Призрак забытого прошлого

      Молчание повисло тяжёлым одеялом, пропитанным запахом сырости. Андреа водила обугленной щепкой по кирпичам, вырисовывая невидимые узоры — пальцы дрожали, оставляя прерывистые чёрные штрихи. Леви, притворяясь занятым, чистил лезвием ноготь, но взгляд раз за разом скользил к её ссутулившимся плечам. Сегодня даже её волосы казались тусклее, будто вместе с настроением потускнели и белокурые пряди.       Он появился как всегда — рано утром. Но вместо привычной улыбки Андреа лишь кивнула, впившись взглядом в его потёртые сапоги. Шли молча, и каждый её шаг отдавался в его висках тяжёлым эхом. Даже когда она споткнулась о булыжник, Леви не протянул руку — сжал кулаки за спиной, будто физически ощущая невидимую стену между ними.       В голове у девушки звенел вчерашний разговор с первым. Она впервые попросила его выпустить ее из дома одну на день. Первый швырнул её о стену так, что из порезанной губы на плитку упала алая капля — идеально круглая, как бусина с разорванного ожерелья. «Ты думаешь, там ты в безопасности?» — шипел он, обжигая щёку горячим дыханием. «Любой прохожий схватит тебя и продаст. Или убьет из-за твоих глаз. Я не просто так тебя не отпускаю. Только здесь ты в безопасности. Ты ведь сама видела, как на улицах исчезают девчонки...»       Леви внезапно остановился, и Андреа чуть не врезалась в его спину. Его рука непроизвольно дёрнулась вперёд, чтобы удержать, но замерла в сантиметре от её локтя. — Ты... — начал он, закусывая внутреннюю сторону щеки, пока не почувствовал привкус меди. — Хочешь, я уйду?       В её глазах мелькнуло что-то дикое, испуганное — словно ребёнок, потерявший что-то безумно важное. Пальцы вцепились в его рукав, оставив чёрные отпечатки угля. — Не надо. Просто... — голос сорвался, превратившись в шёпот. — Побудь. Так.       Он кивнул, опускаясь на корточки рядом с её импровизированным «рисунком». Лезвие ножа замерло — теперь он выскребал грязь из трещин меж черепиц крыши, повторяя движения её руки. Их мизинцы почти соприкасались. — Почему твои глаза разные? — спросил он внезапно, словно проверял прочность невидимой нити между ними. Она сжалась, как струна перед разрывом, ногти впились в ладони: — Не знаю. Наверное, родилась такой. — Странно. — Он наклонился ближе, и в его дыхании смешались запах стали и едва уловимый аромат мыла, привезённого с верхних уровней. — Но не уродливо.       Андреа вскочила, спотыкаясь о черепицу, будто его слова обожгли сильнее пинков Первого. — Врёшь! — голос сорвался на высокой ноте. — Все шепчутся, что это проклятье. — Все — дерьмо, — он поймал её за запястье, и большой палец непроизвольно провёл по пульсирующей вене. — У тебя глаза как... — внезапно замялся, будто признание застряло в горле колючкой, — не знаю. Не уродливые и всё.       Она вырвалась, но отступила лишь на шаг. Стояла, обхватив себя за локти, будто пытаясь собрать рассыпающиеся осколки гордости. Ветер трепал её волосы, запутывая пряди в ремнях его жилета, когда он подошёл ближе. — Научи меня драться, — выдохнула она, глядя куда-то за его плечо. — Зачем? — Чтобы защитить его. — Голос дрогнул, когда она указала на приют. Она подумала о брате, которому так нужен был солнечный свет и хоть какие-то лекарства. — Ты сдохнешь за день, — он фыркнул, но пальцы нервно перебирали пуговицы. — Даже в глаза смотреть не умеешь.       Она резко шагнула вперёд, заставив его отступить. Разноцветные радужки вспыхнули решимостью. — Я выжила здесь шестнадцать лет. Переживу и драку. — Докажи, — он выхватил нож, бросил к её ногам. Лезвие звякнуло о камень, рисуя серебряную дугу. — Ударь.       Андреа схватила оружие, но рука предательски задрожала — холодная рукоять вдруг показалась продолжением собственных костей. Он двинулся как тень: ладонь ударила по запястью, спина девушки глухо стукнулась о стену. Его предплечье прижало её ключицу, колено случайно задело бедро. — Видишь? — прошептал он, и внезапно осознал, как близко их лица. На её ресницах дрожали капельки влаги, смешиваясь с пылью на щеках. — Ты боишься не боли. Ты боишься себя. — Нет! — её крик словно разбил оконное стекло где-то внизу. Леви резко отпрянул, будто её голос обжог его.       Молча поднял нож, сунул в ножны с преувеличенной аккуратностью. Когда развернулся, её пальцы вцепились в его рукав, оставив смятые складки на ткани. — Начнём с ударов, — сказал он, не оборачиваясь, чувствуя как её дыхание ритмично бьётся о его лопатку. — Без оружия. Завтра на рассвете.

