Поехали!

      Как и все, что имело отношение к космической гонке, испытательный пуск межконтинентальной баллистической ракеты Р-16 не оставил Москву равнодушным.       Большая часть сколько-нибудь важных городов Союза, которые хоть как-то контактировали с ним по работе, уже шутили меж собой, что, чтобы найти Московского, легче сразу звонить на Байконур. Ленинград тоже ворчал, вызванивавшийся подменить Михаила на пару дней в столице, пока тот проконтролирует очередной запуск чего-нибудь космического — то есть постоит в сторонке и посмотрит с открытым ртом и восхищенным взглядом. Дежурной шуткой на собраниях с подачи города на Неве стало то, что Миша обманывает всех, и на деле является воплощением не Москвы, а Байконура; Московский даже не обижался на это, не оправдываясь и гордо в очередной раз докладывая новые достижения их страны.       Сейчас вот Михаил стоял с трубкой в руке и широкой улыбкой от уха до уха, наблюдая за стоящей недалеко ракетой:       — …Доработать на старте?! — воскликнул в его ухе Невский. — Ты, должно быть, шутишь? Очень смешно; жду второй попытки через месяц.       — Никаких шуток, — бодро сказал Москва. — Страна ждет.       Люди сновали туда-сюда, трудясь, как муравьишки, и вместе делая возможным это чудо; поодаль, на нулевой отметке, стояли несколько должностных лиц, так же, видимо, восхищаясь плодом труда советских людей, как и воплощение столицы.       В такие моменты он был особенно горд жителями своей страны.       Казалось, для них не существовало невозможного.       — Будь я столицей, — тяжело вздохнул спустя некоторое время Ленинград на том конце провода. — Я перенес бы запуск.       — И не порадовали бы наших товарищей к годовщине Октябрьской революции? Верьте в наших конструкторов, товарищ Невский, верьте и не сомневайтесь, — ни на секунду не допустил переноса Михаил. — Я свяжусь с Вами после запуска; до связи.       Он положил трубку, не дожидаясь ответа; уж слишком ему сейчас хотелось подойти на нулевую отметку, и присоединиться к своим московским бюрократам, наверняка говорившим сейчас примерно о том же, что было и в его голове. О стране и том, что они, все же, к празднику успевают; о золотых руках советских ученых и конструкторов; о том, какой все это большой шаг к тому, чтобы, в случае чего, утереть американцам нос.       Свободного стула там не стояло, а обсуждения и работа, кажется, кипели вовсю. Возможно, все же имело смысл подойти к ним уже после объявления 30-ти минутной готовности, и пока не лезть под руку. Очень кстати в этот момент несколько человек, отбившись от той группки, пошли куда-то в сторону, доставая зажигалки и сигареты, и это решило его дилемму с тем, куда себя деть, пока все были заняты. Он пошел на перекур в том же направлении, куда шли они; улыбка одного из людей, который заметил его намерение присоединиться, четко сказала, что Михаилу они будут только рады.       Странно было ощущать себя здесь таким бесполезным, на самом деле. Это ощущение было Москве в новинку.       Почти никто из тех, кто находился сейчас на космодроме, не были москвичами; зато все они пребывали тут по делу, имели свои важные роли, значения и задачи. Московский был единственным, кто находился здесь почти туристом, из любопытства — как бы он не убеждал всех подряд в том, что его личное присутствие на таких пусках необходимо, все, кажется, прекрасно понимали, что это не так.       Ученые были здесь, чтобы экстренно пересчитывать показатели, разъяснить принципы конструкторам и пронаблюдать за запуском, попутно делая выводы на будущее и набирая материалы для исследований.       Конструкторы устраняли неисправности и готовили ракету к запуску, взвалив на свои плечи и физическую, и умственную работу сразу.       Должностные лица были здесь засвидетельствовать и доложиться вышестоящим; военные обеспечивали безопасность.       Миша же не перед кем не отчитывался и автомата в руках сейчас не держал. Не знал назубок, какие где датчики и как называется каждая деталь; не мог даже назвать определения реактивности или написать простейшего уравнения для вычисления второй космической скорости, лагранжиана или гамильтониана. Он был здесь, потому что не мог не быть; потому что его сердце трепетало от мыслей о том, что то, что сейчас он видит перед собой, совсем скоро окажется так высоко, как не бывал еще человек. Он был, как ребенок; дорвавшийся до власти и теперь сам решающий, как и сколько будет играться со своими любимыми игрушками.       Едва не подпрыгивая, Михаил подошел к отошедшей покурить группе людей, и улыбнулся еще шире, когда и ему без слов протянули сигарету. Он сделал одну затяжку под громогласное объявление, гулким эхом разошедшееся по всему космодрому:

