Раф с шоколадом и больше двух тысяч по прямой

«Ну что, выходит, проклятие чемпионата России снято? :) Поздравляю, герой. Знаешь, вероятно, я не должен тебе этого говорить, но кто мне сейчас помешает, верно? Твое золото — это и мое успокоение тоже. Потому что каждый раз, когда проигрывал ты — разбивалось почему-то мое сердце. Ладно, вру, не каждый раз, но последние три чемпионата до этого — уж точно. Впрочем, это явно последнее, о чем стоит болтать сейчас. Прочувствуй этот момент сполна. Обнимаю» Петя не знал, как в какой-то момент оказался в раздевалке один. Как шум и гам вокруг него сменились блаженной тишиной, которая давала вдохнуть поглубже и постараться все же осознать тот восхитительно-радостный факт, что у него золото чемпионата России. В голове радостно гудело, когда он привычно схватился за телефон, чтоб неприлично-громко выдохнуть в следующую секунду. И спасибо, что в раздевалке он действительно был один, иначе от вопросов было бы не отвертеться. Потому что Петя как завороженный пялился на открытое сообщение. Женя в этот раз тянуть с поздравлением не стал, отправлено, кажется, было ровно в тот момент, когда Петя увидел свои и чужие баллы. Но сама суть… И если Женя писал про свое успокоение, то вот успокоением Пети в этом случае и не пахло, потому что адреналин, только-только схлынувший из крови, оставивший вязкую приятную усталость, вернулся вновь, заставляя сердце биться с какой-то космической скоростью. Господи, блять, боже. Невозможный, сука, человек. Петя чувствовал себя так, будто все его внутренние органы вытащили наружу, оставляя только абсолютно пустую оболочку — быстрее даже опустошенную, иссушенную, потому что человек без сердца жить не может. А Петино сердце, как он понимал сейчас, билось — если билось вообще — в чужих холодных пальцах. Он задыхался в своей боли, в своем отчаянии, потому что сейчас у него — только эти несколько строчек, которые переворошили все нутро, вытрясли и ничего не оставили. Ему выть хотелось, рухнуть на колени и кричать в голос, но он только вцепился пальцами до побелевших костяшек в лавку, на которой сидел, а рядом светился все еще непогашенный экран телефона с открытым диалогом. У него даже слез не было, только молчаливая сухая истерика, которая выражалась в сорванном поверхностном дыхании и опущенной голове. И в быстром сердечном ритме, который эхом отражался в висках. Пожалуйста, ему так сильно было нужно к нему. Вцепиться и не отпускать. Исправить ошибки, если их еще можно было исправить. Просто, блять, слушать, как тихо сопит Женя ему на ухо. Так, как порой делал по ночам, когда почему-то просыпался: обнимал его, целовал куда придется, а Женя только ворочался сонно, бормотал что-то несвязное и устраивался так, что дыхание щекотало кожу. И как это все можно было проебать собственными руками и таким гениальным, но таким тупым мозгом, а? Дверь хлопнула, но даже это в чувство не привело. Только когда его плеча осторожно коснулись, Петя дернулся. — Петь, эй? — Коля осторожно сжал его плечо и чуть потряс. — Ты в порядке? Ты чего, тут помереть на радостях собрался, ты чего белый такой? Дайнеко позвать, врача? — Не… не надо никого звать, — голос внезапно для него самого вышел каким-то каркающим, чужеродным, воспринимаемый будто со стороны. — Все нормально. — Да я вижу… — Коля скосил глаза вниз, но Петя по инерции действовал быстрее, тут же заблокировав телефон. Угожаев, вероятно, открытый диалог увидеть успел, но все же. — Слушай, там конференция через десять минут, надо бы как-то… Чувствовалось, что подбирать слова Коле трудно, поэтому Петя только кивнул и голову вниз опустил снова, медленно, один за одним, разжимая онемевшие пальцы. Тот чуть попереминался с ноги на ногу, тихо вздохнул. Пете не хотелось, чтоб он тут был и смотрел — дело не в том, что слабость свою показывать не хотелось, не хотелось, чтоб видели, как его накрыло, просто… Просто Коля сам впервые попал в призы нацчемпа, стал вторым, пусть спокойно идет и радуется этому факту, а не смотрит, как он тут медленно на части распадается. — Иди, — пробормотал он. — Сейчас приду. Три минуты. Он