Настоящее время

— Пообещай, что не убьешь меня, Рей.       Билл загородил дверь, его ладони впились в косяк так, что побелели ногти. Свет из окна падал на шрам через бровь — подарок от попытки защитить сестру в уличной драке два года назад. Андреа замерла, заметив, как дрожит его нижняя губа. Он переминался с ноги на ногу, словно пол под ним раскалился, а каблуки оставляли на паркете следы, похожие на знаки вопроса. — Рассказывай, что ты сделал? — она прикусила язык, чтобы голос не дрогнул, и потянула серебряный кулон на шее — тот самый, что Леви когда-то выменял на краденый хлеб. Три витка цепи впились в палец, оставляя красные полосы. — Билл, ну что там еще?       Парень фыркнул, смахнув потную прядь волос со лба. Его рука, грубая от работы, легла ей на макушку, случайно задев шрам под волосами — след от кирпича, брошенного когда-то в спину «крысы из Подземья». Теперь он возвышался над ней, но в его глазах всё ещё читался тот самый испуганный мальчишка, которого она прикрывала своим телом от ударов. — Ты сама всё увидишь, — пробормотал он, отступая от двери.       Рей провела пальцем по дверной ручке — металл был теплым, будто кто-то сжимал его минуту назад. В нос ударил запах ментола, смешанный с гарью. Андреа замерла у двери, глубже втягивая воздух, словно пытаясь вдохнуть в себя сталь. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей. Безразличие, натянутое как маска, сползало с каждого мускула: парень в дверях молчал, но его потупленный взгляд и бледные губы кричали громче слов. Он здесь. Сердце колотилось в такт безумному маршу, будто барабанная дробь перед казнью. Она чувствовала — он за этой дверью. Знала кожей, ощущая мурашки на затылке, костями, выкручиваемыми старыми страхами. Блондинке потребовалось несколько секунд и залпом выпитый стакан дешевого виски, заботливо подготовленный братишкой. Перед смертью не надышишься, Андреа, — мысли путались в голове, но девушка собрала все силы в кулак и приняла привычное выражение лица, абсолютно спокойное, безучастное, скучающее. Единственное, в чем она была уверена — этот человек не должен знать, насколько ей было плохо без него. Дверь открывалась невыносимо долго, с громким противным скрипом. Рей зашла в комнату и на секунду испытала облегчение, заметив открытое окно. Сбежал. Он снова сбежал.       На её лице вспыхнула улыбка — кривая, вымученная, будто кто-то пришпилил уголки губ к скулам иголками. Холодный ветер ворвался в комнату, заставив пламя свечи на подоконнике метаться в конвульсиях. Тени заплясали по стенам, превращая отражение в зеркале в пародию на виселицу. Андреа судорожно сглотнула, чувствуя, как ледяная струйка пота сползает под воротник рубахи. За спиной раздался приглушенный кашель, и её пальцы впились в подоконник, оставив на облупившейся краске десять белых полумесяцев. — Леви, — голос прозвучал гладким, как лезвие, только что заточенное на точильном камне. Она уселась на край кровати, нарочито медленно скрестив ноги. — Давно не виделись. Как жизнь? Слышала, ты теперь герой.       Её мизинец дрожал, нервно выбивая давно придуманный ими двумя тайный код на коленке. Леви сделал шаг вперёд, и пол скрипнул под сапогом. Его плащ пах порохом и чем-то металлическим — запах, от которого свело желудок. — Ты… — голос сорвался, будто он глотал битое стекло. Его рука дёрнулась к карману, где всегда лежала серебряная зажигалка — их общий талисман из Подземья.       Андреа щёлкнула своим дешёвым стальным цилиндром. Огонь осветил багровый рубец на шее — след от петли, которую она сняла за минуту до того, как дверь приюта рухнула под ударом тарана. — Я. — Дым заклубился между ними, создавая дымовую завесу. Её ноготь впился в старый ожог на внутренней стороне запястья. — Ты пришел, чтобы помолчать?       