Поехали!

      Открывать глаза было тяжело.       Еще тяжелее было понять, почему ему было так, черт возьми, жарко, и почему в ушах гудело.       Миша попробовал сбросить с себя одеяло, но едва смог двинуться, почувствовав, как его кожа начинает гореть только сильнее, и жар этот был ему почему-то смутно знаком. По всему телу была тупая боль; не такая, чтобы кричать и кататься по полу в агонии, но достаточно, чтобы постоянно напоминать о себе, делая трудными размышления о чем угодно еще.       — Он проснулся! — раздался какой-то знакомый голос совсем рядом, над его головой. — Позовите товарища Невского!       Зачем звать Сашу?       Саша в Москве; делает дела, пока Миша тешит себя наблюдением за ракетами.       Хоть убей Московский не мог вспомнить того, как ракета взлетела; обычно такое крепко врезалось в его память яркой и живой картинкой, и последующий месяц он только и делал, что в подробностях пересказывал увиденное всем, кто хотел его слушать, или хотя бы был вынужден.       Он попытался раскрыть глаза; все вокруг было каким-то слишком ярким, а веки поддаваться не хотели. Казалось, на них были какие-то неприятные и болезненные корочки; но теперь он хотя бы мог рассмотреть, что находится в светлом, залитом солнцем помещении, и лежит на кровати.       Он помнил, как приехал на Байконур. Помнил, как заслушал доклад о техническом состоянии ракеты, и как грело его сердце то, что все проголосовали доработать недочеты прямо там, чтобы порадовать страну в праздник. Помнил работающих и бегающих по стартовой площадке конструкторов; помнил, как главные лица сидели на нулевой отметке, а вот дальше…       Голова от попытки вспомнить произошедшее начала ныть; Москва наморщил лоб, пытаясь понять, что произошло потом.       Кажется, он курил.       Сбоку от него раздался щелчок, а потом скрип двери; он повернул свою голову на подушке на звук и увидел у входа в комнату Ленинград. На лацкане его пиджака сияла красная звездочка, какую носил всегда лишь столица; почему-то она была какой-то деформированной, но сейчас было важно не это.       — Я проспал годовщину Октября? — спросил Московский, замечая, что пришел Саша не в парадном, что, скорее всего, значило, что все уже прошло. — Нужно было будить меня; я устал, конечно, но провести бы все мог.       — Проспал, — подтвердил Невский каким-то странным голосом.       Он медленно подошел к Мишиной кровати вплотную, возвышаясь над ним теперь и, почему-то, очень внимательно на него смотря. На его лице темными кругами залегли следы бесконечной усталости, которые Москва больше привык видеть в зеркале, чем на воплощении города белых ночей. В глазах одновременно можно было прочесть и беспокойство, и бесконечное облегчение.       — На семь дней ты проспал, Миша. Уже ноябрь.       Брови Москвы взмыли вверх. Судя по выражению лица, Ленинград не шутил.       За ними снова скрипнула дверь, и оттуда высунулась светлая макушка одного из младших Московских:       — Товарищ Невский, совещание…       — Пять минут, — даже не оборачиваясь отрезал Александр резче и куда более нервно, чем обычно.       Дверь, судя по звуку, закрылась.       — Что произошло? — спросил Михаил негромко, не сильно понимая происходящее.       Его голос даже для собственных ушей прозвучал слабо и хрипло; кажется, это заметил и Ленинград. Он подал ему стакан воды, присаживаясь на кровать где-то в районе Мишиных ног, и уставился теперь куда-то в стену.       — Она взорвалась, — коротко и неопределенно ответил Невский. — Взорвалась и подожгла все, что мог окинуть глаз, своим топливом.       Нет.       Нет, нет-нет!       — Не слитое из баков топливо, доработки, преждевременное подключение аппаратуры… Когда мне нужно начинать песню под названием “А я тебе говорил”, а? — в голосе Ленинграда звучала горечь пережившего потерю; и теперь картина в голове Михаила начала складываться. — Мы нашли тебя среди остальных едва живым, опознали, не поверишь, по этой самой звездочке, и при первой возможности перевезли в твой город; Сибиряков говорит, что для полного восстановления тебе понадобится еще минимум пара недель.       — А Вашингтон там, наверное, вовсю злорадствует, да? Победу празднует? — прикрыл глаза Москва.       Было обидно. Не слишком ясно, на кого эта обида была направлена — он сам никак не воспрепятствовал людям, когда они решили не смотря ни на что дорабатывать прямо на старте, — но было очень обидно.       За советский народ, праздник которых был омрачен такими новостями. За советских ученых и конструкторов, кто положил за свою работу жизни, и теперь их имена останутся только в статьях о кровавых катастрофах, а не успехе и изобретениях.       — Я все засекретил; он не знает, — сказал Ленинград, все еще на него не смотря. — А ты, по мнению общественности, все еще в рабочей поездке; секретной, но очень важной.       — Спасибо, — с облегчением выдохнул Михаил.       — Это переходит все границы. Ты едва выжил; тебе просто повезло стоять чуть дальше самого центра. Даже то, что ты город, не спасло бы тебя от того пожара и ударной волны, — продолжил Александр с тенью раздражения. — А все, что тебя волнует, это то, будет ли смеяться над тобой Вашингтон?       Огонь… То-то эти боль и зуд казались ему знакомыми.       Ну, на этот раз сгорел не его город, а всего лишь Мишино тело. Заживет, и быстро.       — Такого больше не произойдет, — уверенно сказал Москва. — Это был единичный случай.       Дверь снова скрипнула, возвещая о том, что кому-то срочно требовалось внимание временно исполняющего обязанности столицы СССР; Саша встал, пригладил костюм и, смерив Михаила тяжелым взглядом, покинул комнату.       У него наверняка сейчас было чудовищное количество работы.       Московский был очень благодарен ему за то, что не последовало нравоучений, обвинений и давления; все, что Невский хотел сказать, уже сотни раз было сказано и так. Да, Миша слишком увлекся этой гонкой с Америкой и думал о космосе и день, и ночь. Да, он приоритезировал все, с космосом связанное, и сломя голову несся на любой запуск или конференцию, не заботясь ни о своей безопасности, ни о безопасности людей. Да, часто плевал на перепроверки и только все подгонял, слишком веря в успех и своих людей.       Но он не мог иначе. Действительно, просто не мог.       Советский Союз станет великой космической державой. Они будут одерживать успех за успехом; эта ошибка окажется их единственной большой неудачей за всю историю.       СССР будет страной, которая первой отправит человека в космос.       И тогда Москва, наконец, сможет спать по ночам.       — Эй, кто-нибудь, — крикнул Михаил, прекрасно зная, что кто-то определенно должен дежурить рядом с его комнатой; и, действительно, в комнату заглянула Красногорск. — Принесите мне все, что у нас есть на будущих космонавтов.