заставил себя вдохнуть поглубже и медленно выдохнуть. Дыхательная гимнастика всегда помогала прийти в себя, но сейчас ком в горле становился только сильнее, заставляя Петю буквально задыхаться от волны чувств, обрушившихся на него. — Нет, подожди! — почти крикнул он, заставляя Угожаева замереть рядом с дверью, вцепившись в ручку. — Коль… Как он? Объяснять ничего не надо было, Коля-таки явно успел заметить диалог и прекрасно понимал, о ком мог спрашивать Петя. Только об одном человеке. Было даже немного смешно, с того момента в апреле они почти не общались, только приветствиями перекидывались — как не были друзьями, так и становится ими не планировали. И вот теперь: первый связный (ну, почти связный, окей) диалог за столько месяцев и снова — о Жене. Коля на него не смотрел, уткнувшись взглядом в свои кроссовки, перекатываясь с пятки на мысок. Лицо было скрыто за волосами, и Петя не мог видеть его выражения, хотя представлял, что тот сейчас губы кусал. — Слушай, я не… — Коля начал, запнулся и странно посмотрел на Петю. Точнее, не странно, лицо исказилось в гримасе жалости, и Петя не скривился только усилием воли. Не хватало еще, чтоб его жалели. — Нормально. С ним все нормально, и… — он оборвал сам себя. — Приходи в себя. Журналисты ждут новоиспеченного чемпиона. Он закрыл за собой дверь с другой стороны быстрее, чем Петя успел ему что-то сказать. Все услышанное убеждало только в одном: Коля прекрасно знал, где Женя и что с ним. Впрочем, не то чтобы это подвергалось каким-то сомнениям, просто Петя получил убеждение в своей правоте. И почему-то ему казалось, что стоило бы еще чуть-чуть надавить, и тот бы рассказал. Он словно бы порывался, но тормозил сам себя. Впрочем, давить было нельзя и даже опасно: многоуважаемая Елизавета Сергеевна на турнире присутствовала собственной персоной. И попробуй Петя надавить на Колю, через три секунды надавили бы уже на него. И не факт, что только морально. На конференцию было желательно не опаздывать — даром, что он чемпион, и подождут, в случае чего, но подобное совсем не входило в перечень Петиных жизненных правил. Но еще пара минут в запасе оставалось, и он сделал уже набившее оскомину действие: снова набрал номер. Естественно, аппарат абонента был вне зоны действия сети. Точно так же, как и все эти долгие месяцы с Жениного исчезновения. Петя дал себе минуту на раздумье прежде, чем разрушить себя окончательно. «Пожалуйста, Жень, ответь» «Пожалуйста, мне очень нужно с тобой поговорить» «Пожалуйста» «Женечка» Пятое сообщение, краткое «Я все еще люблю тебя» оказалось написанным, но так и не отправленным. Петя просто не смог нажать еще раз на нужную точку на экране. — Братан, ты тут помер что ли? Ответа не было, был только Владик, всунувший голову в проем. — Петручио, ты чего, экзистенциальный кризис словил? Не очень вовремя, там журналисты жаждут, и Вероника Анатольевна уже потеряла тебя. — Иду, — Петя выдохнул и слизнул капельку крови с нижней губы. Сам не заметил, как в порыве нервного ожидания ногтем сковырнул сухую корочку. — Ничего, пошли. Невежливо заставлять ждать даже чемпионов. Вода есть? Вода у Владика была, и Петя надеялся, что она уберет хрипы из голоса, а то звучал он действительно так, будто рыдал в раздевалке. Владик вопросов не задавал, но смотрел внимательно, чуть голову склонив. Петя был благодарен, отмазываться сейчас ему не хотелось совершенно. Но было очевидно, что от разговора им было не уйти. Взгляд Владика он ловил на себе на протяжении всей конференции и последующих мероприятий: друг из реальности не выпадал, шутил, общался и не терял нить разговора, но Петя буквально кожей чувствовал, что на него смотрят. Не сразу дошло, что Владик, вероятно, следил за тем, чтобы сам Петя из этой реальности не выпадал. Петя, конечно, себя собрать сумел, пока они шли от раздевалки, но какая-то внутренняя пустота, стянутая в неприятный комок, все еще была скрыта за улыбкой. — Что за херня произошла в раздевалке? — Влад не стал тянуть и вопрос задал сразу же, как они попали в номер. Петя помолчал, наблюдая, как друг бережно пакует бронзовую медаль нацчемпа: невольно