Арканум

Когда же время ей родить наступило, вот близнецы в утробе её.

Первый вышел красный, весь, как кожа, косматый.

Потом вышел брат его, держась рукою своею за пяту близнеца; и были им наречены имена.

***

Дорога, извиваясь между скал, словно змея, вывела их к подножию горы. Дворец возник перед ними почти что внезапно — не как строение, возведённое руками, а как часть самой скалы, высеченная временем и искусными резцами. Казалось, он рос из камня, древний и нерушимый, его грубые стены покрывали резные узоры, стёртые веками, но не потерявшие величия. Природа обняла его, как мать дитя: лианы цеплялись за выступы, будто удерживая каменные глыбы от падения, а между плит пробивалась зелень, живая и упрямая, словно само сооружение дышало. Оранжевые отсветы рассвета скользили по резным ставням, играя бликами, попадая в глаза, и Эндрю почувствовал, как что-то в груди шевельнулось — не восхищение, не совсем, но странное, глухое удивление перед чем-то, что превосходило его понимание. Они проехали по мосту, широкому и массивному, перекинутому над ревущей внизу рекой. Статуи по сторонам, поросшие мхом, смотрели на них пустыми глазницами, исполинские и безмолвные. Колёса кареты глухо стучали по камню, а Эндрю, прижав ладонь к стеклу, ловил взглядом резные балконы, нависающие над пропастью. Высота... Он отвык от неё. Даже в Пальметто он не поднимался выше пятого этажа. Но это... Это было определенно выше, и он на секунду задумался, как долго происходило бы падение. Ворота распахнулись перед ними — дубовые створы, тяжёлые, как сама гора, движимые скрытыми механизмами. Где-то в толще стен скрипели шестерни, звенели цепи, и Эндрю замер, отмечая про себя это странное сочетание: древняя, почти сказочная архитектура — и технологии, вписанные с идеальной точностью. — Удивительно, да? — Ники улыбался, глядя в окно, его пальцы нервно барабанили по деревянной коробочке с моти. — Я учился в церкви, далеко от столицы. В дальних землях такого не увидишь. — Он замолчал, словно вспомнив что-то, и ухмылка застыла на его лице, став маской. Но Эндрю знал лучше, он видел, как плечи Ники слегка ссутулились, как пальцы вцепились в край одежды. Что-то никогда не менялось. Карета въехала во внутренний двор, и на мгновение всё вокруг замерло, а сразу после взорвалось. Шум, запахи, движение — всё это обрушилось на Эндрю разом. Двор жил своей жизнью: драяды перекликались между собой, лошади фыркали, воздух был густым от дыма, металла и влажного речного ветра. Он стоял, ощущая себя чужим, лишним, пока Дэн передавала бумаги стражникам. Потом они двинулись внутрь. Эндрю почувствовал знакомый зуд в затылке — чей-то взгляд, тяжёлый и пристальный. Он резко обернулся, ожидая встретить глаза наблюдателя, но увидел лишь раскрытые ворота и равнодушных стражников. Хм. Дворец внутри оказался ещё более ошеломительным. Казалось, здесь время остановилось: каменные своды уходили ввысь, покрытые сетью трещин, будто само время оставило на них свои письмена. Растения пробивались между плит, лианы обвивали арки, а свет, проникающий сквозь окна без стекол, дробился на тысячи бликов об украшения на стенах. Эндрю не мог оторвать взгляд. Это было... Ну, это было чем-то. Они шли долго, петляя по коридорам, и Эндрю механически запоминал путь, пока Ники болтал со стражниками, смеялся, шутил — будто это была обычная прогулка. — Я отведу тебя в комнату королевской швеи, — наконец сказал Ники, останавливаясь перед деревянной дверью. — Ты переоденешься, умоешься. Но это не то крыло, где тебе предстоит остаться. — Почему ты решил, что я останусь? — Эндрю приподнял бровь. Ники лишь посмотрел на него с тихим сомнением, не отвечая. Дверь распахнулась, и перед ними предстала Эллисон Рейндольс. +1 к коллекции лисов, — отметил про себя Эндрю. Его план с книжным магазином и футуристическими рассказами всё ещё казался надёжным. Хотя, если Абрам тоже помнит реальность, Эндрю