Призрак забытого прошлого

      Заброшенная кузница пряталась в самом зеве Подземного города, где воздух густел от копоти и влажной плесени. Леви выбрал это место не случайно: треснувшие стены поглощали звуки, а переплетение труб над входом напоминало клетку — так Андреа всегда могла сбежать, услышав три глухих удара по ржавому люку у двери. Он заметил, как её взгляд каждый раз метнулся к этому люку, будто сквозь металл она видела тень Первого, сжимающего в кулаке кнут. Но спрашивать боялся. Боялся, что ответ заставит его нарушить правило — не привязываться.       Лучи света, пробивавшиеся сквозь дырявую крышу, плясали на зазубренных краях наковален, словно пытались сбежать от мрака. Леви швырнул на пол связку промасленных тряпок — импровизированный мат пах дегтем и старой кровью. — Стойка, — бросил он, отступая к стене, где висели клещи с обломанными зубцами. — Ноги шире. Колени согни.       Андреа скривила губы, выставив вперёд острый подбородок, но повиновалась. Её худые ноги дрожали, как тростник на ветру, а руки, обмотанные грязными бинтами, сжимались в кулаки. — Не так, — он шагнул к ней, поправив плечи. Пальцы скользнули по её ключице, оставив на коже след от сажи. — Ты не статуя. Двигаться должна, как вода. — Вода здесь замерзает, — проворчала она, сбивая пот со лба тыльной стороной ладони. На запястье синел фингал в форме отпечатка пальцев. — Или превращается в помои.       Леви фыркнул, доставая из-за пояса два кинжала. Один протянул ей, обернув лезвие тряпкой — на случай, если дрогнет рука. Лучше бы использовать деревянные, но найти даже один не получилось. — Бей. — Куда? — Куда захочешь.       Она рванула вперёд, целясь в горло. Он парировал удар, отбросив её руку в сторону. Древесина хрустнула, разбрасывая щепки. — Слишком предсказуемо. — Я не умею читать мысли! — Она атаковала снова, целясь в живот, но он ловко перехватил запястье, провернув за спину. Её лопатка уперлась в его грудь, а дыхание спуталось с его сердцебиением. — Вот потому и умрёшь, — прошептал он, чувствуя, как её кожа горит под потрёпанной рубахой. — Ты смотришь туда, куда хочешь ударить.       Андреа вырвалась, вцепясь зубами в его рукав. Леви застыл, поражённый. Сквозь дыру в ткани виднелся шрам — след от ожога, о котором она никогда не рассказывала. — Это что, новый приём? — Ты сказал: «как вода», — она выплюнула нитку, и та упала в лужу света на полу. — Вода не играет по правилам.       Он усмехнулся. Впервые за вечер. — Ладно. Урок второй: грязь.       Он пнул ведро с углём, осыпав её лицо чёрной пылью. Андреа закашлялась, зажмурившись, но не отпустила кинжал. — Ты…! — Слепота — лучший учитель, — его голос прозвучал из-за горна, где когда-то плавили сталь. — Доверяй слуху. Шаги. Дыхание. Здесь никто не будет дожидаться, когда противник его увидит.       Она замерла, сжимая рукоять. В ушах стучала кровь, а в носу щипало гарью. Где-то слева скрипнула доска. — Я не буду тебя беречь, — соврал он, крадучись по периметру. Тень скользила за ним, как второе «я». — Если упадёшь, оставлю гнить.       