Арканум

В день смерти нищих не горят кометы.

***

Эндрю просыпается рывками, выбираясь из кошмара, липкого и болезненного. На секунду ему кажется, что призраки из снов стоят у его кровати, но он моргает раз, два — и наваждение проходит. Но Эндрю не так наивен, чтобы думать, что остатки дурного сна не прячутся в его венах. После того случая прошло ещё несколько дней. Он почти не вставал. Время перестало иметь значение, мысли притихли. Осталось только всепоглощающее истощение. Где-то за пределами его сознания существовали эмоции, чувства, может быть. Теоретически он должен был чувствовать ярость из-за самой сути пребывания здесь, но все что мог ощутить — глубокая, въевшаяся в его тело усталость. Единственное, что заставляло его двигаться — дерьмовые самокрутки, которые уже были на грани, хотя он взял сразу несколько пачек. Это не то, к чему он привык — быстрее горит, сильнее тянет губы, но туманит разум точно так же, и Эндрю не жалуется. Воздух снаружи густой и тяжелый, очевиден надвигающийся дождь. Сигарета смолит, и Эндрю скрывает ее от мокрого ветра ладонью. Ему не обязательно было смотреть в окно — он чувствовал сталь неба костями и кожей. Его шрамы тянут магистрали вен на запястьях, костяшки скрипят, а когда-то вывихнутые суставы в лодыжках и плечах ноют. Он полагает, что дождь будет днём, может, ближе к вечеру, если повезет. Когда он рухнул на пол, словно разбитая ваза, очнулся он только от ледяной воды, которую выплеснула на него Рене. Прошло два дня, но последствия все еще давали о себе знать. Эндрю ощущает что-то до сих пор. Он чувствует себя пустым, обессиленным и злым в моменты, когда что-то мелькает. Посмотри, Би, тебе есть что сказать по этому поводу? Эндрю вдыхает дым и чувствует, как он пронзает горло: горечь с огнем проникают в легкие, оттуда в кровь и с ней в мозг. Он знает, что внутри него нет настоящей пустоты, не может быть, на самом деле. Он, как и любое тело, полон жидкостей, органов и костей — его череп тяжелый, кровь горячая, а органы болят по разным причинам. Он знает, что внутри него есть то, что позволяет ему касаться языком нёба, сжимать сигарету, поднести руку к груди и обжечь себя, а не пройти пальцами сквозь, но ощущение иное — будто внутри что-то полое, больше ничто, чем что-либо еще. Он, вечно склонный к саморазрушению, вдыхает глубже. Эндрю не мог заставить себя делать что-либо, кроме поджигания сигарет. Он не спал, пока организм не отключался сам. Не ел — хлеб, оставленный Рене, уже зачерствел. Не выходил из комнаты, не отходил от кровати дальше чем на пару шагов. Ирония в том, что несколько дней назад всё было иначе — таверна, бурбон, подобие нормальности. Но он уже знал лучше — это не может длиться долго. Никогда не длилось. Он переживал это в своем реальном доме, он переживет то же самое здесь. Ха. Реальность. Эндрю и его эйдетическая память — проклятие и благословение. Он ее ненавидел, ненавидел, но чертовски нуждался прямо сейчас. Он забыл и вспомнил почти месяц — был ли это месяц? — спустя, что 31 октября наступило — была выпивка, были костюмы и была ярмарка. В его жизни было мало, чертовски мало, констант. Ничего долговечного, ничего своего, но его память? Эндрю был в ней уверен, он мог положиться на неё, а теперь? Могли ли быть подобные случаи раньше? Мог ли он забыть, как уже терял память? Мог ли он забыть жизнь в Тотспеле и придумать жизнь в Южной Каролине, запертый в психбольнице? Что есть реальность, если даже воспоминания лгут? Кем был он без своих истин? Когда за окном рассвело, а редкие проблески созвездий снова скрылись — зашла Рене. Она наблюдает за ним пару минут, прежде чем подойти ближе и, не заметив сопротивления, опереться рядом. Она не боится его, никогда не боялась, даже в таком состоянии. По крайней мере, возможно, ему стоит верить Рене, если больше не может верить своей памяти. — Хорошо спал? — Рене спрашивает тихо и без иронии, будто ей правда важно знать. Она отстранённо смотрит на хлеб, оставленный у входа и не тронутый, но не делает никаких замечаний. Рене. Вечное терпение в человеческом обличье. — Нет. — Его ответ был коротким, голос хриплым, будто