подумалось, что у Владика теперь их полный набор — и золото, и серебро, и бронза. У него самого, кстати, тоже. — Петручио, раздупляйся давай. — Ничего не произошло, — на автомате бросил Петя и развалился на своей кровати, глядя в белый потолок. — После того, как ничего не происходит, ко мне не должен приходить Коля и говорить, что тебе там что-то не совсем окей, и надо бы тебе помочь, — Влад напротив уселся по-турецки, поджимая под себя ноги. — Написал, да? Петя со стоном перевернулся на кровати, подгреб под себя подушку и прижался к ней щекой. Храни бог Владика и то, что он слишком уж хорошо его понимает. Возможно, даже лучше, чем Петя сам себя. — Написал, — выдохнул он. Глаза были сухими и болели, когда он их прикрывал. Противное ощущение. — Не знаю, лучше бы не писал, честное слово. — Э, нет, — Владик хохотнул. — Не написал бы, у тебя бы тут была драма по этому поводу. Че он там тебе такое настрочил, что тебя переебало так сильно? — Поздравил, — Петя выдохнул, — и сказал, что рад за мое золото, потому что это его успокоение. Что каждый раз, когда я его не забирал последние три года, у него самого разбивалось сердце. Владик нахмурился и стал что-то считать на пальцах, закусив губу. — А нет, я понял, о чем, да. С того чемпионата в Красноярске с одинаковыми баллами, — он кивнул будто сам себе. — У вас там же все и началось? — Да. Как раз после произвольных программ, он нашел меня на лестнице черной, я тупо побыть один хотел, а он… Притащил кофе, и мы тогда разговорились очень сильно. И… — Петя головой мотнул. — Не будем об этом, ладно? Не хотелось бередить воспоминания о том, как они сидели на этой чертовой лестнице, где никто не ходит, в красноярском отеле и сначала правда очень долго разговаривали, обсуждали что-то, а потом… Он не помнил сам момент признания, было ли оно вообще тогда? Но зато четко помнил, как сладко тогда было целовать Женю, на губах которого призрачно отпечатался вкус рафа с шоколадом. Как уже было выяснено опытным путем гораздо позднее — и вовсе не такого сладкого, как Пете казалось. Шутка про «не выиграл золото чемпионата России, но выиграл чемпиона России» после этого прочно вошла в их обиход, да и шуткой, по сути, не была. А позднее еще и вариации приобрела — честное слово, Петя не думал, что когда он невольно во время их первого раза пошутит про «иметь титул чемпиона» и «иметь чемпиона», они будут угорать так, что процесс придется отложить. Сейчас это отдавало теплым уколом в сердце — и воспоминание приятное, и больно от него становится. Как чертова стекловата. Петя прекрасно помнил детские ощущения, когда по незнанию схватился за эту проклятую штуку — потом было совсем невесело, и вода совершенно не помогала все это смыть. — Не будем, — легко согласился Владик. — Я бы посоветовал тебе его заблочить просто, раз так переебывает, но ты же так не сделаешь, правильно? И мы оба это знаем. Не заблокирует, неа, эта мысль даже не приходила Пете в голову. Он банально был не готов заблокировать и лишиться даже таких редких сообщений: для него бы это значило, что теперь точно все. А он не был к этому готов, и сообщения от Жени, особенно с таким содержанием, все еще давали ему надежду на то, что что-то можно исправить. Хотя бы попытаться. Но жить надо было в любом случае дальше. Да, с ноющим сердцем, непрочитанными вновь четырьмя сообщениями с мольбой ответить, но дальше. Между первенством России и уже подкрадывающимися Олимпийскими играми стоял чемпионат по прыжкам, откуда Дайнеко его весьма благоразумно сняла под предлогом «убьешься мне, и что мы делать будем?». Звучало весьма справедливо, поэтому в «Юбилейный» Петя притащился чисто как гость. Смотреть за всем с трибун было, конечно, до чертиков непривычно, как и ходить между фигуристов без коньков и с мыслью, что даже переживать сегодня на счет выхода на лед не нужно. Тактика, стратегия… Тактика и стратегия нужны были на Олимпийских играх. Минуты шли, складывались в часы, часы — в дни, дни — в недели. Каждое утро Петя открывал глаза и понимал: еще на день ближе к олимпийскому Милану. Он заставлял себя не думать, переключал мысли на