Поехали!

      — Юра, пора вставать! — в половину четвертого утра в голосе Михаила сквозило воодушевление; разбудить будущего космонавта он увязался за командиром части, товарищем Карповым.       И даже уловленный краем глаза сонный, но укоризненный взгляд Ленинграда, так и говорящий “Что ты орешь?”, не смог сбить столицу с такого его настроения.       Миша на ногах был давно; вернее, этой ночью, помимо двух будущих космонавтов, Гагарина и Титова, глаз почти никто не смыкал. На Дальнем Востоке, в Хабаровске, дети уже шли в школу, а честно трудящиеся — на работу. В Сибири и на Урале граждане их огромной страны только открывали глаза. Где-то там, далеко, Москва еще даже пока не встречала первые утренние пробки, а Париж, Лондон и Вашингтон жили в своем собственном, столичном ритме, кто-то едва только засыпая, а кто-то видя свой десятый сон.       Мир еще не подозревал, что сегодня ему навсегда суждено было перевернуться. Никто не знал.       Здесь, на полигоне в широких казахстанских степях, уже в четыре утра все подтягивались к этой комнатушке, зная прекрасно, что один из спавших в ней людей сегодня войдет в историю. Да, назначен лететь был именно Гагарин; но, если до старта найдется хоть какая-нибудь, пусть самая маленькая проблема с его здоровьем, его тут же подменит его товарищ, готовый к полету так же, если не лучше.       Миша готов был прыгать и радостно кричать, от того, насколько все происходящее радовало его. Он изо всех сил старался сохранять серьезность, запоминать каждую мелочь, но был сегодня в этом совершенно ужасен. Он сиял аки отполированный поднос на солнце, стучал носком ботинка по полу и глядел вокруг с таким воодушевлением, что на него смотрели, как на случайно попавшего к родителям на работу ребенка.       Но выгнать его не посмеют; Москва набрал себе в эту поездку столько корочек, что позавидовал бы и товарищ Хрущев.       Гагарин открыл глаза, и большинство присутствующих в комнате успокоились; вместе с ним проснулся и Титов. Быстро проведя осмотр, врачи заявили о безупречном здоровье кандидатов, и это не могло не порадовать присутствующих в кабинете.       — Как спалось?       — Как учили! — весело отвечает Юрий.       Улыбка на Мишиных губах расцветает пуще прежнего; он чувствовал сейчас такое единение со своими людьми, что, казалось, взлетит сам, без ракеты.       — Вас ждет физзарядка и завтрак, вы готовы?       — Да! — четко и в унисон ответили и Юрий, и Герман, первыми покидая помещение.       Негромко кашлянув со своего места, Александр подал знак Михаилу — ему нужно было спешить на собрание государственной комиссии; на запуске он, по Мишиной большой просьбе, будет рядом, благо у страны со времен Второй мировой была еще одна запасная столица, и Куйбышев дежурила сейчас в штабе, в Москве, прикрывая их обоих. Люди постепенно покидали и комнату, и этот домишко; и снова у каждого было дело, и каждый куда-то спешил.       И снова у Московского образовалось немного свободного времени, в которое он совершенно не представлял, чем себя занять. Оставшись в комнате один, Миша, вновь осмотрев все вокруг себя, приметил среди вещей у кровати Гагарина торчащий бумажный уголок; не в силах сдержать своего любопытства, Михаил подошел и потянул за него, доставая простой белый конверт.       Что мог такого написать и оставить позади себя такой великий и бесстрашный человек, как Гагарин? Готовил ли свою будущую речь? Рассуждал ли о жизни?       Миша очень хотел бы сказать, что был правильным и не поддающимся на соблазны человеком.       Хотел бы. Но не мог.       К счастью, письмо не было запечатано; он открыл его, пробегаясь взглядом наискосок:

“Здравствуйте, мои милые Валечка, Леночка и Галочка!..”

      Миша провел над его досье слишком много часов, чтобы не знать наверняка, что говорит он о своих жене и двух дочерях.

“...Решил вот написать вам несколько строк, чтобы поделиться с вами и разделить вместе те радость и счастье, что мне выпали сегодня. Сегодня правительственная комиссия решила послать меня в космос первым. Знаешь, дорогая Валюша, как я рад, хочу, чтобы и вы были рады вместе со мной. Простому человеку доверили такую большую государственную задачу - проложить первую дорогу в космос!

Можно ли мечтать о большем?

Ведь это - история, это - новая эра!..”

      Сперва Московский слегка напрягся — все-таки, написанное все еще было государственной тайной, и, если бы Юрий отправил это письмо, угроза утечки была бы чудовищна. Но, кажется, это просто было что-то, что он написал когда-нибудь на потом, для семейной истории; и его привязанность к своей семье, так красиво подчеркнутая любовью к родине, не могли не вызывать в Москве большую за него гордость и им восхищение.

“...В технику я верю полностью. Она подвести не должна. Но бывает ведь, что на ровном месте человек падает и ломает себе шею…”