голосовые связки и правда сгнили. Может, так оно и было — кто знал, из чего сделаны эти самокрутки? Он может предположить, что она здесь для того, чтобы заставить его работать, но он не собирается вставать в ближайшее время, даже если Жан снова будет кричать на него через двери. Рене, убедившись, что это единственное, что Эндрю может ей ответить, поворачивается к нему: — После полудня приедет гость. Хотела предупредить, чтобы не беспокоился из-за шума. Выходи, когда захочешь, хотя Жан настаивает, чтобы ты начал работать. — Жан может идти нахер. — Верно. Ты ни перед кем не обязан отчитываться, наш договор — между мной и тобой. — Она пожала плечами. — В любом случае, мистер Кевин займет комнату в дальнем конце коридора, на твоем этаже. Доплатил за кабинет, но пока не определился, как надолго останется. О? Сигарета догорает, обжигая его пальцы. Рене уходит, не ожидая ответа, оставив его наедине с этим именем. Кевин. Могло быть совпадением. А могло и не быть. Если это тот самый Кевин Дэй... Тогда он тоже мог попасть сюда. Мог знать, где Аарон. Мог помнить, что случилось на ярмарке. Может быть, в кой-то веке, Кевин будет полезен, а у Эндрю будет продвижение. Эндрю сидит в оцепенении еще пару минут, прежде чем встать и добраться до ванны. Он переодевается и моется холодной водой вопреки себе — ему нужно встретить Кевина, если это настоящий Кевин. Его желудок урчит и Эндрю видит себя в зеркале, замечая темные круги и осунувшееся лицо. Он не уверен, что помнит, когда в последний раз нормально ел или спал, но это не имело значения сейчас. Сейчас было только имя — Кевин Дэй — и слабая искра чего-то. Цель, может быть. Выйдя из ванной, Эндрю едва не вонзил нож в грудь Жана, но тот успел отпрыгнуть. Они замерли, измеряя друг друга взглядами, пока Моро не сдулся. — Эндрю. Ты наконец-то вышел. Эндрю не отвечает, собираясь уходить, когда Моро раздраженно вздыхает: — Тебе обязательно быть таким сложным? — Жан спрашивает, ожидая ответа, когда Эндрю, чтобы быть сложным, просто пожимает плечом. — Ладно. Хорошо. — Жан трёт переносицу. — Я никогда не привыкну к невоспитанным мальчишкам, но мы вынуждены сосуществовать. Ты мне не нравишься, но я уважаю Рене и не хочу проблем для отеля. Можем ли мы взаимодействовать без вражды? Эндрю не враждовал с Жаном, это у Жана были к Эндрю очевидные претензии, вместо озвучивания которых он предпочитал холодную войну. Ворчание, выкрикивание приказов и оскорбления — мило, но не действенно для Эндрю. После дюжины приемных семей и выходок Кевина подобные проявления лишь вызывали скуку. Именно так вырабатывается иммунитет – так он слышал. В основном Эндрю либо игнорировал его, либо угрожал ножом — стандартная тактика — пока Жан упорно гнул свою линию. Эндрю даже не видел Жана нигде, кроме единственного выездного матча и банкета, он не понимал, каким образом именно он оказался здесь с ним, из всех людей. Эндрю так же понятия не имел, что Моро имел против него, но ему было плевать. Раньше, когда он был моложе, злее и жестче, он бы требовал причину, ответ на вопросы — что ты имеешь против меня? Что я тебе сделал? Выбил бы их, если понадобится. Сейчас он был достаточно взрослым, чтобы знать, что ответа может не быть. Не для всего нужна причина, особенно причины не нужны для жестокости. Поэтому, когда он понял, что даже не зная его, Жан выбирает грубость, Эндрю отставил всё это как неважное. Он мог работать с открытой ненавистью, он видел её в своем отражении каждый день. Очевидно, в конце концов, французский ублюдок сдался. Типично. Эндрю прошел бы мимо снова, но, откровенно говоря, ему надоело сидеть на месте. Кевин может помочь, а может и нет — и что тогда? Он не бросает свои обещания, ему придется разобраться в том, как выйти из города. Он протягивает оливковую ветвь: — Мы не друзья. — Конечно нет. — Оскорбленно фыркает Моро. — Но мы можем заключить сделку. — Продолжает Эндрю, — Мне нужен твой доступ в городскую библиотеку. У меня дурная репутация. Это правда, Эндрю пытался получить книги несколько раз, но Чарли — старый библиотекарь — прогонял его, приговаривая, что не оставит безумца рядом