Поехали!

      Время было около десяти вечера.       До старта осталось несколько часов.       Самых напряженных, но и самых важных.       Москва стоял около комнаты, где были будущие космонавты, не желая помешать осмотру врача. Он беспокоился, что будут проблемы со здоровьем у их последних кандидатов на полет, из-за чего придется переносить запуск.       Но времени этого взять попросту было негде: американцы объявили, что хотят отправить своего первого космонавта через пару недель. Никаких заминок более быть не могло; Союз и так оперативно подготовил все к запуску, пренебрегая деталями и надежностью в угоду скорости. Нельзя было опускать руки сейчас.       Его рассуждения о космической гонке прервал врач, который вышел из комнаты, прикрывая за собой дверь.       — Что насчет состояния Юрия, товарищ Карпов?       — Все нормально: давление 115 на 75, температура 36,7, пульс 64 удара в минуту. Юрий Алексеевич говорит, что чувствует себя превосходно и совершенно не волнуется, — отдал честь Московскому врач, становясь по струнке ровно.       Москва облегченно выдохнул на это заявление, обрадовавшись, что со здоровьем Гагарина все в порядке, но быстро взял себя в руки, кивая врачу.       — Что насчет датчиков? — спросил Михаил с прищуром, чтобы убедиться в том, что все проходит по установленным плану и графику.       — Датчики я установил, будем наблюдать, — врач спокойный и не показывающий никаких признаков стресса, сложил руки за спиной.       Что ж, видимо, все и правда было хорошо.       Московский немного приоткрыл дверь, ведущую в комнату космонавтов, и увидел мирно лежащих Германа с Юрием, которые совершенно не шевелились: видимо, боялись отсоединить датчики, что так усердно устанавливал Карпов.       Пару раз он думал самостоятельно заговорить с Титовым и Гагариным, которых он до этого выделил из отряда в двадцать человек после долгих раздумий, но останавливал себя в последний момент, все же не подходя: решил оставить это дело врачам и высшим чинам от людей.       Но, несмотря на отсутствие личного знакомства и разговоров наедине, со временем он все больше проникался к ним теплотой, то и дело заводя диалоги ни о чем, когда появлялся у них на зарядках и тренировках, чтобы проверить ход подготовки. Он спрашивал о родителях, детях, женах, службе, иногда даже задавая вопросы про детство.       Не то, чтобы он не знал о них сам — его подотчетные москвята достали досье на каждого человека из отряда космонавтов, — но слушать уверенные голоса своих людей приносило ему радость.       Вспоминая все эти моменты, которые, казалось бы, были только вчера, он улыбнулся — он не ошибся в выборе кандидатур на роль космонавтов. Эти люди явно его не подведут.       — Спасибо Вам за Ваш труд, товарищ Карпов. Ступайте спать.       Не дождавшись ответа, Миша аккуратно закрыл дверь в комнату и пошел вперед, где, как он знал, на выходе из дома ждал Ленинград.       — Как там с самочувствием у Юрия, товарищ Московский? — сказал Александр, стоило только закрыть дверь за спиной Москвы.       Саша сразу же пошел прочь от Миши, зная, что из дома их все еще можно было слышать, поэтому официальные обращения стоило соблюсти.       — У Юрия с самочувствием все хорошо, он совершенно не переживает по поводу завтрашнего утра. Показатели хорошие и, я уверен, завтра в космос полетит именно он.       Нагоняя Ленинград и подхватывая его за локоть — они ушли на достаточное расстояние от ночлега людей, — Московский сиял яркой улыбкой. До трех часов делать им было особенно нечего: и так было ясно, что глаз они до завтра сомкнуть не смогут. Именно поэтому они с Невским даже не собирались никуда уезжать; просто решили прогуляться вокруг этого небольшого поселения, пока солнце не начнет всходить, и не окажется пора собираться на запуск.       Такие тихие и уединенные моменты были для Москвы редкостью. На многие десятки километров вокруг, помимо, собственно, космодрома, была только бескрайняя казахская степь. Она была тиха и спокойна, но главное — над ней не было городского засвета, и потому звездное небо можно рассмотреть в мельчайших подробностях.       