      А вот на этом вот стоит чтение и закончить.       Немного подумав, Москва убрал конверт себе во внутренний карман; последняя прочитанная фраза уж больно разила Сашиными предостережениями. Все будет хорошо, это факт. Все получится, и поэтому даже допускать того, что что-то не выйдет, не следовало: это было пустой тратой времени. Он доставит это письмо семье Юрия, как только вернется к себе после успешного запуска; передаст вместе с поздравлениями, что их муж и отец стал первым в мире летчиком-космонавтом.       Миша вышел из дома вприпрыжку, уже не заботясь о том, что его увидят; почти все уже направились на вторую площадку, и самое время теперь было последовать за ними. Ждал он до этого, по большому счету, только своего дежурившего здесь москвенка.       — Слушаю, — сказал бодро Москва, садясь на переднее пассажирское. — Что у нас там, в столице?       — Американцы и в ус не дуют; готовятся к своему старту, он у них на двадцать восьмое назначен, — повез его в сторону второй площадки Калининград. — Вашингтон уверен, что будет первым.       — Ха, — хохотнул старший Московский. — А не надо было запуски переносить; он отдал эту победу в наши руки сам, когда в прошлый раз не решился.       — Семья товарища Гагарина тоже ни о чем не догадываются. Мы отправили туда пару наших, на всякий случай; как только все случится, они помогут его семье добраться до Москвы. Они не выглядят обеспокоенными или нервными; судя по всему, даже не подозревают, особенно — жена.       — Отлично. Это будет замечательным сюрпризом, — кивнул столица. — У них дома же есть радио?       — Есть, мы проверяли, — отчитался его подопечный.       — Значит, услышат все, как надо, — удовлетворенно кивнул Москва.       — Товарищ Московский, — чуть менее уверенно начал подросток, обо всем доложив. — Вы рассмотрели мою заявку?       Московский, пораскинув мозгами, ничего так и не смог вспомнить; слишком много разных “заявок” проходило через его руки, чтобы он помнил все.       — А что за заявка?       — Переназвать, — юный подмосковный наукоград, последние годы дежуривший на Байконуре, просил чего-то редко; можно даже сказать, никогда. — Калининград у страны уже есть; путаница выходит.       — И как же ты предлагаешь тебя переназвать?       — Королев! — с готовностью и воодушевленно воскликнул его сын.       Они уже доехали до космодрома и помимо Ленинграда, явно стоящего в ожидании столицы, на улице, действительно, стоял главный конструктор проекта, ученый Сергей Королев.       — Ну, да; Королев, — согласился с наблюдением своего москвенка столица. — Поклонник его деятельности?       — Его конструкторское бюро находится в моем городе; можно я возьму такое название? Пожалуйста? — попросил младший Московский.       — Посмотрим, как сегодня все пройдет, — ответил Миша, покидая машину.       Доехали они быстро; Ленинград уже стоял, выйдя с комиссии, и смотрел на подъезжающую машину. Михаил вышел, едва автомобиль остановился, и направился к нему, раскинув руки, словно для объятия.       — Ну, и как там?       — Просто и коротко, — ответил Саша, быстро приобнимая слишком любвеобильного сейчас Московского. — Все доклады сводились к одной фразе: "Замечаний нет, все готово, вопросов нет, можно производить пуск”.       — Чудно, — просиял Миша.       Он заозирался, гадая, где именно сейчас находятся его космонавты; закатив глаза на его метания и перевозбужденные рывки из стороны в сторону, Невский указал на ближайшее здание, и пошел следом, когда Москва туда чуть ли не побежал.       Даже по сравнению с прошлыми космическими проектами Московский вел себя чересчур… Ленинград даже не знал, как следует выразиться. Просто чересчур.       Всю последнюю неделю Москва только и делал, что метался, утверждая, кто, все же, полетит, а кто будет дублером; забыл вообще, кажется, обо всем, кроме этого запуска, и впервые за пять лет забыл об одном из совещаний с городами РСФСР, укатив вместо него, никого не предупредив, даже своих Московских, на Байконур. На его лице можно было видеть сейчас такую широкую палитру эмоций, которой даже Александр, последние столетия знавший его довольно близко, не видал никогда; Мишина речь сбивалась, он прыгал с темы на тему и ни на секунду не мог усидеть на месте.       Благодаря его бесконечным рассказам — последние два месяца почти любой разговор с Московским сводился к одной и той же теме, космонавтам, — Саша узнал все о солнечной улыбке Гагарина и надежном спокойствии Титова еще до того, как увидел их своими глазами. В отряде космонавтов Миша уже знал всех наизусть и привязался, кажется, к каждому; потому, когда пару недель назад один из них погиб во время тренировки, не спасенный ни московскими врачами, ни удачей, Москва хранил молчание почти целый день, едва справляясь с рабочими обязанностями.       Но то было с одним из тех, кто и так, скорее всего, не полетел бы.       Сейчас же Миша, зашедший в комнату, где Гагарина и Титова начинали облачать в скафандры, стоял перед тем, кого сам избрал лучшим; о чьей жизни знал каждую маленькую детальку, и кем восхищен был настолько, насколько вообще могло быть восхищенно бессмертное существо смертным.       Если сегодня что-то пойдет не так — Ленинград искренне надеялся, что все пройдет хорошо, но знать наверняка никогда было нельзя, — Москву это сломает, и сломает сильно.       А ведь Миша сам учил его когда-то, “К смертным не привязывайся, будет больно”.       Где же Ваши советы теперь, Михаил Юрьевич?       Пронаблюдав почти не моргая за тем, как Юрия с Германом одевают сперва в теплые лазурные костюмы, после в оранжевые скафандры, и финально, надевают на них белоснежные шлемы, Михаил, наклонив голову на бок, цокнул языком и сорвался с места. Никто не понял, что он хотел сделать, ни врачи, ни космонавты; схваченная столицей со стола красная краска ситуации не прояснила тоже.       — Вы позволите, Юрий Алексеевич? — спросил Миша так, будто не был в этой комнате самого высокого звания.       Гагарин опустил голову. Аккуратно, дрожащей от волнения рукой, Москва вывел на белоснежной поверхности его шлема четыре красные буквы: “СССР”. На его лице застыло выражение настолько сосредоточенное, каким оно бывает у хирургов во время операции, но никак не у маляров-любителей.       — Вот, — выдохнул Московский, выпрямляясь и любуясь своей работой.       Он обернулся на Невского, улыбаясь, как домашний пес, жаждущий одобрения; Александр кивнул ему, и Москва, отложив краску, вышел вместе с ним из помещения, чтобы герои сегодняшнего дня могли спокойно закончить свои приготовления.       — Теряете хватку, Михаил Юрьевич, — не смог не поддеть его Ленинград. — Становитесь сентиментальны.       — Поговорим об этом, когда эта надпись окажется на первой полосе каждого мирового издания завтра утром, — парировал Москва.       Выйдя из здания, они встали у двери, издалека наблюдая за готовящейся к пуску ракетой. Выглядела она величественно; ее белый корпус и огромный размер захватывали дух даже у Невского, не потратившего каждую свободную минуту последних нескольких лет на увлечение космосом; о том, что такой вид делал с воплощением столицы Союза, сложно было даже предположить.       “Восток - 1”.       Плод колоссальных трудов лучших умов страны. Олицетворение самых смелых надежд человечества, изучившего каждый километр родной планеты и теперь целящегося на новые.       Будут ли на тех, других планетах, города, и появятся ли у них воплощения? А если сделать не ракету, а целый космический корабль с десятком тысяч людей на борту, появится ли воплощение и у него? Смогут ли города с Земли когда-нибудь отправиться в космос, и переживут ли такую разлуку со своими населенными пунктами? Сегодня ночью, проходясь по бесконечной степи, Миша с Сашей обсуждали это все, смотря в бескрайнее звездное небо.       Слишком много вопросов. Слишком много амбиций.       — А ведь это, по сути своей, сейчас перед ними стоит неиспытанная еще железка размером с десятиэтажку, полная горючим, на ее верху закреплен маленький железный шарик, в который они собираются поместить живого человека, — вполголоса сказал Ленинград, не отрывая взгляда от ракеты.       — Саш… — начал Москва в своей обычной для таких разговоров манере, когда не хотел слушать о возможных неудачах.       Но сейчас, впервые посмотрев на “Восток-1” вживую, Невский не мог отделаться от охвативших его мыслей. Осознание того, на что он смотрит, что это не концепция на бумаге или грандиозный план, а то, что уже стоит прямо здесь, что можно потрогать, накатило на него, не желая отступать.       — И внизу мы подожжем это горючее, говоря кому-то из них, — продолжил Александр. — “Юра, ты обязательно вернешься, мы все посчитали!”.       — Все и правда рассчитано, — уже не так громко и уверенно, как раньше, сказал Московский, тоже вглядываясь теперь не в небо, а в поверхность корпуса вполне себе приземленной и собранной человеческими руками ракеты.       Собранной быстрее запланированного; без дублирующей тормозной установки, с программой приземления, написанной прямо сегодня ночью, со старым осушителем воздуха, надежно работающим всего шесть-семь суток вместо возможных десяти…       — А ведь и правда… — теперь осознание ушатом ледяной воды окатило и столицу, заставляя его не дергаться, стуча ногой по бетонному покрытию площадки, а замереть, приоткрывая рот и смотря в сторону зияющей бездны газоотводного канала, который совсем скоро должен был наполниться пламенем.       Миша же и сам уже успел ощутить цену одной расчетной ошибки; и тогда тоже все было точно рассчитано, проверено и перепроверено, и выверено.       И вот так же бегали взад и вперед конструкторы, так же готовились к запуску военные, так же прибывали и устраивались на своих местах высокие чины, сейчас тоже любующиеся ракетой; все это стерлось в прошлом октябре в секунду, забирая с собой сотню жизней.       А ведь та ракета даже не взлетела тогда. И человека не отправляли.       Пусть Московский и успел уже полностью от тех ожогов восстановиться, он, судорожно сглотнув, потянул Ленинград за локоть и отступил с ним на пару шагов назад, к зданию, где заканчивали приготовления космонавтов; Александр обернулся на него с таким же неуверенным и растерянным взглядом, каким Миша смотрел сейчас на него и сам.       Вот теперь Москва прекрасно понимал Вашингтон, который несколько раз откладывал запуск в космос человека. До этого Михаил только смеялся и потирал руками, уверенный, что не будет столько сомневаться; но теперь волнение настигало и его своими мертвецки холодными когтями.       Он вспомнил о письме в своем кармане; оно теперь жгло его, напоминая о том, что и сам Гагарин, улыбчивый и уверенный, прекрасно понимал всю опасность своего положения. Дрожащей немного рукой столица достал его, вытаскивая исписанный лист.       — На тебе лица нет, — заметил Невский хриплым голосом, подходя вплотную и своей спиной теперь закрывая бумагу от любопытных глаз вокруг. — Что это?       — Я нашел это после того, как все ушли, — тихо сказал Миша. — Это его письмо. Без адреса.       С белой поверхности на него вновь смотрели уже знакомые строки; на этот раз Московский намеревался прочесть их целиком.