все, что угодно, только не на то, что совсем скоро под ногами окажется не лед его тренировочного катка на Елизаровской, а лед олимпийского катка в Италии. Все страхи и тревоги, отступившие после квалификации, вернулись с утроенной силой. Голосовые от Жени были переслушаны по сотому разу, и Петя буквально выучил наизусть все, что в них говорилось. Но сейчас даже это не особо помогало избавиться от терзающего чувства внутри. Ему не нравилась мысль, что в погоне за олимпийской квотой он лишился человека, способного его стабилизировать, способного унять то раздирающее чувство внутри — прикосновениями, словами, жестами, поступками. Эгоистично лишил их обоих, решив, что так будет правильно. Но было ли это правильно — вопрос, на который Петя так и не смог дать себе ответ. Каждый раз в попытку размышлений закрадывалось «если бы», а теорию вероятностей он, если честно, еще и в школе терпеть не мог. Приходилось работать с тем, что есть. Сразу после чемпионата России по прыжкам их загнали в Новогорск на сборы. Ничего нового и новаторского в этом не было, Петя расчерчивал коньками лед и думал, что выглядит все это несколько бессмысленно. Ладно тогда перед Пекином всех — и основных, и запасных отправили в Красноярск, чтоб смена часовых поясов в итоге била не так сильно, да и вирус роль сыграл, но сейчас-то в чем был смысл? Ему было бы проще в родных стенах, в родном Питере, где можно было найти успокоение, запутавшись в зимних холодных улочках. Но, увы, правила были для всех едины. Но Петя, признаться честно, Новогорск почему-то всей своей душой ненавидел. Именно в нем время, которое так стремительно летело до этого, резко замедлило свой темп, и дни стали вязкими, долгими. Он связывал это с тем, что кроме тренировок и номеров они буквально ничего и не видели, потому что и видеть-то было нечего. Поэтому Петя бросил все свои силы на учебу — Олимпиада Олимпиадой, но диплом за него не то, что никто не сдаст, еще и никто и не напишет (и нет, конечно, он совершенно не принимал вариант, что это кто-то сделает за него, не-а, он тут не для этого ночами за ноутом просиживал). Монотонная рутина убивала, хотелось уже сделать хоть что-нибудь, куда-нибудь рвануть, выйти на лед не в проклятом Новогорске. Но как это обычно бывает, когда ты очень долго чего-то ждешь, именно к этому ты и оказываешься не готов. Петя оказался не готов, стоя прямо рядом с олимпийским льдом Милана и бестолково на него пялясь. Благо, в этот раз, как и несколько месяцев назад в Пекине, рядом с ним также бестолково на лед пялилась Аделя. Оба, справедливости ради, были в ахуе. — Мне страшно, — едва слышно пробормотала она, даже не поднимая взгляд на Петю. Вероятно, она ждала, что старший товарищ ее как-нибудь успокоит, найдет нужные слова или что-то в таком духе, но Петя лишь тяжело вздохнул. — Не переживай, мне тоже. Во всей этой кутерьме он словил легкое чувство дежавю с квалификацией, но пришел в себя достаточно легко и просто: сложно было это не сделать, когда рядом с тобой ходят не самые сильные фигуристы, которые за Олимпиаду боролись, а люди, претендующие на самые высокие места. Петя знакомился, немного чувствовал себя аборигеном, но улыбался и не выдавал своей неловкости. Все же несколько лет варения в собственных турнирах дали о себе знать. Было прям нервно. И вот теперь время снова неслось быстро. И когда раздалось «на лед приглашается Петр Гуменник», внутри на несколько секунд все оборвалось — не зря ведь говорят, Олимпиада всегда стоит особняком от всех остальных стартов, что она может быть одной-единственной в жизни. Петя понимал, что эта Олимпиада для него — реально первая и последняя. Могло бы прозвучать трагично, но главное заключалось в том, что она просто была. И неважно, первая, последняя. — Чувствуй, — сказала ему Вероника Анатольевна перед прокатом. И он чувствовал. Так, как кажется, никогда в жизни не чувствовал до этого, хотя уже несколько прокатов в карьере считал — ну, не прокатами жизни, правда — весьма выдающимися. И вот теперь — это правда было нечто особенно. Нечто выдающееся — может, не прям выдающееся для искушенной, избалованной