Призрак забытого прошлого

Приют Андреи напоминал ему разбитый глиняный горшок — стены с зияющими щелями, на полу аккуратной горкой были собраны осколки стекла от недавно разбитых окон, в углу, на подоконнике, росла упрямый одуванчик. Её белые лепестки Андреа аккуратно протирала каждое утро, шепча: «Держись, друг, прошу». Девушка не знала, действительно ли это поможет, но лекарства вновь подорожали. Они никогда такое не потянут. Однако цветок казался ярче — может, оттого, что Леви впервые за долгое время переступил порог дома. — Он живой! — Четвёртый подполз к двери, опираясь на самодельные костыли из трубок. Его лицо, исцарапанное оспой, светилось любопытством. — Я думал, Третья врет, чтобы я прикрывал ее на улице! Леви замер на пороге, сжимая в руках свёрток — старые одеяла, украденные из товарной повозки. Андреа, стоявшая у печурки с дымящейся похлёбкой, фыркнула: — Четвертый, я просила не показываться, когда приходят чужие. — Он не чужой! — мальчик ухмыльнулся, показывая дырку от выпавшего зуба. — Ты же краснеешь, когда он… — Тихо! — она швырнула в него ложкой, но парнишка ловко поймал её в воздухе. Леви заметил, как дрожат его пальцы — болезнь пожирала тело, но не дух. Комната оказалась меньше, чем он помнил по прошлому визиту. Хотя тогда не было времени разглядывать интерьер. Семь матрасов, сложенных в пирамиду, жестяная банка с какими-то обломками, на стене — рисунки: солнце с лучами-спиралями, дом с трубой, птица… нет, птицы. Их было десятки, нарисованных углём поверх трещин. И чистота. Приют был чистым насколько это было вообще возможно. — Садись. — Андреа указала на ящик, служивший им стулом. Деревяшки держались только на добром слове. Казалось, легкое дуновение ветра и он рассыпется. — Если обрушится — не виновата. Леви осторожно опустился, наблюдая, как она разливает что-то мерзкое по мискам. Без бинтов на руках и с распущенными волосами она казалась хрупкой, как цветок на ветру. — А ты умеешь рассказывать истории? — Четвёртый устроился у его ног, доставая из кармана кучу ржавых гаек. — Третья говорит, что наверху есть гигантские птицы… э-э… ли…Большие лужи воды, которая течет. — Реки, — поправила сестра, ставя перед Леви миску. Жидкость внутри напоминала грязную воду, но пахло мятой — она добавила сорванные листья. — Нет, я не знаю, — Леви ковырял ложкой в похлёбке. — Наверху… есть звёзды. Они ели в тишине, пока Четвёртый не начал расспрашивать о поверхностном мире. Леви, обычно скупой на слова, вдруг заговорил — о том, что представляет, как лунный свет ложится на крыши, о запахе дождя на траве, о тишине, которая не давит, а обнимает. Андреа слушала, не поднимая глаз, но её пальцы медленно разглаживали складки на платье. — Интересно, а ночью… темно? — спросила она вдруг. — Или так же, как здесь? Он посмотрел на неё, понимая, что она ни разу не видела настоящей тьмы — без отблесков подземных костров. — Мне говорили, что темно. Но если присмотреться… — он достал из кармана стеклянный осколок, поймавший луч света. — …звёзды протыкают небо, как иголки через чёрный бархат. Четвёртый засмеялся, приставив осколок к глазу: — Теперь я король звёзд! Третья, гляди! Андреа взяла стекло, и на секунду её лицо осветилось — не улыбкой, но чем-то более тёплым. Леви поймал себя на мысли, что хочет запомнить этот миг. Когда мальчик задремал, уронив голову ей на колени, она запела. Голос её был тихим, с трещинкой, как у разбитого колокольчика: «Спи, малютка, неба кусочек, Лунный зайчик стерпит слезу…» Леви узнал мелодию — колыбельную из борделя, где он родился. Но в устах Андреа она звучала иначе — без горечи, с упрямой надеждой. — Он скорее всего проживет всего несколько лет, — вдруг сказала она, не переставая петь. Пальцы её вцепились в рукав брата, как будто силой удерживая душу в хрупком теле. — Но всё равно рисует солнце. Леви встал, чтобы уйти, но задел ногой банку с обломками. Четвёртый проснулся, схватив его за руку: — Приходи ещё! Принеси… принеси звездочку! — У меня нет звёзд, — поправил Леви, поправляя плащ. — Всё равно! — мальчик улыбнулся, и в этом мгновении он был не умирающим ребёнком, а просто ребёнком. На прощанье Андреа протянула ему маленький одуванчик. — Он засохнет к утру, — предупредила она, но он всё равно спрятал цветок во внутренний карман жилета. По дороге домой Леви остановился, глядя на луну через решётку шахты. Впервые за годы он подумал, что «наверх» — это не место, а состояние. И, возможно, оно уже здесь — в песне, что повторял про себя, и в хрупком стебле, согревающем запястье.