“...В технику я верю полностью. Она подвести не должна. Но бывает ведь, что на ровном месте человек падает и ломает себе шею. Здесь тоже может что-нибудь случиться. Но сам я пока в это не верю. Ну а если что случится, то прошу вас и в первую очередь тебя, Валюша, не убиваться с горя…”

      Будущий космонавт прощался.       Это было предсмертной запиской, адресованной любимой жене.

“Береги, пожалуйста, наших девочек, люби их, как люблю я. Вырасти из них, пожалуйста, не белоручек, не маменькиных дочек, а настоящих людей, которым ухабы жизни были бы не страшны. Вырасти людей, достойных нового общества - коммунизма. В этом тебе поможет государство”

      Государство поможет.       Москва даже не представлял, сможет ли взглянуть этой женщине в глаза, если ее муж, выбранный и направленный его, Мишиной рукой, погибнет; взглянуть не сможет, но сделает все, чтобы попытаться искупить хотя бы частичку своей вины перед этой семьей. Квартиры, дома, любые богатства, все, что угодно; это никогда не искупит такой жертвы, но хотя бы немного, он надеялся, облегчит им дальнейшую жизнь.       Ленинград был прав; Московский действительно стал слишком сентиментален. Двадцать лет назад он отправлял воевать миллионы, стараясь игнорировать то, что каждая единичка на поле боя — человек, имевший семью и кому-то очень нужный. Сейчас не получалось спокойно отпустить даже одного.       Он привязался. Это было ошибкой.

“...Я пока жил честно, правдиво, с пользой для людей, хотя она была и небольшая. Когда-то, еще в детстве, прочитал слова В. П. Чкалова: «Если быть, то быть первым». Вот я и стараюсь им быть и буду до конца. Хочу, Валечка, посвятить этот полет людям нового общества, коммунизма, в которое мы уже вступаем, нашей великой Родине, нашей науке.

Надеюсь, что через несколько дней мы опять будем вместе, будем счастливы…”

      — Что там? — спросил Невский, не имеющий возможности прочесть текст к верх ногами.       Москва почувствовал слезы в уголках своих глаз, и быстро обмокнул их рукавом, сворачивая бумагу обратно и не давая Александру прочитать всех этих слов.       Миша доставит это сам, если потребуется.       — Ничего такого, — в его голосе слышался надлом, а покрасневшие глаза от стоящего в десятке сантиметров от него Ленинграду было заметно слишком хорошо, чтобы поверить сказанному. — Какой-то черновик.       И, как специально, как раз в этот момент из здания вышел Гагарин, улыбаясь, как улыбался всегда, солнечно, уверенно и широко; в его движениях не было и грамма сомнений и волнения.       Он шел на подвиг.       Вокруг него была толпа, и все протягивали кто бумаги, кто даже свои удостоверения; Юрий расписывался во всем подряд, разрешая товарищам трогать свой костюм и шлем. Не выдержав, Москва и сам сорвался с места, подбегая туда, и протянул среди прочих и свой партбилет, оригинальный и старый, под номером ноль, и Гагарин расписался и в нем, не всматриваясь. В какой-то момент под своими пальцами Миша почувствовал ткань, и четко осознал; сейчас он касается того, что совсем скоро будет так далеко, как не был на этой планете еще никто и никогда.       Будущие космонавты сели в автобус и поехали к подъемнику, записывать обращение; Москва и Ленинград поехали следом, сев в машину так и не уехавшего Мишиного сына. Остановившись поодаль, они пронаблюдали за тем, как разворачивались проводы в путь.       К Гагарину и Титову тянулись руки, их снова обнимали, пытались дотронуться до скафандров. В попытке поцеловать один из работников, набил шишку, ударившись о козырек гермошлема. К космонавтам также подошел Королев — подмосковный Калининград, вышедший вслед за отцом и наблюдающий тоже, от восторга чуть не подпрыгивал.       На лице главного конструктора, однако, вместо абсолютного счастья застыла гримаса бесконечной усталости и тревоги: он был вымотан бессонными ночами во имя того, чтобы Юра и Герман могли спать. Будто за время долгой подготовки оставалось еще, что сказать, Сергей делился последними советами к полету, успокаивая скорее себя, нежели их двоих:       — …Верю в тебя, Юра, в успех нашего первого полета! — донеслись последние слова его напутствия Юре.       — Разрешите доложить, товарищ командир и доктор: все будет в полном порядке — как учили! До самой скорой встречи! — кивнул ему Гагарин, приободряя.       Потом была запись обращения, которое вечером будет по всем каналам, потом — предстание перед членами госкомиссии. Ничто из этого не беспокоило космонавта, он был спокоен и весел, как и обычно; будто это он тут прожил почти тысячу лет, а не некоторые столицы.       — Старший лейтенант Гагарин к полету на первом в мире космическом корабле-спутнике готов! — заявил он бодро.       Пора было идти.       Юрия пришлось почти силой вырывать из объятий провожающих; они цеплялись за него и плакали. Но не прощались; как заводные игрушки, один за одним они говорили не “Прощай”, а “До встречи”.       Гагарин поднялся на лифте и казался теперь совсем уже далеким и маленьким; но даже с такого расстояния было видно, как он поднял обе руки, высказывая этим свое последнее прощание.       — Пошли, — сказал Москва, хватая Сашу за руку и ведя ко входу в бункер.       Он не нашел в себе сил смотреть на то, как космонавт садится в ракету. Понял, что не сможет выдержать вида того, как за ним закроется последний люк.       Ноги не гнулись. Он даже почти упал, спускаясь; к счастью, Ленинград вовремя подхватил его за локоть и дал опереться на себя, идя ровно и твердо. Сейчас Московский был как никогда рад, что попросил его приехать и быть здесь в этот момент; сам он, не послушав советов, совсем размяк и привязался, и иметь рядом кого-то, кому можно доверять и кто готов решать все холодно и быстро, было бесценно. Возможно, Михаил сейчас и выглядел жалко и недостойно своего статуса; но об этом никто, кроме Невского, никогда не узнает.       В коридорах бункера было пока не очень много людей; почти все сейчас еще наблюдали за тем, как Гагарина сажают в ракету. Поэтому перед самым входом в комнату, где уже налаживал радиосвязь Королев, Александр остановился, встав перед сгорбленным и кажущимся сейчас ниже Москвой и взял его за плечи, наклоняясь и пытаясь заглянуть в его направленное к полу лицо:       — Ничего еще не произошло. Неисправностей нет, — теперь они, кажется, поменялись местами. — То, что опасности существуют, еще не значит, что они обязательно приключатся.       — Они могут, — признал Михаил впервые за все эти месяцы. — Может быть, мы видели его сейчас в последний раз.       — А может быть, в последний раз сейчас мы видели Юрия Алексеевича, еще не побывавшего в космосе. Он выглядит честным, добрым и веселым человеком; наверняка его нахваленная тобой улыбка станет только ярче, когда он вернется, — не погружавшийся в историю жизни Гагарина так глубоко, как делал Миша, Невский отлично подмечал детали, которые уже успел пронаблюдать. — Теперь уже он там; пойдем послушаем, как он себя чувствует. Все, что нам остается — смотреть и надеяться.       — Смотреть и надеяться, — эхом повторил Москва.       Перед тем, как открыть дверь, он все же крепко и порывисто обнял Ленинград, пряча лицо где-то в его ключицах; тот дернулся от теплого дыхания там, но вырываться не стал, обнимая в ответ.       — Скажи, что все будет хорошо, — прошептал Московский. — Тебе необязательно верить в это или говорить, что гарантий нет; просто скажи это. Пожалуйста.       — Все будет хорошо, — растрепал его волосы Александр, опираясь на Мишину макушку щекой. — Обязательно будет.       Услышав, наконец, то, что хотел, Москва медленно оторвался от него, пригладил костюм и зашел в комнату, где рядом с внушительного вида шипящий металлической коробкой сидел Королев, держа у рта какой-то небольшой прибор, соединенный с той коробкой по проводу. Его взгляд был направлен куда-то в стену, и он смотрел в нее слепо, неподвижно и никак не реагируя на вошедших или остальных присутствующих.       — Товарищ Московский, — негромко спросил Ленинград, когда они расположились в дальнем углу комнаты, чтобы никому не мешать. — Вы точно не хотите вылететь в Сталинградскую область, к расчетному месту приземления? Если лететь сейчас, то еще можно успеть.       — Нет, — Михаил уже давно определился с ответом. — Я хочу быть здесь и все слышать.