Он двинулся резко. Грубые пальцы в кожаных перчатках сжали её руки, прижимая к спинке кровати. — Десять лет, — прошипел он, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то человеческое. — Я каждый день… — Каждый день что? — она дёрнула головой, вырываясь. — Молился на мою могилу? Или просто вытирал сапоги о плиту с моим именем?       Его пальцы дрогнули, но не отпустили. Андреа почувствовала, как под кожей пульсирует след от его кольца.       Он наблюдал за своими руками, будто они принадлежали другому. Подушечки пальцев белели от напряжения, вдавливаясь в её плечи — слишком хрупкие, слишком реальные. Внутри всё кричало: сорваться, встряхнуть, прижать к себе так, чтобы кости треснули. Но годы дисциплины превратили его в статую. Лишь висок пульсировал, выдавая бурю. — Я искал тебя. Клянусь… — Голос не дрогнул. И это стало его маленькой победой. — Не смей! — её спокойный голос разбил что-то внутри. Осколок упал к ногам Леви, отразив его лицо, искаженное болью. — Ты не имеешь права мне клясться.       Она рванула к окну, сбивая плечом глиняную кружку. Черепки впились в босые ступни, но боль была сладкой — настоящей, осязаемой, в отличие от кошмара последних лет. — Как? Не твоими усилиями. Справилась сама. — Подлатали, — Рей небрежно пожала плечами, — сразу после того как ты ушел… Леви чувствовал, как шок отступает на второй план, окончательно уступая место ярости. Десять лет. Эта легкая фраза девушки подействовала кнопкой начала отсчета до взрыва и до него осталось не так много времени.       Резкий удар кулака в стену оборвал речь. Штукатурка посыпалась снегом на его сапоги. — И ты за десять ебанных лет даже не подумала, что было бы здорово прийти ко мне? — Он ходил по комнате из стороны в сторону, пытаясь мыслить здраво. — Ты не думала сказать, что ты, блять, жива! Я видел труп.       Рей не ответила. Тишина ударила, как взрыв. Леви схватился за спинку стула, его пальцы вновь побелели. В углу захлопала ставнем — ветер принёс запах гари извне, будто сама вселенная издевалась над ними. — Почему… — он задыхался, словно воздух превратился в смолу. — Это бы что-то изменило? Ты хочешь сказать, что я была тебе нужна? — Да. — Слово сорвалось раньше, чем он успел его обдумать. Горькая правда, прорвавшая плотину изо лжи. Она оставалась единственным якорем в первые месяцы после её смерти — точнее, призраком, чьё имя он выцарапывал на стенах подворотен кулаками и лезвиями.       Каждая драка была ритуалом. Бил в незнакомцев до тех пор, пока костяшки не стирались в кровь, пока шум в ушах не заглушал её голос. Когда в темноте сверкал нож, замирал — не от страха, а от надежды. Может, сегодня. Может, наконец.       Но Фарлан, упрямый как мул, тащил его обратно. За шиворот — из кабаков, с окровавленных мостовых. Вливал в глотку дешёвый чай, когда тот блевал желчью после попоек. Бил по щекам, пока лицо не немело, а в голове не прояснялось: — Ты жив, чёрт возьми. Дыши.       Он дышал. Выживал. Даже научился снова спать по ночам.       Но не забывал.       Каждое утро её смех звенел в тишине, когда брился перед зеркалом. Каждый вечер тень от фонаря на стене принимала очертания её профиля. И теперь, глядя в глаза той, что стояла перед ним, он понял: все эти годы просто откладывал расплату.       Искра сожаления Андреи промелькнула и погасла, не успев обжечь. Гораздо ярче горела злость — едкая, как дым от горящей резины, заставляющая сжимать челюсти до хруста. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли, привычный ритуал самообладания.       Она ведь планировала всё иначе. Мечтала, как придет к нему сама — без трости, без унизительной опоры на плечо брата. Как бросится в объятия, вдохнет знакомый запах мыла и пороховой гари, зарыдается в грудь: «Я так по тебе...».       