Настоящее время

Леви стоял у карты, но линии границ и метки угроз расплывались перед глазами. Его пальцы сжимали медный кулон так, будто пытались выжать из него ответ. Трещина на поверхности ловила свет фонаря, напоминая шрам на щеке Андреи — тот самый, что она получила, прикрывая его от удара кирпичом в подземной драке. Тогда её глаза смеялись сквозь боль: «Зато ты цел, идиот». Теперь же в её взгляде не осталось ни искорки. Только пустота, глубокая, как колодец в заброшенном дворе их бывшего приюта. За палаткой слышались крики солдат, грузивших повозки провизией. Мик проверял упряжь лошадей, шутливо переругиваясь с новобранцем. Леви стиснул челюсть, пытаясь заглушить гул в висках. Каждое слово Андреи возвращалось обрывками: «Забери свой хлам и исчезни…» Они сидели на ржавой пожарной лестнице, делились краюхой чёрствого хлеба. Андреа вдруг замерла, указывая в щель между крышами: — Смотри, — прошептала она, и в её голосе зазвучало что-то теплое, почти детское. — Звезда упала. — Сгнившая крыша, — буркнул он, но она рассмеялась, толкнув его плечом: — Нет. Это надежда. Даже здесь, в этой дыре, она есть. Теперь её смех казался призрачным, как эхо из другого мира. Леви резко закрыл глаза, но образ не исчез: Андреа в дверном проёме борделя, её худые плечи обтянуты платьем. Она курила, пепел падал на пол, будто сама смерть стряхивала с неё пыль. От той девушки ничего не осталось. — Леви. — Голос Эрвина прозвучал за спиной. Командир разведкорпуса вошёл, смахнув пыль с плаща. Его взгляд сразу упал на кулон в руке подчинённого, но промолчал. — Отряд готов. Проверь клинки. Леви не повернулся. Глаза всё ещё видели её лицо — бледное, с тенью усталости под глазами, но всё такое же упрямое. — Нужно взять двоих. Без подготовки, — произнёс он резко, будто выдыхая слова. — На кухню. Или в медблок. Эрвин приподнял бровь, скрестив руки. — Причины? — Причины не твои. — Леви наконец обернулся. Взгляд командира был спокоен, но в уголках губ читалось напряжение. — У нас нет ресурсов на лишние рты, — Эрвин положил ладони на стол, нависнув над картой. — Каждая пара рук должна держать клинок или лечить раны. Не кормить крыс. Леви шагнул вперёд. Кулон впился в ладонь, оставляя след. — Двоих. Без подготовки, — повторил Леви. Эрвин изучал его молча. Его взгляд, всегда аналитический, будто вскрывал душу Леви слоями: — Зачем? Мы не приют для потерянных душ. Леви дрогнул. Слово «приют» ударило, как пощёчина. Он вспомнил, как Андреа голодала, потому что снова отдала свою порцию еды кому-то из своих братьев. «Я в порядке», — говорила она, улыбаясь, а он злился, считая это слабостью. Теперь её глаза говорили: «Мы никому не нужны». — Причины? — Причины не твои. — Леви наконец обернулся. Взгляд командира был спокоен, но в уголках губ читалось напряжение. — У нас нет ресурсов на лишние рты, — Эрвин положил ладони на стол, нависнув над картой. — Каждая пара рук должна держать клинок или лечить раны. Не кормить крыс. Леви шагнул вперёд. Кулон впился в ладонь, оставляя след. — Это не просьба. — А что тогда? — Эрвин не отступил. Его голос остался ровным, но в нём зазвучала сталь. — Сентименты? Или долг? Они замерли, разделённые картой с отметками «зоны повышенной угрозы». Леви почувствовал, как гнев поднимается по спине, горячими волнами. Он хотел вырвать из груди эту пустоту, швырнуть её Эрвину в лицо, заставить понять. Но вместо этого сжал кулон так, что металл прогнулся. — Они не крысы, — прошипел он. — Они выжили. Как мы. Эрвин вздохнул, отодвинувшись. Его тень легла на карту, закрыв участок за Стеной. — Выживают сильнейшие, Леви. Не те, кого прячут за спиной. — Он повернулся к выходу, бросив через плечо: — Готовь отряд. Через час движемся. Когда палатка опустела, Леви разжал ладонь. На медной поверхности кулона остался отпечаток пальцев — словно след от попытки удержать то, что давно рассыпалось в прах. Снаружи заиграли рожки, созывая разведчиков. Он повесил цепочку на шею, спрятав кулон под мундир. Металл жёг кожу, как воспоминание.