с ценной бумагой. Жан поднял бровь: — Хорошо. — Жан задумывается — Ты не будешь их портить. Даже если содержание тебе не понравится. И никаких выходок, бросающих тень на отель. — Так мало веры. — Пообещай. — Ладно, Жан Вальжан. Это сделка. Кивнув, Эндрю уходит и впервые за несколько недель ему кажется, что что-то сдвигается. Как колеса, выезжающие из грязи — оно буксировало и тряслось неделю-две-три и вот вжжж. Это может быть чем-то. Дождь начался после полудня — мелкий и назойливый, но за которым Эндрю не имеет удовольствия наблюдать, выполняя работу, которой избегал два дня. Решения имеют последствия и всё в таком духе. Он бродит по коридорам весь день словно тень, движущаяся вместе со сквозняками — протирает подоконники огромных окон, обрамленных резными деревянными рамами, белая тюль цепляется за него и гладит кожу. Он подходит к двери в комнату нового постояльца — одна из многих, цвета темного дерева с бронзовыми табличками и изящными ручками. Внутри такая же комната как у него, не считая небольшого светлого кабинета, наполненного рассеянным светом. Пишущая машинка и большой стол выглядят достаточно чистыми, чтобы Эндрю проигнорировал уборку здесь, поплотнее закрыв дверь. Вечером, когда его суставы гудят еще сильнее, он сидит в центре площади, наблюдая за суетой. Он купил сигареты снова, пачка отягощала его карман, а первая уже тлела между пальцев — трата, которую он может себе позволить. Пустая трата для пустого вечера. Люди бегают, торопясь убежать до дождя, но один мальчик — парень, может быть, — идет неспеша, глядя в небо больше, чем на дорогу. Парень худой и невысокий, Эндрю не помнит его среди горожан. Его волосы тёмные, приятного каштанового оттенка, а рубашка на несколько размеров больше, но выглядит новой. Он не выглядел чужаком, но и не походил на местных. Что-то в его движениях, в нем самом, помимо огромной нелепой сумки — плоской и строго прямоугольной формы — Эндрю предполагает, что там должна быть рама, — цепляет на подсознательном уровне. Как будто этот мальчик не смог бы скрыться даже в переполненной комнате. Он не успевает задуматься об этом достаточно: он чувствует зуд от сосредоточенного внимания, а когда поднимает голову — парень уже смотрит на него. Его глаза пронзительно голубые — ледяные, прозрачные, будто вымытые дождем, скулы украшены следами чего-то, что Эндрю не может разглядеть. Мальчишка смотрит с подозрением, но, когда Эндрю поднимает бровь, встряхивается и ускоряет шаг, подражая всем вокруг, становясь обычным. На секунду Эндрю задумался о погоне. Но отель ждал. Кевин должен был прибыть до темноты. Красивые мальчики с глазами цвета зимнего неба не входили в список приоритетов. Рене начинает беспокойно поглядывать в окно, когда небо становится свинцовым. Громовые раскаты сотрясают стены, Рене почти собирается ехать навстречу, когда дверь наконец распахивается, впуская промокшего гостя. Это тот же Кевин, каким Эндрю его запомнил, не считая одежды и отсутствия знаменитой двойки на скуле. По крайней мере, он остался таким же невыносимо высоким. Он сбрасывает мокрое пальто прямо в руки Эндрю, даже не удостоив его взглядом. Всего лишь прислуга. Он не узнает его. Эндрю мысленно представляет, как собирает всю лисью коллекцию — и остается единственным в этом мире, кто знает о мобильных телефонах. Может, он откроет лавку футуристических рассказов. Чарли, конечно, будет мешать, но искусство требует жертв. Дань творчеству и всё такое. Кевин проводит рукой в перчатке по волосам, хотя Эндрю знает, что если бы не публика — он бы тряс головой, как собака. Эндрю имел честь видеть это не единожды. — Добрый вечер. Погода не способствовала быстрому прибытию, — Кевин включает свое медийное обаяние, хотя здесь нет камер. Ни один из миров не заставит его быть честным человеком. Рене отвечает своей фирменной мягкой улыбкой: — Я позабочусь о ванне. А это Эндрю — он проводит вас в номер. Эндрю молча кивает, вешает пальто и поднимается по лестнице, не удостаивая Кевина ответом. Пусть его высочество сам тащит свою сумку — никто не обучал Эндрю правилам этикета. Кэсс пыталась, но не в этом контексте. Эндрю