Планы. Слезы. Наивность.       Теперь же, глядя на его лицо, Андреа лишь чувствовала горечь на языке. Каждое воспоминание о тех глупых мечтах било по ребрам тупым ножом.       Но отступать было поздно.       Я шла к тебе, идиот, только тебе было на меня плевать, — подумала она, но сказала совершенно другое, — какая теперь разница? У тебя своя жизнь, у меня своя. Она осмотрела свою комнату. Здесь, среди облупившихся обоев и трещины на потолке, можно было наконец сбросить маску — ту, что вдавливала лицо в каменное выражение.       Она огляделась: осколки чашки впивались в ковёр у стены, будто застывшие слёзы. Рядом валялась тарелка, расколотая пополам, а между ними — клочья исписанной бумаги. Чернила расплылись от чайных пятен, превратив её боль в абстракцию из синих разводов. Теперь это место казалось абсолютно чужим. — Тебе нравится такая жизнь? — голос разведчика дрогнул, выдавая боль под маской сарказма. Он сам удивился этой хрипотце — словно её слова впились под рёбра осколком. Руки непроизвольно сжали спинку стула, пальцы побелели. Хотел объясниться. Извиниться. Но Андреа стояла у окна, окутанная сизым дымом, словно призрак его прошлых ошибок.       Она сделала глубокую затяжку, наблюдая, как пепел падает на подоконник. Обычно ограничивалась парой сигарет в день, но сейчас тлеющий фильтр стал щитом — хоть какая-то преграда между ними. Сквозь дымовую завесу разглядывала его лицо: морщины у губ, глубже прежних. Шрам над бровью, которого не было тогда. Тоже сражался с демонами, — мелькнуло невольно. — Она такая, какая есть, — выдохнула, рисуя пеплом круги на стекле. Голос звучал плоско, будто читала доклад о погоде. Внутри же клокотало: хотелось швырнуть окурок в его слишком честные глаза, заорать «Ты сделал её такой!». Но вместо этого прикусила щёку до крови, заставив молчать.       Он шагнул вперёд, тень от его фигуры накрыла её, как тогдашние воспоминания: — Рей… — Андреа, — поправила резко, не обернувшись. Леви замер, когда её нога, словно стрелка часов, пересекла границу окна. Сидеть так было её ритуалом. Край подоконника впивался в бедро, боль напоминала: ты жива, ты здесь, ты можешь выбрать.Однажды она подсчитала: три секунды падения. Достаточно, чтобы перед смертью успеть пожалеть о прыжке. Но её ноги всегда оставались по эту сторону оконной рамы. Не из-за страха. Четвертому без нее здесь будет гораздо тяжелее. Глядя в окно, она задумчиво прошептала: — Другого выхода у меня все равно нет. Она старается побыстрее унять нервную дрожь, готова на все, лишь бы брюнет не заметил и тени бушующих в ней эмоций. Даже в тот момент, когда подбородок обожгло прикосновение Леви. Он по-хозяйски повернул ее лицо, вынуждая посмотреть в глаза. Он вглядывался в них так, будто проникает в нее, забирается глубже, ищет что-то теплое в недрах темноты и сигаретного дыма. Девушка не могла оторваться от него, только закусила внутреннюю сторону нижней губы. — Собирайся. — Его шёпот прозвучал как скрежет стали о камень. Глаза, серые и глубокие, будто трещины в леднике, не отпускали её, выжигая душу.       Андреа отшатнулась, спина ударилась о подоконник. Стекло задрожало от толчка, отражая её искажённое отражение — бледное, с перекошенными губами. — Куда? — Голос сорвался на хрип. Пальцы впились в деревянную раму, заноза вошла под ноготь, но боль лишь прояснила сознание.       Леви двинулся вперёд, плащ взметнулся, обнажив рукояти клинков. Запах металла и сосновой смолы смешался с дымом её сигареты. — Я заберу тебя отсюда.       