международной публики, но для него самого так точно. И если бы Петю спросили после его короткого проката что-то про техническую составляющую, он бы не ответил. Он не прокатал программу, он ее прочувствовал, лишь на интуитивном уровне опытного спортсмена понимая, что нигде не накосячил, что все элементы были выполнены слаженно и четко. Вероника Анатольевна счастливо что-то ему выговаривала, но Петя не мог разобрать ни слова — то ли из-за гула толпы, то ли из-за гула в своих ушах. Только в этот момент пришло осознание — он и правда здесь. Он действительно оказался на Олимпийских играх. Слезы как-то совсем уж предательски подступили к глазам, но Петя решил для себя четко еще накануне: чтобы ни произошло, все эмоции только после произвольного выступления. Да только вот справиться с этой лавиной оказалось куда сложнее на практике, чем размышлять об этом в теории. Баллы приятно согрели и отправили на шестое место. В сильнейшую, блять, разминку Олимпийских игр. Мог ли Петя поверить в это еще пару месяцев назад? Ну, прям вряд ли — силы свои он, конечно, осознавал, как и то, что своих собственных сил для какого-то совсем уж оглушительного успеха в этом деле недостаточно. Но конкретно сейчас — он был больше, чем доволен. Как там было? Нельзя выиграть соревнование короткой программой, но которой программой соревнование можно проиграть. Вероника Анатольевна не говорила ему каких-то банальностей по типу «расслабляться нельзя, впереди еще произвольная» и все в таком духе, Петя и сам это прекрасно понимал. Но конкретно в тот день он позволил себе просто лежать на кровати и пялиться в потолок, пока Владик, которому он — естественно — позвонил, восторженно болтал ему в ухо. Так было хорошо, что ни о чем просто не думалось. Не хотелось думаться, если честно. — Ну что, какой настрой на произвольную? — поинтересовался Владик, когда вылил на него все свои восторги по поводу проката. — Собрался, готов окончательно покорить Милан? Ты смотри осторожней, а то знаешь, как на концертах бывает, когда исполнителям лифчики на сцену кидают. — Я представляю эту картину, — смешливо фыркнул Петя. — Вместо плюшевых игрушек на лед летят лифчики разных размеров и расцветок. Они рассмеялись на пару. Все же, считал Петя, одним из залогов хорошей и крепкой дружбы должно быть то, что уровень ебанутости вашего юмора совпадает. В день между короткой и произвольной Петя, кажется, понял, что именно к этому их готовил чемпионат России два года подряд, поэтому уже совершенно спокойно вписался в компанию Саши с Настей и отправился после утренней тренировки изучать Милан. В конце концов, когда ему еще доведется побывать тут? Так с чего бы упускать такую возможность. Петя такое старался никогда не пропускать: чего стоили только Красноярские Столбы, на которые он мотался, когда все остальные предпочитали сладко спать в отеле и не морозить задницы. Но Петя был тем еще авантюристом иногда. Прогулка помогла выбросить все лишнее из головы и достаточно вымотать, чтобы Петя после еще одной вечерней тренировки отрубился как миленький. Мандраж вернулся только перед выходом на лед для разминки, когда он смотрел на своих соперников и понимал — пиздец. Он, Петр Гуменник, делил лед с такими известными иностранными фигуристами, что дух захватывало. Он понимал, что они обычные люди, что такие же спортсмены, как и он, но наличие того же условного Малинина, так влегкую крутившего семь четверных в одной программе, заставляло внутри что-то сжиматься. Но времени на раздумья у него особо не было, он выступал сразу после разминки и даже не уходил со льда, только провожал взглядами соперников под фразу на английском «разминка окончена, просьба остановить лед». — Сделай так, как ты можешь. Живи, — Вероника Анатольевна напоследок сжимает его ладони и слегка отталкивает, будто бы отправляя в финальный бой. Впрочем, не так уж и далеко от правды. Он замер в центре катка, сделал глубокий вдох и чиркнул коньком. А дальше все слилось воедино — музыка, свет и он. Петя сидел в раздевалке, рассеянно пялясь на свои коньки и осознавая — он пятый. Он пятый на, мать его, гребаных