Бескрайнее темное небо над ними, которое было таким много дольше, чем жив был Москва, а уж тем более, Ленинград, было прекрасно и загадочно, как и все годы до этого. Быть может, где-то там, в россыпи звезд, кто-то, о чьем существовании они и не подозревали, смотрел на них так же, как города — на людей. История сотрет в порошок эту страну, их города, да всю планету когда-то, может быть; а это небо таким и останется.       И теперь это небо примет у себя их первого гостя.       Неужели уже завтра утром советский человек полетит в космос? Не верилось.       Картина того, как эта новость разлетится по миру за считанные дни, уже была высечена в сознании Московского, и он, будь художником, мог бы нарисовать ее за за пару часов, чтобы показать Александру, который в последние месяцы и дни только и слышал от него про космонавтов. Не возмущался, к его чести, слушал внимательно и вникал, разделяя восторг, но осторожничая подобно Вашингтону; его трезвость и Мишино бесконечное рвение с энтузиазмом, смешавшись воедино, и привели их сейчас в этот день, эту точку.       От счастья Москва, кажется, мог начать прыгать и читать бесконечные речи благодарности всем, кто был хоть как-то причастен к этому проекту. Начиная от конструкторов и заканчивая самим будущим космонавтом.       Нужно будет позвонить Анакосту, чтобы услышать его возмущения и ругань в реальном времени. Московский уже представлял, как Джеймс сначала подумает, что он шутит, и скажет, что их, американский запуск, назначен на 28 апреля, а потом до него дойдут новости, что первый полет в космос уже и правда состоялся — просто не у него.       Как же это будет приятно слушать. Москва был даже расстроен немного, что не сможет увидеть его потерянного лица в реальном времени.       Это будет потрясающе.       Потрясающе!       — Миш, ты слишком сильно сжимаешь мою руку; не сломай, — прошипел Невский, и Миша сразу же отпустил его, давая ему немного пространства. — Но, если серьезно… Ты поступаешь опрометчиво, так привязываясь к ним. Мы говорили об этом, помнишь?       И Миша прекрасно знал, о каком разговоре идет речь.       Московский был так увлечен космической программой и личностями потенциальных космонавтов, что мог, разбуженный посреди ночи, высказать полное досье на каждого из них. Александра поначалу такое трепетное его отношение к теме даже умиляло, когда он находил задремавшего Москву с папками об очередном кандидате в руках, но все изменилось, когда он осознал одну простую истину.       Первый космонавт определенно вылетит с Земли и достигнет космоса. В этом не было никаких сомнений.       Но вот в том, что он вернется, а тем более — живым, сомнения были, и еще какие.       Эта миссия была самоубийственной.       А Миша, как ни в чем не бывало, весело изо дня в день щебетал о том, кому на данный момент отдавал предпочтение, в подробностях описывая их личные качества, характеры и семьи. Только слепой не заметил бы, насколько Московский привязался к ним; и Невский, естественно, указал на это, едва заметив первые звоночки и призвал не привязываться.       Очевидно, столица не прислушался.       Миша не хотел уходить сейчас в сомнения насчет безопасности космонавтов, но Невский был прав: никто не может предугадать исход этого полета, есть только надежды на лучшее.       После того, как эта мысль пришла ему в голову, он остановился и уставился в землю.       Вдруг и правда ничего не выйдет? Что, если полет, который с замиранием сердца ждал Московский, станет катастрофой для его народа?       — Нонсенс, — тише обычного сказал Михаил, отметая от себя все подобные мысли.       Все будет хорошо. Он чувствовал; он знал.       — Миш, я не хочу сказать, что с наша техника обязательно подведет, и что-то случится с Германом или Юрием, но не исключай такие варианты полностью, хорошо? Мы увидим и узнаем все завтра.       Александр, убедившись, что рядом с ними никого нет, подошел к Москве вплотную и обнял. Московский быстро притянул его к себе в ответ и положил голову на его плечо, позволяя себе расслабиться в родных руках.       Конечно головой он понимал, что что-то может пойти не так; Саша не преувеличивал.       Но все это они увидят утром и вместе, а сейчас можно позволить себе заправить прядь Невского за ухо, попутно оставив нежный поцелуй на щеке, и снова заверить и себя, и его в том, что все пройдет, как надо.