Слова подействовали как ледяной отрезвляющий душ. Андреа вскочила с места так резко как только могла, отталкивая его от себя. Желание несколько раз ударить его головой о стену только возрастало. Ей было жутко больно и она очень хотела, чтобы он испытывал то же самое. — Гори в аду, Леви! — Рей больше не могла сдерживаться, — думаешь, ты можешь просто так появиться здесь, спустя столько лет и перевернуть мою жизнь? Катись куда-нибудь подальше, чтобы я тебя больше не видела! Никогда!       Он замер, рука застыла в попытке дотянуться. В щели ставней пробился луч света, высветив шрам на его шее — тонкую белую линию, как на карте предательства. — Рей... — голос дал трещину, обнажив ту мальчишескую хрипотцу, что осталась в памяти с ночей у краденой печки. — Нет! — Ладонь врезала в грудь, отбрасывая его к двери. Звон клинков о каменный пол прозвучал как погребальный звон. — Ты потерял право называть меня так, когда выбрал их!       Она рванула с шеи цепочку. Медальон упал между ними, раскрывшись. Внутри — высохший цветок эдельвейса. — Забери свой хлам. И исчезни.       Леви поднял медальон, пальцы дрогнули. Внезапно он резко дёрнул головой — старый тик, выдающий волнение. — Рей, я был уверен, что ты мертва, я бы тебя не оставил. Я любил тебя.       Андреа стиснула зубы, пока губы не побелели от натянутой кожи. В горле стоял ком, будто проглоченный нож, а пальцы машинально теребили распоротый шов на рукаве. Она видела, как Леви напряг челюсть — едва заметное движение, знакомое ещё с тех времён, когда он учил её читать карты штормовых туч. — Тем не менее, ты это сделал. — Голос её звучал ровно, будто перерезанная тетива. Она отвернулась к окну, где дождь выписывал на стёклах узоры, похожие на шрамы. — Даже если кирпичи этой коробки проглотят меня — это мой выбор.       Леви резко вдохнул, ноздри дрогнули. Его рука непроизвольно дёрнулась к корсету с клинками. — Выслушай меня. — Хорошо, и куда же ты собираешься меня забрать? К послушным армейским ублюдкам? Нет, спасибо.       Леви выдохнул, будто выпустил из лёгких камни, но облегчение длилось лишь мгновение. Его взгляд скользнул по её спине — напряжённой, как тетива лука, — и что-то ёкнуло в груди. Раньше он читал её как открытую книгу: смех, дрожь в пальцах, вздохи, которые она глушила в подушку после кошмаров. Теперь же она напоминала шифр, составленный из чужих слов. — Андреа… — начал он, но язык заплёлся. Слова, которые всегда вылетали сами собой, застряли комом в горле.       Она повернулась, и Леви поймал себя на мысли, что ищет в её глазах ту самую искру — ту, что зажигалась, когда она в детстве говорила о том, что хочет посмотреть на звезды.       Вместо этого увидел стену. Высокую, гладкую, без единой трещины для его «прости». Он не знал её.       Это осознание ударило сильнее, чем Леви мог себе представить. Он привык к опасностям, но эта — тихая, неосязаемая — пугала больше титанов. Потому что как сражаться с тем, что нельзя пронзить клинками? — Я служу в разведке, я заберу тебя с собой. Найдем тебе место в штабе, будешь помогать там. — Убивать выдуманных чудовищ? Или тех, что прячутся под мундирами? Леви резко развернулся, плащ взметнулся, задев остатки осколков кружки. Они покатились по полу, и в каждом отражался осколок их прошлого — он, ломающий решётку подземного стока; она, зашивающая ему рану нитками из собственных волос. — Их глаза... — Он обернулся, и вдруг стал тем мальчишкой, что дрожал в подвале во время облав. — Эти твари смотрят на тебя, будто знают, какая твоя кость хрустнет первой.       