Андреа

Андреа открыла глаза от ужасающего грохота откуда-то с улицы. Этот звук напоминал времена, когда опоры подземного города разрушались и тяжёлые ошметки земли падали прямо на дома, но этот стук был гораздо громче и ближе. Девушка инстинктивно забилась в угол, ожидая каменный дождь, но он не наступал. А грохот не прекращался. Пол только сильнее дрожал под хрупким телом, а типичное для этого времени умиротворение сменилось жуткими криками. Громкие вопли, полные боли, страха и отчаяния доносились из открытого окна, пугая только сильнее. — Рей, — в комнату вбежал Билл. Его глаза были огромными, лицо и губы белее первого снега. Он взял девушку за руку и поволок на улицу. — Что происходит?! — крик Андреа растворился в рёве, будто её голос разорвали на части. Воздух гудел, как раскалённый котёл, наполненный ломающимися костями и скрежетом железа. — Титаны! — Билл выкрикнул слово, от которого сжался мир. Сердце ударило в рёбра, вытеснив дыхание. Перед глазами поплыли чёрные пятна, но даже сквозь них она увидела это — толпу, мечущуюся в клубах пыли. Люди сталкивались, падали, превращаясь в ковёр из тел, по которому топтались те, кто ещё мог бежать. Ребёнок, зажатый меж двух мужчин, исчез под сапогами с хрустом арбуза. Андреа зажмурилась, но образ врезался в сознание: окровавленные волосы девочки, слипшиеся на каменной кладке. — Стену пробили! Титаны! — солдат пронесся мимо, и его плащ мелькнул кровавым пятном — то ли от грязи, то ли от разорванной плоти. Ноги понесли их сами, будто земля горела под босыми ступнями. Она впилась ногтями в ладонь Билла так, что под кожей выступили капли крови. Не отпустить. Не стать очередным телом под ногами. В ушах звенело, лёгкие горели, выдыхая крики: — Налево! К складам! — Нет, к церкви! Там подвал! Голоса перекрыл гул — низкий, животный, исходящий откуда-то сверху. Андреа подняла голову. Сквозь дым облаком пыли проступила рука — огромная, морщинистая, с ногтями, как сабли. Она врезалась в здание напротив, и кирпичи посыпались дождём. — Бежим! — Билл рванул её за собой в переулок, но там уже кишели люди. Задние ряды напирали, прижимая их к стене. Чьи-то пальцы впились Андреа в волосы, отталкивая в сторону. Она упала, ударившись коленом о камень, но Билл подхватил её под локоть. — Держись! — его голос сорвался на визг. Она попыталась вдохнуть, но воздух пах кровью и пеплом. Где-то рядом хрустнули рёбра, и чей-то стон оборвался, захлёбываясь. Андреа молилась, цепляясь за обрывки детских молитв, которые когда-то учила: — Святые стены, духи предков, хоть вы… Но боги молчали. Титаны — нет. Титан шагнул из облака пыли, и мир Андреа перевернулся. Существо высотой с трехэтажный дом двигалось с абсурдной грацией, его жировые складки колыхались, как желе. Улыбка — широкая, до ушей, с обнаженными деснами — казалась вырезанной ножом на глиняной маске. Алые слюни, смешанные с осколками костей, капали на мостовую, оставляя дымящиеся пятна. В его кулаке бился кузнец, лицо которого Андреа видела сотни раз: красное от хмеля, смеющееся за стойкой бара. Теперь оно было искажено ужасом, когда титан поднес его ко рту, как ребёнок, пробующий первую ягоду. Хруст челюстей прозвучал хлопком лопнувшего пузыря. — Шевелись, Рей! — Билл рванул её за руку, но её ноги вросли в землю. В ушах звенело, будто кто-то бил в набат прямо в черепе. Она наблюдала, как титан разворачивается к ним, его пустые глаза-блюдца скользнули по толпе. В них не было ненависти. Не было вообще ничего. Только голод, древний и бездумный, как течение реки. — Стой! — её крик потонул в грохоте рушащегося дома. Билл уже бежал к мальчишке, застывшему посреди улицы с плюшевым мишкой в руках. «Он умрет. Ты умрешь. Все умрут», — стучало в висках. Но ноги уже несли её за братом, будто против её воли. Камни впивались в босые ступни, но боль терялась в адреналиновом угаре. Она поймала Билла