слышит торопливые шаги, когда находится уже наверху лестницы, и он почти может представить раздраженное лицо Кевина, но отказывается поворачиваться. Они идут в тишине, огонь в лампах дрожит (откуда ветер?), а сумка Кевина бьется о его колени. Эндрю останавливается, когда перестает слышать скрип половиц — он оборачивается, но Дэя нет. Кевин мог свернуть в коридор, но для чего? Эндрю ускоряет шаг по пути обратно, направляясь к ближайшей нише, аккуратному повороту, в котором, как он знает, развешаны картины. Он находит Кевина сразу. Это странно, но Дэй смотрит на портреты будто в дурмане. Эндрю подходит к нему, пытаясь увидеть то, что видит он: здесь несколько женщин, незнакомых Эндрю, но может быть их знает Кевин? Он почти задал вопрос, когда его взгляд смещается правее. Картина тёмная и в тёплых цветах. Мужчина на ней одет в жилет и рубашку, соответствующие времени, его волосы — соль с перцем, а глаза с глубокими переливами. Дэвид Винсент Ваймак, подписано на картине, но Эндрю узнал бы его и без подписей — мужчина на картине не отличается от того, кто пришел к нему и Аарону на игру, не отличается от того, кто раздавал вторые шансы как бесплатные конфеты. Когда Эндрю отвлекается, вспоминая о цели и смотрит на Кевина — Кевин уже смотрит на него. Это странный блеск, немного слишком тёмный для светло-зелёных глаз Дэя, но Эндрю не успевает разглядеть его достаточно, потому что тот уже уходит. Ну, что ж. Это любопытно и вызывает смутное чувство дежавю, которое Эндрю не совсем понимает. Этой ночью Эндрю не курит, потому что дождь бьет в окно с яростью обиженного бога. На мгновение, когда комнату освещает молния, ему кажется, что в зеркале мелькает что-то — кто-то? Но сон накрывает быстрее, чем успевает прийти страх. Утро встречает списком дел, которые он пропускал два дня к ряду, а также новыми поручениями: убрать в ванной; сходить за выпечкой — прихватить булочку с маком и съесть по пути; навести порядок во дворе. Ливень оборвал несколько веток на деревьях и раскидал все листья, которые Эндрю собирал в кучи. Он должен был бы сжечь их, но был занят попытками убить себя курением. Он понял ошибку и поплатился сейчас. К вечеру его колени и спина болят, но все листья сбиты в одну кучу и накрыты брезентом. Он высушит их, когда солнце явится в этот богом забытый город. Эндрю собирается принять быструю ванну, но обнаруживает, что ещё осталось довольно много горячей воды — редкая роскошь. Он украл мыло, предназначенное Кевину — приятный травяной аромат и мелкая месть Жану в одном флаконе. Этот день, в отличие от вчерашнего, прошел до ужаса быстро и Эндрю не ощущает упадка сил, который преследовал его последнее время. Инцидент с воспоминанием свеж в его памяти (ха), но он оправился достаточно, чтобы игнорировать ситуацию. Может, выпивка поможет забыть. Лисья нора с ее шумом определенно предпочтительнее загадок Кевина Дэя. Виски оставляет маслянистый след на языке, а гул голосов сегодня громче обычного. Дэн и Мэтт мелькают среди столов, слишком занятые, чтобы подойти — хотя их украдкой брошенные взгляды ясно говорят: заметили его отсутствие. Шум нарастает волнами, пока не перекрывается внезапным криком. У стойки — бледный, неестественно бледный даже для местных жителей, мужчина размахивает кулаками перед Мэттом. Тот справляется сам, но Эндрю уже привстает, когда видит тень. Не просто темное пятно — нечто гуще ночи, плотнее дыма. Оно движется (скользит? перетекает?) за спиной мужчины, и Эндрю отчетливо видит, как черная дымка обвивается вокруг его груди, будто рука, проникающая под кожу. Мужчина замирает. Их взгляды встречаются — Эндрю видит, как зрачки того расширяются, наполняясь чернотой. Из горла вырывается хрип, словно лопающиеся пузыри в легких. Затем — глухой удар тела о пол. Тень исчезает. Таверна наполняется звуками, кто-то пытается помочь мужчине, кто-то суетится вокруг в поисках врача, но Эндрю остается неподвижным, только пальцы непроизвольно сжимают край стола. Он уже видел смерть, он знает, что не должно быть никаких теней. Впервые за долгое время по спине Эндрю пробегает холодок, близкий к предчувствию.