“Тридцатиминутная готовность!”

      — Ну что, товарищи, — начал он разговор, все еще улыбаясь ярче солнца. — Вы готовы войти в истор…       Оглушающий грохот из-за спины, со стороны ракеты, яркая вспышка — все, что запомнил Московский перед тем, как мир потух.

***

      Ленинград принимал доклады о готовности к празднованию годовщины Октября у тех из столиц республик, кто уже прибыл в Москву для завтрашнего торжественного собрания. На нем столица СССР должен был объявить об их достижениях за последний год, о том, что ждет их в году грядущем, и еще много, много чего хорошего — Невский как раз работал над его завтрашней речью, чтобы Миша, который, как бывало всегда, прилетит с Байконура посреди ночи, мог сразу прочесть его, не готовясь.       — Белорусская ССР полностью готова к празднованию, товарищ Невский; рассмотрите, пожалуйста, включение в программу завтрашнего собрания моего выступления, — говорил Минск размеренно и спокойно. — Я думаю, что за два прошедших года с награждения нашей республики вторым орденом Ленина мы продемонстрировали, что заслуживаем его, со всей возможной честью. Также в очередную годовщину Октября я хочу поднять вопрос об учреждении ордена Октябрьской Революции для республик…       В кабинет юркнул молнией светловолосый юноша в форме, держа в руках какую-то бумагу. Он был бел, как полотно, но встал, отдавая присутствующим честь, и сохранял спокойное лицо.       Ленинград тяжело вздохнул; последние приготовления к празднованию затягивались и так, и прерывать совещание со столицами республик в такой момент определенно затянет все еще больше. Но Химки стоял по струнке, ожидая разрешения говорить, и никуда не уходил; даже не положил бумагу на стол перед Невским.       — Слушаю, — сказал ему Александр.       — Товарищ заместитель столицы Союза Советских Социалистических Республик, — Ленинград сразу же напрягся; дело точно было серьезным, раз использовано такое обращение. — Прошу пройти со мной.       Кивнув Минску, Киеву, Таллину и Риге подождать и получив от них кивки в ответ, Невский пошел за младшим Московским к выходу из кабинета. Он не стал даже строить догадок; такое все равно было бы никогда не угадать. Московская область обитала в штабе Москвы, шныряя по углам подобно теням и являясь, по сути, маленькой личной армией помощников столицы, потому подобные их появления перед другими были редки и почти всегда означали что-то чрезвычайно важное.       Едва дверь кабинета закрылась, Химки молча протянул Александру лист. Это оказалось телефонограммой:

“24 октября 1960 года.

В 18:45 по местному времени за 30 минут до пуска изделия 8К-64, на заключительной операции к пуску произошел пожар, вызвавший разрушение баков с компонентами топлива.

В результате случившегося имеются жертвы в количестве до ста или более человек. В том числе со смертельным исходом несколько десятков человек.

Московский М.Ю. находился на площадке для испытаний. Сейчас его разыскивают.

Прошу срочной мед. помощи пострадавшим от ожогов огнем и азотной кислотой.”