за шиворот, когда тот наклонился к ребёнку. — Ты идиот! — прошипела, замечая, как тень накрывает их. Титанья ладонь рухнула в метре, разбрызгивая кирпичную крошку. — Беги! Андреа толкнула брата к переулку. Титан наклонился, улыбка растянулась ещё шире. Его пальцы, толстые как брёвна, проскребли мостовую в сантиметре от её пятки. Она метнулась за угол, прижимая ребёнка к груди. Мальчик всхлипывал, вцепившись в её окровавленную рубашку. Билл трясся, прижимая к груди сломанную куклу — ту самую, что ребёнок не выпускал из рук. Андреа прижала ладонь ко рту, заглушая рыдания. В щели между ящиками виднелись ноги — десятки ног, топчущих друг друга. Где-то рядом хрустнула кость, и чей-то крик оборвался на полуслове. «Своя шкура дороже», — твердила она себе годами. Но сейчас, в темноте пахнущей солёной рыбой и страхом, Андреа поняла: есть вещи, за которые стоит сгореть. Андреа застыла, будто её вколотили в землю стальными клиньями. Мозг, обычно острый как бритва, теперь пульсировал бессвязными обрывками. Титаньи шаги сотрясали почву, приближаясь с жуткой неспешностью. Чудовище наклонилось, и на миг её отразилось в его зрачках — крошечная фигурка с растрёпанными волосами, застывшая среди руин. Челюсти монстра щёлкнули, захватывая темноволосую женщину. Хруст костей прозвучал как хруст сухих веток, а брызги крови ошпарили щёку Андреи. Она не шелохнулась. Даже не моргнула. Только почувствовала, как по спине побежали мурашки — ледяные, словно пауки из кошмаров детства. Улыбка титана. Широкая, деснявая, лишённая смысла. Как у мужика в Подземном городе, того, что пугал её в шестнадцать лет. Только сейчас не было Леви, чтобы прикрыть ей глаза ладонью и прошептать: «Не смотри». — Билл… — имя сорвалось с губ хриплым шёпотом. Она рванулась вперёд, спотыкаясь о труп старика. Босые ступни впивались в осколки, но боль терялась в адреналиновом оглушении. Всё вокруг превратилось в калейдоскоп ужаса: ребёнок, зажатый под обломком, протягивал к ней руку; солдат в зелёном плаще летел в пасть титана, отстреливаясь до последнего; женщина в окне молила о помощи, пока стена дома не сложилась, как карточный домик. «За ворота не пустят. Документов нет. Армейцы пристрелят как крыс…» — мысли метались, цепляясь за логику, как утопающий за соломинку. Она нырнула под повозку, прижимаясь к колёсам. Запах конского навоза ударил в нос, но это был рай относительно смрада горелой плоти. Где-то рядом Билл кричал её имя. — Здесь! — его рука схватила сестру за запястье, таща к полуразрушенной часовне. Они пробирались вдоль стены, когда тень накрыла их. Андреа обернулась. Титан. Не тот, что жевал кузнеца. Другой — худущий, с вытянутой мордой, словно помесь человека и цапли. Его пальцы, длинные как пики, впились в Билла прежде, чем она успела вскрикнуть. — НЕТ! — её рёв слился с треском рёбер брата. Он повис в воздухе, беспомощно дрыгая ногами. Лицо его не было испуганным — только удивлённым, будто он всё ещё не верил, что сказки о титанах оказались правдой. Хлопок. Половина Билла упала к её ногам. Кишечник, тёплый и скользкий, обвил лодыжку. Андреа рухнула на колени. Осколки стекла впились в плоть, но эта боль казалась далёкой, словно происходила не с ней. Руки сами потянулись к останкам, собирая их в охапку, будто в детстве она собирала осколки разбитой вазы Первого. — Вставай. Голос. Её собственный? Или того титана, что сейчас наклонился, источая запах гнилого мяса? Пальцы чудовища сомкнулись на её талии. Она взмыла в воздух, глядя в бездну розового горла. В последний миг Андреа увидела внизу своё отражение в луже крови — лицо, уже не её, а чужое: перекошенное, с глазами-щелями, полными не её страха, а той самой пустоты, что была в взгляде титанов. «Прости», — подумала она, не зная, кому адресованы слова. Биллу? Леви? Себе самой, что не смогла стать сильнее этой проклятой реальности? Челюсти сомкнулись.