не останется ничего, кроме как предложить ему долю и открыть общее дело.. Он отвлёкся, когда Эллисон чуть наклонилась. Эллисон стояла перед ним, рассматривая, и первое, что бросилось Эндрю в глаза — ее неизменность. Та же ледяная надменность, вмерзшая в черты ее лица, тот же высоко поднятый подбородок, та же привычка смотреть свысока. Она изучала его с холодным любопытством, а он в ответ разглядывал детали, подмечая отличия. Её уши. Они были острее человеческих, но короче его собственных — будто природа остановилась на полпути, не решив, кем ей быть: эльфийкой или простым человеком. Он уже мысленно отметил эту разницу, когда ее подбородок резко дернулся в сторону, словно она поймала себя на том, что слишком пристально разглядывает его в ответ. — Эй. Тот самый доппельгангер? — Ее голос прозвучал слишком живо для такого холодного выражения лица, и Эндрю на секунду подумал о том, что она поставила на него много денег. Эльфийских монет или чего-то в духе. — Элли! — Ники всплеснул руками с преувеличенным возмущением. — Эндрю, не обращай внимания, она всегда говорит, не думая. Эндрю неопределённо хмыкнул, не сводя глаз с Эллисон: — Я предпочитаю считать, что это ваш будущий король — мой злой двойник, а не наоборот. Уголки ее губ дрогнули в явной злорадной ухмылке, а Ники, бормоча что-то недовольное под нос, протиснулся в комнату. Комната оказалась уютной в своем беспорядке. Воздух был густым от запахов воска, сукна и сушеных трав — где-то в углу, между мотками ниток, лежал пучок лаванды, прикрытый куском грубого льна. Центральное место занимал дубовый гардероб, массивный и изящный, с резными панелями, изображавшими переплетенные ветви. За приоткрытыми дверцами виднелись аккуратные ряды ткани, фурнитуры и лент, рассортированных с почти военной точностью. Свет в комнате был рассеянным — окна, составленные из мутных стекол с пузырьками воздуха, напоминали странную мозаику, сквозь которую солнечные лучи пробивались мягкими пятнами. Эндрю заметил приготовленную одежду на деревянном манекене: светло-зелёную рубашку из тонкого шелка с широкими рукавами, куда более легкую, чем многослойные наряды Ники. Ворот со шнуровкой на мгновение вызвал в памяти образ Тотспела, но прежде чем он успел погрузиться в воспоминания, Эллисон нарушила тишину. — Хм. — Она обвела его взглядом с ног до головы, затем покачала головой. — Натаниэль был прав. Мы не смогли бы дать тебе одежду Аарона. — Что? — Эндрю нахмурился, бросая взгляд на Ники, но тот лишь развел руками, делая вид, что не при чем. Эллисон продолжила, и на ее губах появилась едва уловимая улыбка: — Натаниэль сказал, что ты шире в плечах. — Она сделала паузу, обводя силуэт плеч Эндрю в воздухе, явно наслаждаясь моментом. Она улыбалась, вспоминая что-то намного более забавное, пока в конце концов не решила поделиться этим с классом, — Вообще-то его слова были куда менее лестными.. — Протянула Эллисон, — он сказал, что ты, в отличие от избалованного мальчишки, знаешь, что такое тяжелый труд. И что любишь сладости. А. Вот откуда Ники знал, что стоило принести моти. Эллисон повернулась к манекену, уверенным движением поправляя полупрозрачные рукава рубашки, демонстрируя позолоту на манжетах и вороте. Ники объявил, что вернется позже, а Эллисон должна заняться своей работой. Он предупредил ее не болтать лишнего, на что она лишь отмахнулась — так, словно сама мысль о том, что она станет его слушаться, была абсурдной. Она разгладила темные брюки на манекене, выставила рядом сапоги на высокой платформе, зашнурованные до колена — почти точную копию тех, что были на Эндрю. Затем медленно обошла его по кругу, оценивающе разглядывая, и он позволил ей это, хотя неприязненное напряжение уже копилось у него в основании шеи, заставляя сдерживать желание провести ладонью по затылку. Эллисон примерила к нему отрез ткани — что-то вроде плаща, похожего на тот, что носил Ники. Затем, словно