“Это “Кедр”. Работаю на ДЭМШ. Даю счет: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять…”

      Первые слова, раздавшиеся из аппарата радиосвязи резко выдернули в реальность Королева.       — Я Заря. Как слышите меня? Буду Вам транслировать команды, прием, — начал налаживать связь с кабиной Королев.       Слышать голос Гагарина теперь не вживую, а через шипящую радиосвязь, казалось необычным только первые минуты; довольно скоро все привыкли, вслушиваясь в каждое его слово на фоне:       — Там в укладке тубы — обед, ужин и завтрак, — время короталось разговорами, редко прерывающимися другими каналами связи.

“Ясно.”

      — Колбаса, драже там и варенье к чаю. 63 штуки, будешь толстый, — подшучивал один из отряда космонавтов, перехватив у главного конструктора связь; юмор даже как-то выровнял сведенные в напряжении брови Королева и разгладил морщинки на лбу.

“Ага.”

      — Сегодня прилетишь, сразу все съешь, — нужна была надежда, что прилетит, что обязательно съест, по-другому и не думалось.       Гагарин говорил в той же манере, будто бы они были старыми друзьями и говорили по телефону об обычном быте:

“Главное — колбаска есть, чтобы самогон закусывать!.. Зараза, а ведь он записывает ведь все, мерзавец!”

      Юрий, записывающее устройство рядом с которым фиксировало каждое его слово, беззлобно негодовал, но все понимали, что за такие безобидные шутки осуждать его никто не будет.       Москва улыбнулся, складывая руки на груди и сам понемногу от всех этих разговоров расслабляясь. Пусть потомки знают, что дяденьки, про которых напишут в учебниках истории, могли шутить и оставаться людьми даже в такой момент. Даже если из-за этого он сам не сможет сказать Гагарину и слова — эти записи будут прослушиваться людьми в будущем столько раз, что и представить страшно, а незнакомый голос неназванного офицера тут совсем ни к чему, только КГБ напрягать, — зато останется на память. Спустя считанные минуты подготовки и связи с остальным командованием, Юрий приступил к закрытию первого люка.       Как скоро. Время, казалось, ускорилось; не шло тягуче-медленно, как до этого, а прямо-таки бежало, не разбирая дороги, навстречу будущему. Все действительно шло хорошо; показатели были в норме и, судя по пульсу, Гагарин все еще нисколько не волновался. Все шло согласно графику, вторя вчерашнему контрольному прогону. В половину восьмого утра Юра сдал доклад о готовности и, отвечая на вопросы Сергея и дожидая последний час до запуска, чувствовал себя превосходно, о чем свидетельствовал его пульс. Даже насвистывал какие-то незамысловатые песенки на радость всему командному пункту; в целом, был беззаботен и не волновался.       Когда Москва полностью, насколько было возможно в такой момент, успокоился, и выдохнул, праздно беседуя с Александром по поводу последних докладов о космической программе Анакоста и его НАСА, раздался писк какого-то прибора.       Все помещение замерло. Затем, оправившись, все забегали, собирая с разных концов комнаты какие-то приборы и инструменты. Паника безмолвная, взрослая, когда важно было не кричать, а как можно быстрее исправлять ситуацию.       — Что случилось? — спросил Миша, цепенея и не зная, что предпринять.       Ему никто не ответил; Ленинград, нахмурившись, сам не знал, что произошло, а все остальные были слишком заняты, чтобы ответить.       Зато объяснить ситуацию космонавту в кабине по радиосвязи решил Королев:       — Юрий Алексеевич, у нас так получилось: после закрытия люка вроде один контактик не показал, что он прижался, поэтому мы, наверное, сейчас будем снимать люк и потом его поставим снова. Как поняли меня? — придуманный в считанные секунды план прост, только обогнать экстремально нехватающее время задачей легкой не являлось.

“Понял Вас правильно. Люк открыт, проверяю сигнализаторы.”

      И, будто ситуация его нисколько не напрягла, продолжил насвистывать известную всем песню.

«Родина слышит,

Родина знает,

Где в облаках ее сын пролетает.

С дружеской лаской, нежной любовью

Алыми звездами башен московских,

Башен кремлевских,

Смотрит она за тобою…»

      Родина в лице Москвы, действительно, смотрела за тем, что происходит на стартовой площадке. Смотрела — и была на грани паники снова.       Без единой запинки откручивалась и каждая из тридцати двух гаек на крышке умелыми руками конструкторов и монтажников. Они работали быстро, слаженно и точно; никаких гарантий, что починят, а если починят, что не сломается попутно еще чего-нибудь.       Из-за стучавшей в ушах крови Миша как-то совсем пропустил мимо ушей часть переговоров, и потому, когда начал вслушиваться снова, сперва даже и не понял, о чем говорят.       — Станция Заря, я Заря-1. Выполните просьбу Кедра: дайте ему музычку, — говорил Королев быстрее прежнего.       Может, чем-то помочь?       Миша не знал. Он не хотел сидеть на месте и ничего не делать, никак не помогать, но и понятия не имел, чем сейчас может быть полезен; он не инженер и не конструктор, он — управленец. С вековым опытом, с, может, самыми разными навыками, но совершенно точно не такими; даже у Ленинграда, сейчас подошедшего к точке радиосвязи и что-то узнавающего, уроки кораблестроения от Петра были всего двести лет назад, а Москва и не помнил, сколько столетий назад последний раз держал в руках хотя бы молоток.       Прозвучал доклад, сопровожденный облегченными выдохами и, главное, сообщением о правильно и ярко горящем индикаторе закрытия люка.       — Повторное закрытие и открытие с проверкой концевого контакта завершено. Есть герметичность!       Московский оперся о стену, закрывая глаза, складывая руки на груди и горбясь.       Первая неисправность и ошибка.       Из скольких?