Андреа прыгнула вперёд, ударив наугад. Клинок врезался в балку, подняв облако трухи. Леви, притаившийся на балках, спрыгнул ей на спину, обхватив шею локтем. — Мёртва, — прошептал он на ухо, и губы коснулись её мочки.       Она вцепилась ногтями в его руку, пытаясь дышать. Под кожей пульсировала вена — тонкая нить жизни, которую так легко порвать. — Ты… обещал…       Его хватка ослабла. Она воспользовалась моментом, ударив головой в подбородок. Леви отскочил, вытирая кровь с губы. Капля упала на пол, смешавшись с угольной пылью. Девушка широко улыбнулась. — Нечестно. — Ты сам научил, — она выпрямилась, дрожа, как струна перед разрывом. Довольная улыбка расцвела на девичьем лице.— Война не честная.       Он молча протянул флягу. Андреа отпила, морщась от вкуса железа — вода смешалась с кровью из его разбитой губы. Капля закатилась за воротник, оставив красную дорожку. — Зачем так усердствуешь? — спросил он, наблюдая, как она перевязывает ладони обрывком платья. Раны на них совпадали с его собственными шрамами. — Ты его боишься? Что он делает?       Она затянула узел так туго, что пальцы побелели, словно мраморные когти. — Нет, все в порядке. Но я не знаю, что будет когда он узнает о нарушении правил.       Леви потянулся поправить прядь её волос, выбившуюся из пучка. В свете щели в крыше они казались серебряными, как проволока в руках ювелира. Но остановился, сжав руку в кулак. — Я не дам ему тебя тронуть. — Ты не можешь быть здесь всегда, — она провела пальцем по осколку зеркала у ног. В нём отражался её карий глаз — тёмный колодец, куда она сбрасывала страх. — Могу, — он встал, заслоняя её от воображаемой угрозы. Тень накрыла её, как плащ. — Когда-нибудь со всем разберусь. Возьму тебя и мальца наверх. Я защищу тебя от всех угроз.       Она рассмеялась горько, подбирая осколок. В нём теперь отражались оба глаза — ясный и тёмный, как два полюса её души. — Наверху свои тюрьмы.       Снаружи грохнуло трижды — будто гигант стучал костяшками по люку. Андреа рванула к выходу, но Леви схватил её за талию. Его пальцы впились в ткань, как крючья. — Это Четвёртый, — она вырвалась, подбирая металлический прут. Его конец был погнут от ударов. — Пора домой.       Она попыталась проскользнуть в туннель, но он прижал её к стене, закрывая своим телом. Руки дрожали, выдавая то, что он прятал за маской холодности. — Я не позволю, — прошептал он, и это прозвучало громче любого крика.       Андреа замерла, чувствуя, как его дыхание смешивается с её собственным. Где-то за спиной упал уголёк, осыпав их искрами. Одна застряла в её волосах, светясь, как падающая звезда. — Ты душишь меня, — сказала она, но не стала отталкивать.       Он отпустил так резко, будто обжёгся. — Иди. Но если что… — Я справлюсь, — она широко улыбнулась, и в этом выражении было что-то от той девочки, что когда-то рисовала углём птиц. — Ты ведь научил.       Когда её шаги затихли в туннеле, Леви пнул наковальню. Звон железа слился с воем ветра в трубах. В кармане он нащупал обрывок тряпки — ту самую, что она использовала для перевязки. На ней остался запах дыма и чего-то неуловимо-тёплого, чего не было в Подземелье.