только сейчас вспомнив, что он не просто манекен, а настоящий мальчик, она позвонила в маленький колокольчик у двери. Служанка появилась почти мгновенно — юная, с опущенным взглядом, готовая раствориться в тени при первом же слове. Эллисон велела отвести Эндрю в ванную, и девушка, не поднимая глаз, провела его узкими коридорами. Ванная оказалась тесной и плохо освещенной, но хотя бы с зеркалом в полный рост — небольшая, но важная деталь. Дверь закрылась, и впервые за долгие часы Эндрю остался наедине с собой, привыкая к собственному отражению. Он машинально схватил полотенце, зачерпнул воду из ведра, умыл лицо, руки, шею. Странное ощущение пустоты — будто внутри не осталось ни злости, ни раздражения, ни даже привычной усталости. Это напомнило ему тот день, когда Аарон и Лютер пришли в колонию. Тогда он тоже был уверен, что откажет им, что ему ничего не нужно — ни брат, ни дядя, ни их предложения. Но потом... Он резко плеснул себе в лицо холодной водой, смывая мысли. Когда он вернулся, Эллисон уже погрузилась в работу, и они молча делили пространство: он — бесцельно трогая ткани, тыкая пальцами в иголки от скуки, она — сосредоточенно подшивая плащ. Время тянулось медленно, пока, наконец, она не откинулась назад с удовлетворенным вздохом. — Ну, вот и всё. — Она окинула его взглядом, без улыбки, но с явным чувством выполненного долга. Эндрю не стал благодарить, потому что не думал, что ей и правда нужно его мнение или признательность. Он лишь кивнул, разглядывая одежду. Цвет — чересчур светлый, непривычный для него. Ткань на теле плотная, но рукава полупрозрачные, слишком открыто для его рук, из-за этого могут быть вопросы о.. Ах да. Теперь это не было важно. Плащ казался чужеродным элементом, но его тёмная ткань и глубокий капюшон давали то, чего Эндрю так не хватало — чувство укрытости, словно можно было спрятаться не только от чужих взглядов, но и от этой реальности. Эллисон кивнула, когда он повернулся, и вышла, оставив его наедине с вещами. Он одевался размеренно, с привычной автоматичностью движений – сначала штаны, затянутые шнуровкой на талии, затем рубашка, шелковая ткань, непривычно скользящая по коже. Когда пальцы нащупали пряжки портупеи, тело само собой напряглось, мышцы запоминали это движение: новое расположение его оружия. Ножи легли на свои места у бедра с успокаивающей тяжестью, как продолжение его самого. Дверь скрипнула ровно в тот момент, когда он застегивал последнюю пряжку. Эллисон замерла на пороге, и ее лицо совершило странное путешествие от равнодушия к изумлению, а затем к такому выражению, словно он только что плюнул в священный источник. Губы ее сжались в тонкую белую ниточку, брови поползли к линии волос. — Ты не пойдешь к королю с оружием. — Голос ее звучал слишком спокойно для того взгляда, что прожигал его насквозь. — Ни один клинок не пересекает порог тронного зала без дозволения. Стража уронит тебя лицом в пол раньше, чем ты сделаешь шаг к Аарону. Эндрю медленно провел ладонью по портупее, ощущая под пальцами выпуклости ножен. — Тогда я могу не идти. — Он произнес это ровно, без интонации, как констатацию погоды за окном. Тишина повисла между ними густая, как мёд. Эллисон не шевелилась, только глаза её, холодные и светлые, неотрывно следили за его руками, будто ожидая, что он в любой момент выхватит клинок. В воздухе запахло напряжением, как перед грозой – статичным и тяжелым. Наконец Эндрю вздохнул, уступая, но не опуская глаз: — Ладно. Один нож. И я его спрячу. Губы Эллисон искривились в чем-то среднем между усмешкой и гримасой недоверия. — Ты предлагаешь мне, — она говорила медленно, подчеркивая каждое слово, — официальной швее королевского двора, позволить тебе пронести скрытое оружие к будущему королю? Эндрю пожал плечами, намеренно демонстративно, зная, что это её разозлит сильнее любых слов. Она закатила глаза с таким выражением, будто он был самым