Олимпийских играх. У него две идеально откатанные программы, приличная сумма баллов для второго выступления на международке под нейтральным статусом. И он имел полное право собой гордится. В груди что-то теснилось — сладкое, обволакивающее, шипучее, словно пузырьки от шампанского. Что-то, что стискивало горло, но не больным комком нервов вперемешку с тошнотой, а гордость. За самого себя. В конце концов, кажется, реально ведь заслужил. Телефон лежал рядом и раз в пару минут вибрировал уведомлением. Он понимал, чем дольше не смотрит, тем больше сообщений потом разгребать, но пальцы слишком сильно дрожали, он бы банально не попал по клавиатуре. В итоге он просто медленно пролистал строку уведомлений, чтоб выцепить, кто писал, и все было спокойно до того момента, пока взгляд не зацепился сначала за аватарку, а после и за имя «Женечка». Так ведь и не поменял с момента расставания. «Это было мощно. Очень мощно. Серьезно, восхищаюсь твоей способности набрать нужную форму к нужному старту и выдать все, что ты можешь и даже больше. Сильно, красиво, фантастически — в твоем стиле. Так, как умеешь только ты. Чтоб пробирало. Поздравляю тебя! Пятое место на Олимпиаде — звучит действительно достойно. И аж на три позиции выше восьмого, превзошел :) PS поверь, с трибун это смотрелось еще мощнее, чем в трансляции, гарантирую» Последняя строчка ощущалась выстрелом в висок с близкого расстояния. Петя будто бы даже почувствовал холод металлического ствола, прижимавшегося к его горячей коже. Что? Это же… Просто не может быть правдой, да? Женя ведь не мог быть здесь… сейчас? Он подорвался и выскочил из раздевалки, чуть не запутавшись в шнурках, которые развязал минутами раньше, но так и не нашел в себе силы стянуть коньки. Действие было совершенно бессмысленным, Петя всерьез не рассчитывал, что наткнется на Женю в коридоре, куда допуск имеют только спортсмены да тренеры. Ну, и различный персонал, но это не то все равно. Просто усидеть на месте было невозможно. Жени, конечно, там не было. Не могло быть, но набатом в голове звучало только одно — он видел его прокат с трибун. Видел! Женя был здесь, на этой арене, в нескольких десятках метров от Пети, был! Это казалось чем-то невероятным, от чего все внутренние органы словно менялись местами — был, был, был! Никаких разумных размышлений в голове не было — что Женя вообще тут делал, как оказался, зачем приехал. Писал ли кому-то еще из сборной, что он тут, говорил ли с кем-то вживую? Или… Только он? В мозгу царил кавардак, и Петя никак не мог себя собрать, бестолково бросаясь то в одну сторону по коридору, то в другую. Весь этот хаотичный набор несвязных движений, больше похожих на странную агонию, прервал Денис Васильев, в которого он с размаху врезался, не рассчитав, что из-за поворота на него может кто-то выйти. — Эй, спокойно, все окей? — Денис обратился к нему на русском, и Петя смог только бестолково кивнуть. — Точно все в порядке, тебе не нужна помощь? — Да, я… — он лихорадочно обернулся и облизнул губы. — Все в порядке, правда. Слушай, а ты… Не видел тут Женю Семененко? Он, знаешь, такой, чуть пониже меня, и… — Я знаю, как он выглядит, — мягко оборвал его латвийский фигурист, занявший, кажется, седьмое место. Петя не был уверен, он не всматривался в протоколы. — Мы знакомы. Нет, не видел. Что ему тут делать? Его же нет в заявке вашей. Петя тупо кивнул. — Да, я просто… Нет, ничего, извини, — он улыбнулся. Точнее, выдавил из себя какое-то подобие улыбки, кивнул и отправился обратно в сторону раздевалки. Надо было брать себя в руки, не хватало еще прослыть среди иностранцев сумасшедшим русским. Не самая лучшая была бы репутация, честно говоря. Но мысль о том, что Женя был на арене, что смотрел на него с трибун, никуда не девалась и сводила с ума — и мозг, и сердце. Хотя, возможно, у него была просто тахикардия от нервов. В тот момент ему казалось — что-то должно измениться. Тот факт, что Женя был на трибунах во время его выступления, определенно должен был что-то значить, но Петя просто не понимал, что именно. Он ведь приехал, написал ему, что смотрел с трибун — и зачем