Настоящее время

      Жизнь Андреи после отъезда Леви вернулась в гнетущий цикл. Утренние часы она проводила в полусне, представляя, как пламя пожирает стены борделя, а вечера — за барной стойкой, где клиенты оставляли на стеклах жирные отпечатки пальцев и похабные шутки. По ночам, когда заведение затихало, Андреа подпирала подбородок ладонью, наблюдая за серой мышкой, шныряющей между ножек стульев. Яд, который они сыпали раз в неделю, лишь делал грызунов наглее — они плодились, будто насмехаясь над её тщетными попытками сохранить контроль. — Как ты, Рей? — Билл поставил перед ней миску с супом, где плавал комок слипшейся лапши, напоминающий скомканный носовой платок. Его пальцы, бледные от вечного полумрака, нервно теребили край фартука. — Я… добавил новые травы.       Она ткнула вилкой в мутный бульон, вспоминая, как Леви учил различать съедобные коренья в подземных туннелях. Теперь его лицо мерещилось повсюду: он сидел на скрипучем стуле в углу, скрестив руки, его серые глаза буравили спину, пока она мыла полы. Призрак, — подумала она, сжимая стакан так, что стекло затрещало. — Нормально, — буркнула, отодвигая тарелку. Билл потупился, подхватывая посуду. Покой рухнул, когда дверь с грохотом распахнулась, впустив волну перегара. Первый, ввалился в зал, его лицо, изуродованное оспой, пылало яростью. — ЭТА ТУПАЯ СУКА ЗАТЕЛЕЛА! — Он швырнул бутылку виски в стену. Стекло разлетелось, брызги алкогля ошпарили лицо Андреи. — Вероника! Вышвырни её, пока я не… — Не что? — Она медленно вытерла щёку тыльной стороной ладони, не отрываясь от протирки бокала. Голос звучал спокойно, почти игриво. — Не придумал ещё? Или опять будешь ныть, как тогда, когда я выбила зубы твоему псу-охраннику? — Повернулась к нему, облокотившись на стойку. Улыбка обнажила сколотый зуб. — Помнишь, как он хрипел, захлёбываясь кровью? Ты даже пистолет уронил.       Первый рванул её за волосы, прижав к стене. Его дыхание пахло гнилью: — Ты думаешь, я тебя боюсь? Не забывай, кто вытащил вас с Четвертым из горящего здания. Андреа упёрлась ладонью в его грудь, медленно отодвигая. Ноготь впился в шею, оставляя красную царапину: — Ты боишься себя. Потому что знаешь: без меня ты — просто жирная крыса в шелковом тряпье. — Резко дёрнула головой, высвобождая волосы. — Убирайся. Через час Вероники или ее отпрыска здесь не будет.       Вероника ждала в её комнате, робко сжимая подол юбки. Андреа закрыла дверь, щёлкнув замком. Звук заставил девушку вздрогнуть. — Ну? — Андреа села напротив, закинув ногу на ногу. Каблук ритмично стучал по полу. — Кто отец? — Я… не знаю… — всхлипнула Вероника, уткнувшись в колени. — Не знаешь? — Андреа наклонилась вперёд, её тень накрыла девушку. — Или боишься назвать? Может, он тебя убедил молчать? — Протянула руку, поддевая пальцем подбородок, заставляя поднять глаза. — Слушай, глупышка. Ты думаешь, он тебя спасёт? Принесёт цветы? — Голос смягчился, став почти материнским. — Они все одинаковы. Поиграют — и бросят. — Я… хочу оставить ребёнка… — Оставить? — Андреа встала, дёрнула штору. Свет ударил Веронике в лицо. — Видишь их? — Указала на улицу, где мальчишка в рваной рубахе копался в мусоре. — Они мечтают о куске хлеба. А их матери продают себя за гнилую картошку. — Повернулась, скрестив руки. — Твой малыш будет глодать кости, как пёс. И это если выживет.       Вероника сдавленно вскрикнула. Андреа села рядом, обняв её за плечи. — Есть другой путь. — Достала из кармана пакетик с сушёными листьями. — Чай. Выпьешь — и всё исчезнет. Без боли. Без стыда. — Губы коснулись уха. — Иначе будешь проклинать каждый его вздох.       Когда дверь закрылась за Вероникой, Андреа швырнула стакан в стену. Стекло разлетелось, оставив на обоях звёздный узор. Она достала из-под кровати бутылку. Остатки виски жгли горло, как его ложные обещания. Где-то за стенами он, наверное, рубил титанов, а она тушила пожары в своей душе. — Герой… — усмехнулась она, глядя на пустую бутылку. — Руби своих демонов. А я буду жечь твои тени.       На улице ветер донёс запах булочек от соседки-старухи, но сладость давно пахла пеплом. Андреа пнула бутылку под кровать, где уже ждала новая мышь — живучая, наглая, вечная. Как и она сама.