несносным существом во всем королевстве, но в уголках ее губ дрогнуло что-то, почти похожее на веселье. — Ладно, коротышка, — выдохнула она, уже поворачиваясь к гардеробу. — Будь по-твоему. Но дашь клятву. — Она резко обернулась, внезапно оказавшись слишком близко, ее дыхание пахло мятой и чем-то металлическим. — Поклянись именем Тара, что не направишь клинок на Аарона. Ни при каких обстоятельствах. Эндрю медленно поднял правую руку, сложив пальцы в насмешливом жесте — большой палец прижат к мизинцу, три остальных подняты вертикально. Он прижал ладонь к груди, прямо над сердцем, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки ровные удары. Клятва скаута и всё такое. Не то чтобы он когда-либо был скаутом, но Тару должно подойти, не так ли? Эллисон замерла, изучая его жест. В ее глазах мелькнуло что-то неуловимое – может быть, признание чего-то знакомого, а может, просто оценка искренности. Через мгновение она резко развернулась к гардеробу, широкие рукава ее платья взметнулись вслед. — Ладно, — бросила она через плечо, уже копаясь в нижних ящиках. Дерево скрипело под ее напором, металлическая фурнитура звенела. — Но если тебя обыщут и найдут это... — Ее слова повисли в воздухе незаконченной угрозой. Наконец с торжествующим — Ага! — она вытащила узкий кожаный пояс с неприметным плоским чехлом у левого бедра. Кожа была потёртой, но качественной — видно, вещь служила долго, но бережно. — Держи. — Она швырнула пояс ему с такой силой, что кожа хлопнула по его ладони. — Это для церемониального кинжала пажей. — Пояснила Эллисон, — Должно подойти. Эндрю провел пальцами по гладкой поверхности, оценивая качество работы. Чехол был сконструирован умно — достаточно глубокий, чтобы надежно удерживать клинок, но достаточно плоский, чтобы не выделяться под одеждой. Он расстегнул пряжку, почувствовав запах кожи и воска, смешанный с едва уловимым ароматом — видимо, вещь хранилась вместе с сушеными травами. Он переложил один из своих ножей в новый чехол, проверил крепление, сделал несколько пробных движений — достать, убрать, снова достать. Движения были не такими быстрыми, но... сойдёт. — Ну что, — пробормотал он, застёгивая пояс поверх брюк, — лучше, чем ничего. Эллисон снова сжала губы в тонкую полоску — её лицо выражало явное неодобрение, но протестовать она больше не стала. Вместо этого она резко дернула за шнурок колокольчика, и серебристый звон разнёсся по комнате, словно капля, упавшая в тихую воду. Почти сразу за дверью послышались торопливые шаги — служанка, видимо, ждала этого сигнала где-то совсем рядом. — Позови Ники, — бросила Эллисон, даже не глядя на вошедшую девушку. — Скажи, что его проблема готова к отправке. Пока служанка скрывалась в коридоре, Эллисон принялась собирать разбросанные по столу инструменты: ножницы, иглы, мотки ниток — каждому предмету находилось свое место в аккуратных ящичках гардероба. Ее движения были резкими, угловатыми — будто она всё ещё спорила сама с собой, сомневаясь. Эндрю тем временем отошел к окну. Он прижал ладонь к холодной поверхности мутного стекла, пытаясь разглядеть что-то снаружи, но мир за окном казался размытым. Лишь силуэты гор угадывались вдали, а солнечные лучи, преломляясь в неровностях, создавали странное впечатление — будто свет не падал сверху, а поднимался откуда-то снизу, убегая вверх, прочь от этого места. От того, что ещё не случилось, но уже висело в воздухе густым туманом. Ники появился несколько мгновений спустя — дверь распахнулась, и он буквально влетел в комнату, переполненный нервной энергией. Его пальцы беспокойно перебирали пряжку плаща, ноги подрагивали, будто он не мог и минуты простоять на месте. — Ну что, готов? — выпалил он. — Нас ждут. Вернее, тебя ждут. Меня, если честно, никто не ждет, но это неважно. Пойдём, пойдём! Коридоры дворца казались бесконечными. Они шли то вверх, по широким лестницам, то вдоль галерей, с которых