“Заря 1, про любовь, прием!”

      — Ставим музычку про любовь, — согласился Королев, давая знак своим помощникам. — Да, это толково, я считаю, Юрий Алексеевич.       Где-то на фоне связывались еще и с Титовым, объявляя ему, что он может снимать скафандр и прибывать на пункт наблюдения; для него все на сегодня закончилось.       Все. С этого момента все, действительно, решено.       Отвели все устройства, которые были приставлены к ракете. Где-то на фоне последний раз сверяли данные; кажется, Гагарин спрашивал что-то про то, бьется ли у него сердце. Эти несколько минут Москва провел, снова пытаясь успокоиться и влиться в настроение того, что все будет хорошо; нарастающее напряжение всех вокруг упорно не давало ему возыметь хоть какой-то в этом деле успех. Не помогало ни то, что он слышал прогнозы и данные исключительно хорошие; ни то, что даже Невский, подойдя, сказал ему, что все проходит точно по плану, больше без нареканий.       Он мечтал об этом моменте месяцами, и вот он здесь — и не может даже раскрыть своих глаз, чтобы посмотреть на комнату вокруг.       Хотелось, как Анакост, просто все перенести. Не будет первым, черт с ним; все эти опасности и ответственность будут на чужих плечах, не на его. В голове вновь и вновь проносились слова одного из конструкторов, крепко врезавшися в память и очень громкие теперь.       Есть полная уверенность, что корабль взлетит и доставит космонавта на орбиту.       Нет никаких гарантий, что он вернется живым.       Может, еще не поздно повернуть все назад?       — Минутная готовность! — объявил главный конструктор.       Гагарин же, представленный сейчас нечетким изображением на экране и шипящим голосом из радиоприемника, тихо начал новую песню:

“Летите, голуби…”

      И снова несколько минут, как в тумане. Прошло больше одной, это точно; напряжение в командном центре дошло до предела. Мишину ладонь сжала ладонь Ленинграда, и Москва открыл глаза: Невский тут же кивнул в сторону Королева, который, встав со своего места и тяжело вздохнув, еще раз посмотрел на все датчики, а после — громко и уверенно сказал в микрофон:       — Кедр, я Заря-1. Зажигание!

“Понял Вас, дается зажигание.”

      Раздался ужасный, громкий гул; Михаил слышал его не в первый раз и прекрасно знал, что с таким звуком из-под ракеты начинают вырываться языки пламени.       Вот теперь пути назад точно не было.       — Желаю Вам доброго полета! — почти крикнул Королев своим мощным голосом.       Этот момент Москва точно запомнит на всю свою жизнь.

“Поехали!”

      Как бы ни хотелось видеть это все своими глазами, Московский избрал быть в бункере, и слышать все из первых уст. Он увидит все в записи; оперативно же принимать, если понадобится, решения, можно было лишь отсюда.       Гул начал понемногу стихать; ракета устремилась ввысь.       Какое-то время все просто вслушивались в это все; Королев надиктовывал что-то в микрофон и перестал только когда, наконец, услышал из приемника заветный ответ:

“Заря-1", я "Кедр". Все проходит нормально. Шум в кабине слабый. Самочувствие хорошее, чувствую перегрузку, вибрация, все нормально.”

      Миша выдохнул, понимая, что все те двадцать секунд с того “Поехали” даже не разу не вздохнул. Ленинград, тоже прикованный взглядом к Королеву, отпустил его руку, тоже выглядя так, словно с его плеч упал камень. Он куда-то отошел, убедившись, что Московский крепко стоит на ногах и наблюдает за ситуацией в помещении; Москва подошел к Королеву ближе на негнущихся ногах.       Он не верил, что сейчас все подчинено воле судьбы; его люди сейчас ковали будущее.       — В центральном блоке отказало питание антенн системы радиоуправления, — воскликнул кто-то из конструкторов за вычислительной машиной. — Не прошла команда отключения двигателей!       — На сколько? Они отключились? — занервничали ученые то здесь, то там, поднимая листки и начиная возиться с ними, прикидывая, насколько все критично. — Сколько километров?       — Примерно сто, — доложил кто-то еще.       — Нехорошо. Если не сработает… То спускаться будет месяц… — пробубнил себе под нос главный конструктор.

“Светло, вижу Землю, облака, видимость отличная!”

      — Каманин с Титовым вылетели в Сталинградскую область. Я связался с товарищем Волжским; он уже готов выезжать в любое место и все проконтролировать, — как же хорошо, что Ленинград, пока Миша был так захвачен ситуацией, сохранял самообладание и не прилип к мониторам, стараясь хоть что-то там разобрать. — Здесь все хорошо?       — Да, — ответил Москва, полностью доверяясь своим людям. — Да, все идет, как надо.

“Полет продолжается хорошо. Работает третья ступень. Работает цвет телевидения. Самочувствие отличное. Настроение бодрое. Все проходит хорошо. Вижу Землю. Вижу горизонт во "Взоре". Горизонт несколько сдвинут к ногам.”

      Столица взволнованно направил взгляд вверх, как будто над ними не было непробиваемого потолка бункера, и он мог увидеть хотя бы след от ракеты в этих небесах, если не ее саму. Поступок довольно глупый, но было совсем не стыдно; наоборот, от сообщений Гагарина о самочувствии веяло чем-то светлым и хорошим, отчего Миша, пусть все еще и напряженный, начинал невольно улыбаться.       — Переводим связь на Колпашево, на центр космической связи, — возвестил один из ученых. — Дублировать они должны будут нам.       Шипение, прерываемое все менее и менее четкими из-за расстояния фразами космонавта, прекратилось на пару секунд и сменилось другим, частотой повыше. Они переключились на волну, на которой находился космический центр в небольшом городке Томской области, и, судя по одному из голосов на фоне, сам Матвей Борисович, воплощение столицы этой области и один из самых разбирающихся в технике городов Союза, тоже был там.       Посвящены в то, что сегодня происходило, пока были единицы. Москва с Ленинградом, замещающая их в столице Куйбышев, Сталинград, в чьей области было рассчитано место приземления, да Томск с его центром космической связи.       Секунды шли; новостей не было.       И, кажется, это было плохо.       Королев изменился до неузнаваемости; его рука с микрофоном крупно дрожала, а лицо перекосилось.       Москва уже готов был наплевать на принципы и замарать исторические пленки своим голосом, чтобы призвать Томск к ответу, как так получилось, что связь потеряна, но не успел: Гагарин вышел на связь.

“Чувство невесомости интересно. Все плавает. Плавает все! Красота. Интересно.”

      Голос Гагарина звучал радостно и воодушевленно; как ребенок, играющий с новой, и очень желанной игрушкой.       — Космический корабль "Восток-1" с космонавтом Ю.А. Гагариным на борту отделился от третьей ступени ракеты-носителя и вышел на орбиту вокруг Земли! — провозгласил главный конструктор торжественно.       Вокруг них повсюду было теперь ликование и счастье — сложнейший этап был пройден, и теперь до приземления их космонавту ничего не должно было угрожать.       — Кедр, я Заря-3. Указание от двадцатого не поступает, не поступает. Все нормально, — донеслись до ушей Москвы обрывки переговоров с Гагариным.

“Понял вас. От двадцатого указание не поступает. Сообщите ваши данные о полете. Привет блондину!”