все это? Просто зачем? Женя ведь не мог не видеть те сообщения, отправленные после чемпионата России с мольбой о разговоре, он просто их проигнорировал. Как и все отправленные ранее. Возможно, Женя все-таки так изощренно ему мстил за всю причиненную боль. Что ж, тогда Петя определенно снимал шляпу — получалось у него просто прекрасно, сердце рвалось в клочья, оставляя на месте органа, призванного гонять кровь по организму, лишь какие-то жалкие ошметки. Что ж, Пете оставалось только признать — это было весьма заслуженно. Да и в конце концов, если бы он сам разлюбил (а то сколько ж уже прошло, почти полтора года с момента разрыва), то и больно бы не было, было бы никак. А ему — как, и это «как» — самое паршивое. Но на самом деле, этот факт присутствия Жени на трибунах ничего не значил. Петя понял это очень и очень просто, правда, для этого ему потребовалось несколько долгих недель. Прошла Олимпиада. Прошел Кубок Первого канала. Прошли шоу, и завершился сезон. Петя успел весьма успешно защитить диплом. От Жени никаких весточек не было, даже не только ему лично, а вообще — никакой ясности о его возвращении. Мишин загадочно отмалчивался на вопросы журналистов, которые нет-нет, да приставали к Профессору с вопросом об его ученике. Петя медленно, но верно жил своей жизнью — ничего другого ему, собственно, и не оставалось. Ставил программы на следующий сезон, планировал отпуск с Владиком на море, очень нужно было, сезон все-таки выдался очень и очень напряженным. Постепенно все активнее стали ходить слухи о вероятном допуске российских фигуристов на чемпионат Европы, а там, глядишь, и до мирового первенства бы доползли. Дел было много. Забот тоже. Думать вот только не получилось перестать. И отпустить тоже не получилось, потому что каждый раз при шальной мысли в голове все еще больно сжималось сердце. Петя все еще невыносимо скучал, хоть уже и не набирал выученные наизусть цифры — понимал, что бесполезно. Аппарат абонента был все еще вне зоны действия сети. Прошло лето. Как это обычно бывает — очень уж быстро, и открытые прокаты, которые Петя по весьма, так сказать, уважительной причине пропустил в прошлом году, уже наступали на пятки. И Женя на них заявлен не был. — Думаю, что в этом сезоне нам его тоже не ждать, — сказал ему тогда Владик, когда они впервые получили списки на выступления. — Ну хотел бы в сезон, заявился бы? А так… Петя был с Владиком согласен, но противная надежда в душе еще жила. В конце концов, чтобы войти в сезон, необязательно было заявляться на прокаты. — Все равно не понимаю, — выдохнул он, рассматривая, как блеклое осеннее солнце золотит еще зеленоватую листву. — Зачем уходить было? Один из лидеров сборной, один из претендентов на заявку, и вот так… — Мы же не знаем, что у него в голове было, — Владик руки в карманы прятал так активно, словно хотел по локти укрыть, осень хоть и выдалась солнечной, но теплом уже не баловала. — Может, устал просто, может, сосредоточиться на учебе решил. Этих «может» может быть, — он фыркнул от повторения, которое показалось ему смешным, — сколько угодно. Ты сам об этом прекрасно знаешь. Вспомнилась прекрасная фраза из «Майора Грома» — никакого Олега тут нет, да и не было никогда, ты и сам об этом прекрасно знаешь. Так вот, никакого Жени тут нет, только вот он был, и Петя это знал точно. Легче от этого знания все еще не становилось. Сезон постепенно разгорался, Петя уже знал свои назначения на этапы — третий и пятый, Самара и Санкт-Петербург. В целом, приемлемо, один выездной старт и, можно сказать, домашний. Выступать в родном городе Пете нравилось — как минимум потому, что ехать никуда не надо было. Здорово облегчало жизнь. Первый этап стартовал в Магнитогорске, и накануне дня, в который должны были объявить списки участников, Петя бесцельно валялся на кровати дома. Впрочем, имел право, день выдался насыщенный — аж две тренировки сами себя не потренируют. Поэтому он листал ленту телеграма, тыкал на рандомные каналы, пока внезапно наверху экрана не высветилось уведомление, от которого внутри все разом перевернулось. Evgeniy Semenenko published new post.