куда деть руки, и просто держится за запястья Ёнджуна, стискивающего его талию. Сначала он опускается на пару сантиметров, шёпотом ругается матом, поджимает губы, стараясь не казаться таким чувствительным к боли и к тому, как ему отчасти хорошо в этот момент. Больно, но не до крика и желания прекратить. Бомгю опускается до конца, и ёнджуновы руки не могут его остановить.       От того, как Бомгю кусает губы и внутреннюю сторону щеки, во рту распространяется привкус крови. Он непроизвольно сжимается, еще не двигается, вцепившись в чужие запястья, и открывает глаза. Во избежание неловкости во время секса лучше смотреть в глаза — такой Ёнджун, тяжело дышащий, и как вздымается его грудь и лежащая на ней раскрытая книга, как на теле выступает пот, как руки держат крепко, как разомкнуты его розовые влажные губы; он стоит того, чтобы сойти с ума. Бомгю совершает ошибку, когда делает пробное движение бедрами, сосредотачиваясь на удовольствии Ёнджуна, а не на своём. Мысленно он все учел, но пошел против себя, вернее против своего тела.       Когда они поздно вечером, с зашторенным окном, в комфортной полутьме, сидя на кровати, впервые ласкали друг друга, Бомгю ещё тогда воображал, что когда-нибудь этот большой член окажется в нём. Ещё тогда ему было интересно каково это — должно быть возбуждающе, когда член растягивает тугие стенки изнутри, как, возможно, Бомгю будет плакать, но примет его полностью. Ничерта это не возбуждающе, кроме Ёнджуна под ним, который едва сдерживает стон, стараясь больше думать о Бомгю и его удовольствии.       Ёнджун осторожно притягивает его к себе, и тогда Бомгю укладывается ему на грудь, забыв о неудобной книге. Слишком поздно ругать его, поэтому Ёнджун успокаивает, одной рукой зарываясь в его волосы, второй оглаживает поясницу.       — Давай в другой раз, — шепчет Ёнджун и целует в висок, приглаживая его волосы. Верно то, что его страшно возбуждает упрямство Бомгю и его стремление сделать все наоборот, но никогда это идет ему во вред.       Удерживая себя на весу обеими руками, Бомгю, раскрасневшийся от стыда и слез, подается бедрами вперед и запрокидывает назад голову, поджав губы. Немного унизительно, как тогда, но можно потерпеть. Ёнджуну стоит отдать должное, он не делает никаких встречных движений, понимая, что это будет слишком для Бомгю. Пусть контроль будет у него — он сам слезет, когда больше не сможет терпеть.       Ёнджун немного приподнимается на локте и целует Бомгю в шею, ведет губами к ключицам, целует за ухом. Двойственно — и прекрасно, невероятно, приятно, и раздирающе, но стыд медленно покидает. Бомгю так и шепчет, что ему больно, но продолжает медленно двигаться, пытаясь войти во вкус. Ёнджун, как и обещал, нежен, его поцелуи цветочное успокоение для летней бури, он не подается бедрами вверх и не пытается трахнуть Бомгю в общепринятом смысле. Бомгю по-прежнему ищет свой темп, выпрямляется и снова насаживается на член, медленно приподнимаясь, пока внутри не остается головка, и опускается снова, выдыхая со стоном. Он немного привыкает к размеру, ко всем этим ощущениям, даже не против это повторить, но не в скором времени.       — Поменяемся, — на выдохе произносит Бомгю, поднимаясь и слезая с члена. — Я устал.       Отложив книгу на пол, Ёнджун нависает над улегшимся на постели Бомгю и запечатлевает на его губах жаркий поцелуй. Он входит медленно, давление внутри все еще ощутимо, от этого Ёнджун стонет даже громче Бомгю. В нем так жарко, тесно и от смазки влажно, и как он продолжает сжиматься, — Ёнджун едва держит себя в руках.       Он крепко держит Бомгю за бедра, сдавливая пальцами, и целует в шею, толкаясь глубже. Возможно, это слишком, но и Бомгю под ним слишком. Тот чувствует, как его накрывает, когда Ёнджун в скором темпе двигает рукой на его члене и слишком быстро доводит до оргазма. Бомгю жмурится до белых звездочек перед глазами, хотя внизу все еще ноет от возбуждения и чувства растянутости. Ёнджун продолжает двигаться, наслаждаясь тем, как Бомгю непроизвольно сжимается вокруг члена, наслаждаясь видом, как тёмные волосы липнут ко лбу, как дрожат его ресницы, как после оргазма губы едва шевелятся, как он пытается выровнять дыхание. Он выходит и двигает испачканной в сперме рукой на своем члене и кончает на впалый живот Бомгю.       Ёнджун ложится рядом и придвигается ближе, берёт Бомгю под коленом и закидывает его ногу на себя.       — Мы можем больше это не делать, — Бомгю вздрагивает, когда Ёнджун проникает в него двумя пальцами, плавно двигая внутри. Не с желанием повторить, он это понимает, а помочь расслабиться, приятно оглаживая подушечками пальцев стенки.       — Я привыкну, — Бомгю вздыхает, устраиваясь ещё ближе и упираясь лбом в его грудь.       Он успел забыть о книге, поэтому чуть приподнялся, чтобы найти её рядом, думая на себя, что в порыве страсти мог ее выкинуть.       А у Ёнджуна не так уж и много было партнеров, как он признается, но о каждом он отзывается без злости. Бомгю предполагал, что слушать о его бывших будет неприятно, но нет, он только убеждается в том, что делит душу и тело с правильным человеком.