открывался вид на внутренние дворики, то через залы с высокими сводчатыми потолками. С каждым шагом Эндрю чувствовал, как нарастает раздражение — эта каменная махина была слишком большой, слишком вычурной, слишком... слишком. Когда они наконец остановились перед огромными дубовыми дверями с резными изображениями каких-то мифических существ, Эндрю невольно задержал взгляд на дверных ручках и нахмурился — вырезанные лисьи морды, инкрустированные темным камнем, казалось, следили за каждым его движением. — Тронный зал, — торжественно прошептал Ники, хотя в его голосе слышалась явная нотка тревоги. — Ты... э-э... веди себя прилично, ладно? Эндрю ничего не мог обещать. Двери распахнулись практически беззвучно, несмотря на свои исполинские размеры. Первое, что ударило в нос — запах. Не просто древесной смолы, а чего-то более сложного, древнего. Воздух здесь был густым, как сироп, и казалось, каждый вдох наполнял легкие не кислородом, а самой историей этого места. А потом он увидел Дерево. Оно росло прямо из каменного пола, его ствол, толщиной с небольшую комнату, уходил ввысь, теряясь где-то в тенях сводчатого потолка. Корни извивались между плитами, будто камень был для них не преградой, а мягкой почвой. Троны у его подножия казались игрушечными по сравнению с этим гигантом. Они были искусно вырезаны из камня и оплетены живыми ветвями, но сейчас пустовали. Вместо этого всё внимание приковывала к себе небольшая группа людей, стоявшая у подножия лестницы, ведущей к тронам. Эндрю почувствовал, как что-то трещит у него внутри. Вот он. Близнецы — то, что было основой, конечно. Эндрю видел это лицо каждый день в зеркале, но никогда не рассматривал его так пристально, как лицо Аарона. Те же бледные, почти фарфоровые черты, те же светлые волосы цвета спелой пшеницы. Одинаковые густые брови, чуть более тёмные, чем волосы, создающие вечное выражение лёгкого недовольства. Овальные лица с резко очерченными скулами, мужественные челюсти, сглаженные общей мягкостью. Нелепый, слишком изящный изгиб губ — эта дурацкая очерченная арка купидона, которая так не сочеталась с их обычно сжатыми в тонкую линию ртами. Небольшие глаза, прямые ресницы, рассыпанные по переносице веснушки. Странная, дисгармоничная смесь миловидности и мужественности, собранная в одном лице. Уши. Да, уши Аарона были такими же — заостренными, явно нечеловеческими. Но без колец, которые Эндрю так и не снял. Это было единственное отличие. Точно так же, как и в той жизни, которая теперь казалась сном. Аарон смотрел на него широко раскрытыми глазами, его пальцы непроизвольно сжимали складки дорогого камзола. Он дышал слишком глубоко, как будто только что пробежал марафон. Это было лицо человека, увидевшего ожившее отражение или чудо — потрясение, недоверие, щепотка страха и... интерес. Жгучий, ненасытный интерес. Эндрю вдруг с болезненной ясностью осознал — для этого Аарона он действительно чужак с его лицом. В этом дворце, в этом мире, они виделись впервые — никаких испорченных писем и никаких синяков, насколько он мог судить. Где-то глубоко внутри что-то сжалось, стало тяжелым и холодным. Сердце замедлило свой бег, будто пытаясь растянуть эти секунды, впитать каждую деталь. Эндрю запоминал образ этого Аарона — не того испуганного мальчишки из Колумбии, что прятал глаза и съёживался при резких движениях, а этого... увлеченного, почти очарованного. Он сравнивал. Сравнивал едва уловимые различия в мимике, в том, как держались плечи, как дрожали ресницы. Каждая черточка, каждый жест накладывались в памяти на образ из прошлого, создавая странный, диссонирующий дуэт. Два Аарона. Один — что был его братом. Другой — что стоял сейчас перед ним, дыша слишком громко в гробовой тишине зала, только желая стать братьями. И где-то в глубине, в том месте, что он давно замуровал в себе, шевельнулось что-то теплое и колючее одновременно. Что-то, чему он не мог дать названия.