      От того, насколько все казалось нереальным, Московский даже не уловил что, кажется, ему только что передали первый в мире “Привет” из космоса.       — Получилось, — одними губами сказал Миша, все еще отходя от потери связи и страха.       — Получилось! — воскликнул Ленинград, поворачиваясь на него и сияя. — Пойдем, пойдем в самолет; вот теперь точно пора лететь на место событий.       Такой энтузиазм от него теперь, прежде настроенного куда спокойнее и с осторожностью, был последним Москве доказательством того, что все, действительно, хорошо.       Он принял верное решение, не отменив запуск.       У них все получилось!       Невский вытащил его в коридор на выход, пустующий сейчас, и изо всех помещений, где были люди, раздавались сейчас восторженный гул и радостные возгласы.       — Он там! В космосе, Миша! Наш человек в космосе! — видеть, что Саша теперь, перестав бояться допускать переживания о полете близко к сердцу, искренне радуется успеху их страны, было почти так же радостно, как и то, что все получилось.       — Мы обошли Анакоста! — подпрыгнув и никого уже не стесняясь, Москва бросился к Александру, с готовностью принявшего его в объятия.       Тот, хитро улыбнувшись, наклонился назад и, оторвав Московского от пола и приподняв, крутанул его вокруг себя, наблюдая сначала за удивлением Москвы, а потом и радостным смехом. Сейчас, наверное, Миша чувствовал себя счастливее, чем за все последнее десятилетие; такого наплыва абсолютной радости его сердце могло и не выдержать.       — Не невесомость, конечно, но что-то, — улыбаясь, сказал Саша, ставя его обратно на твердую поверхность.       Едва снова почувствовавший пол под своими ногами, Михаил, пользуясь пустотой коридора, глубоко поцеловал Ленинград, заставая врасплох уже его. И Невский, быстро сориентировавшись, ответил ему, впутывая в блондинистые волосы пальцы и крепко прижимая столицу к себе.       Юрий Гагарин, может, и рассекал сейчас просторы космоса, но вот Московский точно был на седьмом небе, чувствуя, как Александр вымещает все накопившееся беспокойство и напряжение, поглощенный борьбой с Мишиным языком в поцелуе и самозабвенно притягивает его к себе настолько ближе, насколько это было физически возможно.       Что же будет, когда жителей их городов охватит ликование и радость с объявлением новостей?       Они узнают совсем скоро, и ощущаться это будет, наверняка, куда сильнее.       — Нужно идти. Нельзя оставаться здесь, когда выйдут новости; ты сам понимаешь, что это сделает с нами, — нехотя оторвавшись от губ Москвы, Саша пошел наверх, к выходу, но все еще не отпуская Мишиной руки.       Московский улыбался, как законченный идиот.       Все было замечательно.

***

      Небольшой самолет взмыл в небо, оставляя позади, внизу, и Байконур, и широкие казахские степи медленно плыли под ними, унося столицу все дальше и дальше от места, где сегодня произошло одно из самых важных событий за всю историю человечества. Ленинград в другом конце салона по радиосвязи переговаривался с Куйбышевым, утверждая сообщение для ТАСС.       Совсем скоро мир узнает о том, что сегодня произошло.       Но до того, как эта информация станет полностью публичной, Москве хотелось сообщить ее кое-кому раньше всех, индивидуально.       — Анакост, слушаю, — раздалось из приемника сигнала.       — И тебе доброго времени суток, Джеймс, — Михаил едва сдерживал смех от серьезности его тона; тем не менее, свое торжествование из голоса убрать он никак не смог.       — Московский, говори скорее, что тебе нужно. У меня еще куча дел на сегодня; важная встреча, выезд в НАСА…       — Уверяю тебя, что то, что я скажу важнее всех встреч, которые ты можешь себе представить, — кажется, широкая улыбка была слышна в его голосе слишком явно, но плевать. — И выезд в НАСА ты можешь смело отменять, дорогой мой друг.       Москва стал накручивать провод от телефона на палец и улыбаться, представляя реакцию Вашингтона. Он наверняка еще не слышал о событии, которое изменило весь мир; судя по тону, до звонка он спал, что было объяснимо; в Америке стояла глубокая ночь.       Джеймс думал, что у него еще есть время и его народ станет первым в космосе.       Смехотворно.       Этот трус отдал Советскому Союзу первенство в отправке на орбиту спутника, животных и чего только не; сегодня поражение было сокрушительнее любого до этого, и должно было поставить в этом нелепом состязании точку.       — И о чем же таком мне стоит услышать?       В его сонном голосе сквозил скепсис; Анакост не верил, что Москва может его чем-то поразить так внезапно, посреди глубокой ночи.       Тем временем, договорив, Невский положил трубку, поднес второй передатчик к их с Мишей креслам и устроился поудобнее; Московский облокотился на его плечо, продолжая злорадно улыбаться и думая, как именно преподнести своему заклятому врагу новости.       Столица СССР ощущал себя сейчас на вершине мира. Сегодня он рискнул, и ставка сыграла; долгие эмоциональные и материальные вложения сполна оправдали себя, и сегодняшний день войдет в историю как абсолютная победа страны Советов на космическом поприще. К тому же, он был не один, и по спине его медленно поглаживал так же счастливо и спокойно улыбающийся Ленинград, что было еще одним плевком в лицо Джеймсу; тот-то, индивидуалист хренов, капиталист, всегда был один и ни с кем ничем не делился.       — Ты ж хочешь отправить своего космонавта через две недели, да? — откровенно веселясь, спросил Михаил.       Ответом ему была лишь тишина.       Вопрос “откуда ты знаешь” задавать не нужно было: оба понимали, что за ними есть постоянная слежка. Все зависело от того, тихо ли они разговаривали, или же кричали во весь голос о своих планах.       — Хотел, да. Может, даже раньше; в этом году день независимости Америка встретит космической державой.       Если даже Вашингтон и подозревал, какие слова ему сейчас скажет Московский, он явно не верил, что услышит их.       — Можешь снова откладывать свой запуск, не переживай. Первым ты уже все равно не станешь.       Где-то над его головой хихикнул от такой заковыристой формулировки Невский.       Победная улыбка еще явственнее отразилась на губах Москвы, когда он услышал шорохи на том проводе. Кажется, что Джеймс подозвал кого-то к себе.       Чтобы бы Анакост не делал теперь, он сделанного уже не изменит; уже не лейтенант, майор Юрий Алексеевич Гагарин, повышенный особым распоряжением, как раз пролетал сейчас над Америкой, смотря на нее сверху вниз. Именно двенадцатое апреля останется в истории человечества, как день, когда первый человек полетел в космос.       Человек от Советского Союза.       — А я вижу, что ты времени зря не терял, Микаил. Я поражен, — видимо, один из вездесущих шпионов Вашингтона доложил ему-таки о том, что ракета, действительно, взлетела. — Твои безответственность и безмозглая храбрость запустили еще один космический корабль. Сколько не хвативших болтов ты открутил, чтобы меня опередить? Насколько просел прогноз безопасного приземления? Он же еще не приземлился, ведь так?       — Спасибо за поздравления, Джеймс, но поздравлять нужно не только меня, но и весь мир, — полностью пропустив мимо ушей эту нападку весело ответил Москва. — Гагарин теперь человек не одной страны, а гражданин всей планеты. Его имя будет звучать в каждом уголке этого мира.       Невский приободряюще погладил его по руке, что сейчас покоилась на колене столицы, как бы говоря, что он поступает правильно.       — Я надеюсь, что в будущем ты меня порадуешь своей конкуренцией, Джеймс, — с самодовольной ухмылкой сказал Миша, когда они вдоволь наговорились. — Но ты тоже хорошо старался, Джим. Так долго и уверенно шел со мной наравне; жаль, что каждый раз оказывался трусом.       — Fuck you, — рыкнул расстроенно Вашингтон в трубку. — Даже если твой космонавт приземлится хорошо, ты еще пожалеешь о своих словах, Микаил. Первые сутки в космосе обязательно проведет американец.       — Ага, как же, — рассмеялся Михаил. — До свидания! Или, как это в вашей Америке там говорится… Гуд бой!       Звонок прервался; слушая гудки, Миша в очередной раз рассмеялся, отбрасывая трубку куда-то в сторону и утыкаясь в пиджак Ленинграда.       — Ты сам-то понял, что сказал? — Александр с обреченной улыбкой и тоже смеясь прикрыл лицо ладонью.       — А? — оправляясь от смеха поднял брови Московский, смотря на Сашу.       — Ты не попрощался с ним, должно было быть “Гудбай”, — снисходительно посмотрел на него Невский. — Ты назвал его “хорошим мальчиком”.       Столица пару секунд оценивал, насколько подобное можно было считать за дипломатическую катастрофу, а затем махнул рукой, снова помещая свою голову на плечо города на Неве.       — Я так и задумывал. Пусть знает, что он — псина.       Они посмеялись еще немного; убрали подлокотник между креслами, отодвинули их спинки немного назад, чтобы можно было на них полулежать, и негромко стали обсуждать приземленные, не космические мелочи — про то, что первым лицам Союза и Америки не помешало бы встретиться и поговорить о том, куда теперь можно двигаться вместе в космических программах, про то, как наградить семью первого космонавта, и еще много про что.       Немного погодя, они вернулись к теме, которую затронули на ночной прогулке накануне.       Они оба прекрасно знали, что бывает, когда в городе случается какая-нибудь авария, катастрофа или массовая паника. Ленинград, к тому же, знал еще, каково это — когда больше половины твоего населения погибло, а оставшиеся мерзнут и голодают. Ощущения это были не из приятных; но это было частью жизни любого воплощения города. Чем больше людей, тем сильнее эффект.       И Москва с Ленинградом по численности населения сейчас были первым и вторым городом страны соответственно.       И им еще никогда не доводилось ощущать радость всех своих жителей разом, в один момент. Даже к окончанию Второй мировой люди уже были как-то готовы, и то был праздник со слезами на глазах; здесь же все единовременно узнают новость, которую нельзя было расценить никак иначе, как счастье и их страны полную, бескровную победу.       Почувствовать восторг нескольких миллионов жителей сразу… Как это будет?

“Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза…”

      На обоих накатила волна страха, и Михаил уже в который раз за сегодня нащупал руку Невского, крепко сжимая.       Шутка ли, что все испугались? Так когда-то объявили о начале войны.

“…Передаем сообщение ТАСС о первом в мире полете человека в космическое пространство!..”

      И все.       И с этого момента даже думать стало сложно.       Такой колоссальной, всеобъемлющей радости за всю свою долгую жизнь Московский никогда не ощущал. Это нельзя было сравнить ни с чем, что он чувствовал бы когда-либо сам; любые его личные эмоции, радости и горести меркли по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас.       Прикрыв глаза он мог почти видеть, как каждый москвич, от мала до велика, высыпал на улицу; дети повыбегали из школ вместе с учителями, взрослые, кто физически мог, оставили рабочие места, присоединяясь ко всеобщему настроению. Если бы Михаил стоял на ногах, то определенно не удержался бы в вертикальном положении; буря самого лучшего чувства в его жизни сбивала с ног и вдыхала в него такую энергию, такое концентрированное счастье…       — Я… Они все… — судя по голосу, Ленинград пребывал сейчас в похожем состоянии. — Если это сон, не буди меня, пожалуйста.       Москва повернул на него голову; Сашины глаза искрились воодушевлением, и выглядел он сейчас так прекрасно, так оторванно от этого простого, земного мира, что Московский не знал, что и думать. Сейчас он чувствовал безграничное желание делиться своей радостью, обниматься с прохожими, носить всех, кто хоть немного связан с сегодняшним триумфом, на руках; и, судя по тому, как подался вперед первым Невский, ленинградцы сейчас в своем абсолютном большинстве ощущали то же самое, что и Мишины жители.       Александр впился в губы столицы, не спрашивая разрешения и не потрудившись даже выключить так и говорящий на фоне передатчик; Москва с готовностью ответил, пытаясь хоть так выместить хлестающее через край счастье. Целовать один только Сашин рот, казалось мало; любвеобильные москвичи, высыпав на улицы его города, целовали щеки каждого встречного и подкидывали ввысь всех летчиков, которых могли найти, пусти и не они сейчас были в космосе; подчиняясь этому настроению, Михаил начал зацеловывать каждый сантиметр лица Ленинграда, не в силах остановиться и хотя бы выдохнуть.       Вылететь до того, как по всей стране начнет проигрываться сообщение ТАСС, определенно было хорошей идеей.       Как и то, что в салоне они были одни.       — Товарищ Московский, товарищ Невский! — раздался звонкий голос Химок, выступавшего сейчас вторым пилотом в помощь человеческому.       Столица был совершенно не в силах остановиться даже с перспективой того, что в положении, когда над ним нависает Ленинград, его застанет собственный сын; девять миллионов населения, одномоментно ликующих во всему его городу, были совсем не шутками. Даже наоборот, они, кажется, только набирали обороты; не желая отпускать от себя свою северную столицу, Михаил вцепился в него только крепче, не давая оторваться и сесть прямо.       — У нас есть проблема с местом посадки товарища Гагарина; подойдите пожалуйста, кто-нибудь! — снова позвал младший Московский из-за приоткрытой двери в кабину пилота.       Невский, из-за населения немного поменьше сейчас имевший хотя бы относительную ясность сознания — относительно дубового стола, например; куда-то уходить от теплых и отчаянных касаний ему не хотелось совершенно, — поцеловал Москву еще раз, глубоко и чувственно, чтобы сбросить хотя бы каплю моря, не дававшего думать, и, призвав всю силу воли и ответственность, какие у него только были, оторвался от столицы, вставая. Миша отпускать не хотел; из-за этого убедить себя куда-то идти становилось еще труднее.       — Ну на пятьдесят километров дальше упадет; какая разница, — умоляюще прошептал Московский, хватая его за руку.       — Я мигом, — пообещал Невский, подходя к двери пилотов.       Как оказалось, сделал он это как раз вовремя; улыбающийся до ушей и едва не подпрыгивающий, как резиновый мячик, Химки распахнул дверь в салон. Ленинграду хватило ума быстро закрыть от его обзора распластанного на кресле и осоловело глядящего куда-то вверх Москву, но вот свой вид спрятать куда-то он не мог, и оставалось только надеяться, что Мишины пальцы еще не успели натворить делов с его волосами.       — Дядя Саша, Вы в порядке? — беспокойно спросил Данила Московский.       Видимо, волосы все-таки были не в порядке.       — В пол… В полном порядке, — сперва его голос был сиплым, и пришлось прокашляться, чтобы вернуть ему нормальный тон. — Что случилось?       По описанием состояние было похоже на то, как описывают дурманящие наркотические вещества; Ленинград никогда не пробовал их, но из того, что он слышал — сходство идеальное.       — Разделение шара и космического корабля немного запоздало; из-за того, что команда на разделение не прошла вовремя, арматура тормозной двигательной… — читал свои кривые записи с листочка Химки, а затем плюнул и продолжил своими словами. — Не в Сталинградской области он приземлится, короче.       — А где?       — В Саратовской. Может, в Куйбышевской. Точно сказать нельзя, говорят, — доложился Данила, снова начиная улыбаться. — А Вам сейчас же тоже как-то необъяснимо радостно?       Как же хорошо, должно быть, являться небольшим городом, и чувствовать всего пару десятков тысяч жителей.       Как же спокойно, наверное, быть пригородом, и сейчас просто неконтролируемо улыбаться, а не желать разложить столицу Союза на креслах этого самолета, без возможности как-то об этом не думать и взять себя в руки.       — О да, товарищ младший Московский, мне тоже сейчас… “Необъяснимо радостно”, — сказал Ленинград. — Просто из-за численности населения чуть сильнее, чем Вам. Я свяжусь с Саратовом и Куйбышевом; а сейчас оставьте нас, пожалуйста, этот разговор будет не для лишних ушей.       Химки кивнул, исчезая в кабине пилота; Невский подпер ручку ее двери какой-то досочкой, чтобы к ним пока точно больше не ворвались.       Кажется, эффект все еще не спадал. Напротив; видимо тем, кто не успел услышать сообщения из громкоговорителей, начали звонить родственники и друзья, и все больше и больше людей начинали выбегать на улицу и бесконечно поздравлять друг друга, обнимаясь и до хрипоты крича “Ура!”.       Легкой, почти воздушной походкой — из-за такого морального подъема Саше действительно казалось, что он не шел, а летел, — он подошел к передатчику, набирая код связи со столичным штабом и мысленно умоляя Куйбышев ответить поскорее.       — Штаб, говорит Невский. Траектория приземления “Кедра” скорректирована, и есть опасность его падения на Куйбышевскую или Саратовскую область, — он почувствовал, как со спины его начинают настойчиво прижимать к себе снова знакомые руки; дыхание на затылке тоже не помогало концентрации.       — Я так счастлив сейчас, Сашенька, — едва слышно сказал из-за его спины Москва.       — Я говорю, — поверх него начал Ленинград, почти крича в передатчик. — Что Вам, Анастасия Федоровна, нужно поднять свою и Саратовскую области, и найти нашего космонавта, когда он приземлится!       Одна из рук Московского пропала с его тела, но Невский тут же почувствовал, как кто-то отводит в сторону пряди его волос и целует где-то в район верхнего позвонка.       — Конец связи! — нажал на кнопку прерывания соединения Александр.       От того, как быстро он развернулся, аппарат опрокинулся, шипя теперь куда-то в пол, но более о нем следующие полчаса не вспоминали.