Андреа резко встряхнула головой. Пепельница полетела в стену, рассыпая дождь искр. Леви не моргнул, поймав на лету тлеющий окурок. — Я забочусь только об одной шкуре, о своей. На других мне плевать, — спокойно произнесла она, хоть и не смогла скрыть нотки лжи. — Там я быть не хочу. — Поэтому ты устроила это представление со свечой? Потому что заботилась о своей шкуре, а не о той рыжей девке? — Нет, — Рей протянула слово, облизнув губы, будто пробуя на вкус собственную ложь. Пальцы медленно сомкнулись вокруг спинки стула, ногти царапали дерево, оставляя белые шрамы. — Мне нравится причинять боль.       Она наклонилась вперёд, и свет лампы выхватил из полумрака её улыбку — оскал волчицы, поймавшей запах крови. Голос стал бархатистым, почти ласковым: — Понимаешь, есть особая... музыка. — Рука взметнулась в резком жесте, имитируя взмах дирижёрской палочки. — Хруст рёбер под каблуком. Визг, когда ломают пальцы. Кровь, бьющая в такт сердцу…       Рей замерла, прикрыв глаза, словно вслушиваясь в незримую симфонию. Потом резко распахнула их, и зрачки горели, как угли в пепелище: — Это прекрасно.       Она рассмеялась — хрипло, срывающеся, — и звук этот сполз по стенам, как масло по стеклу. В комнате вдруг стало душно, будто все окна захлопнулись сами собой. Леви неосознанно отступил на шаг, натыкаясь на стол. В её словах не было бравады — только голод. Тот самый, что он видел в глазах титанов, разрывающих тела. Но здесь это было страшнее. Потому что за этим взглядом всё ещё маячила тень той девчонки, которая боялась давить пауков в углу комнаты. — Рей… — Вот давай без этого, не лезь мне в душу. Я никуда не поеду и на это есть свои причины. Я тебе не доверяю и не доверюсь больше никогда. Единственное, что тебе остается — это отпустить меня, выйти за дверь и забыть об этой встрече. Я не хочу видеть тебя, не хочу знать, что ты где-то рядом, не хочу вспоминать о тебе больше никогда. Забудь меня, как и десять лет назад.       Леви выдохнул и еще раз окинул девушку усталым взглядом, отпуская запястья и отправился к двери, но замер, как только слегка её приоткрыл. Он опустил голову, морщась от грязных пятен на полу. — Ладно, — буркнул он, делая шаг вперед — первое отступление в жизни. — Как скажешь.       Но когда он вышел, хлопнув дверью, Леви вдруг разбил кулаком зеркало висящее возле комнаты. Осколки упали к его ногам, отражая сотни лиц — ни на одном из них не было ответа.       Сегодня ему определенно нужно будет выпить или побить тренировочную грушу. Андреа впилась взглядом в оконное стекло, пока его шаги медленно растворялись в тишине коридора. Холод поверхности проникал через кожу, но она не отстранялась — боль от льда была проще, чем та, что разрывала грудь изнутри. Каждое его слово всё ещё звенело в висках, как острые клинки: вонзались, резали, вытаскивали наружу всё, что она годами хоронила под слоями цинизма.       Годы тренировок, обида, боль, обволакивающая как доспехи — всё это рассыпалось в пыль от одного лишь тембра его голоса. Ладонь сама потянулась к горлу, будто пытаясь заткнуть внутреннюю трещину, из которой сочилось: «Обернись. Догони. Взгляни ещё раз.»       Она сглотнула ком, вставший колючим узлом. Тогда, в семнадцать, его смех стал петлёй на шее. Поверила, что рука, сжимающая её пальцы, не обожжет. А он взял да вывернул душу наизнанку, оставив шрам посильнее любого титаньего когтя. — Больше никогда, — прошипела сквозь стиснутые зубы, глядя, как отражение в стекле дрожит, словно затравленный зверь.       Но ноги предали. Мышцы напряглись, готовые рвануть вдогонку. Пальцы вцепились в раму, как в утопающие — в обломки. «Один шаг. Всего один. И ты снова в пепле.»       Где-то хлопнула дверь. Воздух сгустился до густоты смолы.       Она не обернулась.       Сделала выбор.       Прикусила щёку до крови, заставив тело замереть. Пусть сердце рвётся на части — она не даст ему ни шанса. В конце концов, спички горят ярко, но слишком быстро. А она научилась жечь сама.