***

      — Товарищ Туров, у меня есть основания полагать, что где-то в Вашей области приземлился наш человек, первый космонавт.       День в Саратове был ясный: пара небольших облаков и греющее солнце высоко в небе. У Виктора была запланирована встреча в Энгельсе через час и машина, чтобы забрать его, должна была приехать с минуты на минуту.       — Понял, найдем. Какие-то еще данные будут?       — Он в оранжевом скафандре и на его шлеме будет надпись красная “СССР”, не ошибетесь, — прозвучал в трубке властный, но радостный голос Куйбышева, и она отключилась, оставляя Турова с этой проблемой один на один.       С тяжелым выдохом он положил трубку на ее законное место, прикрывая глаза и улыбаясь. Конечно, не могло быть все так здорово и просто; счастливые жители и прекрасное от этого настроение бесплатно не доставались. Оставалось только надеяться, что они быстро найдут этого первого космонавта, который так неожиданно решил свалиться на их головы. В буквальном смысле.       Только бы на город не упал.       Выйдя на улицу и садясь в машину, он сказал водителю:       — Вези меня на площадь Ленина 30 в Энгельсе.       Так они тронулись.

***

      — Федь, я тебе еще раз повторяю: приказ от Московского, первый космонавт приземлился где-то в нашей области и мне поручено его найти, — Виктор уже начинал злиться на брата, который все никак не хотел его отпускать. — Встреча переносится на завтра. Точка.       — Вить, подожди! Можно я тогда хотя бы с тобой поеду? — отчаянно запротестовал Энгельс, стараясь провести как можно больше времени с Саратовом. — Я помогу с поисками, честно! Мы найдем его в два счета.       Туров остановился и задумался: если сейчас он поедет один на поиски человека, который мог приземлится в любой точке области, то будет искать весь день. Помощь брата в этом деле была бы кстати.       — Хорошо, собирайся, но через пять минут я уезжаю, и ждать тебя не собираюсь.       Глаза Энгельса засияли и он радостно закивал. Витя вышел и начал спускаться по лестнице, почти дойдя до выхода, когда Федор нагнал его. Дальше они шли в тишине и только младший напевал какую-то одному ему известную мелодию.       — Садись на задние сиденья; нам нужно обсудить план по поиску этого человека, — Виктор махнул ему рукой на машину, садясь сам. — Везите нас в администрацию Саратова.       Они и не заметили, что водитель плавно поехал в сторону моста: уж слишком увлечены они были планированием того, как за меньшее количество времени прочесать огромные территории.       Федя уже предлагал просто позвонить Москве снова и спросить, не появилось ли новых данных, но Туров отвечал ему, что Московский не дурак и позвонил бы, будь новая информация доступна.       — А вдруг он забыл? А мы еще страдать должны, прочесывая все, — Энгельс сложил руки на груди и посмотрел на брата с осуждением.       — Федь, зачем дергать его лишний раз? Ты думаешь, что у него своих хлопот недостаточно? Ладно мы, обычные воплощения где-то вдалеке от Москвы, на наших плечах лежит не так много ответственности, как на столице Союза, — Виктор снял очки и потер свое переносицу, голова начинала гудеть. — Если ты не хочешь искать, то давай я тебя высажу сейчас, пока мы еще в твоем городе. Идти меньше будешь.       — Нет, я еду с тобой, — с явной обидой в голосе сказал Федор, отворачивая голову к окну. — Ой, Вить, смотри…       Он ткнул пальцем в стекло машины, смотря теперь на человека с парашютом в небе, которого почти не было видно: если бы не его огромный парашют, то Федя бы навряд ли его заметил.       Туров, все еще раздраженный из-за поведения брата, посмотрел в окно. Увидев этот парашют, он приказал водителю менять курс и ехать в его сторону как можно быстрее.       Дорога до приземления этого неизвестного человека заняла всего полчаса: кочки и неровности дороги очень хорошо ощущались на скорости, с которой они ехали, но что поделать.       Когда же водитель остановился рядом с селом Смеловка, Саратов и Энгельс шустро вышли из машины и побежали в сторону парашюта, беря с собой передатчик, чтобы доложить Москве, если их предположения окажутся верны.       Они бежали в сторону поля, где среди редких деревьев виднелись три фигуры: две взрослые и одна детская.       Когда они подбежали ближе, то смогли разглядеть оранжевый скафандр Юрия, услышав:       — Может, Вам молока дать попить? У меня банка с собой есть, если хотите.       Девочка бегала вокруг космонавта и женщины, разглядывая костюм первого. В руках мужчины был шлем с ярко-красными инициалами “СССР”.       — А сейчас уже можно звонить Московскому? — спросил с ухмылкой Энгельс, стоящий позади Виктора.       — Вот теперь — можно, Федь.       Нежная улыбка коснулась его губ, когда он услышал, что басистый голос пытался объяснить женщине, что он с корабля сошел, только не морского, а космического.       — Товарищ Московский, говорит Товарищ Туров. Ваш космонавт найден.