Песнь Апофеоза

      Это была последняя неделя фрументума — жаркая, затянувшаяся, слипшаяся, как растаявший мёд на ладонях. Солнце стояло в небе, застыв, и всё вокруг казалось выжженным добела. Но Эллана знала: скоро наступит умбралис, а с ним — неделя праздников. Она ждала её с каким-то почти детским нетерпением. В Тевинтере это был редкий, странно сентиментальный обычай: раз в год рабы переодевались в господ, а господа — в наблюдателей, игравших в благодетелей. Самых красивых рабов выкупали, наряжали, сажали за стол… а иногда даже отпускали на волю.       Традиция, будто бы добрая, будто бы живая. Но в Тевинтере ничего не бывает по-настоящему светлым. Всё здесь отливает мраком, за любой красивой оболочкой кроется нечто вязкое, тёмное, такое густое, что мысли вязнут в нём, как мухи в патоке. Дориан рассказал ей об этом. Не с горечью — с усталостью. Без подробностей, как будто бы не хотел, чтобы она увидела всё, что видел он.       Когда он был ребёнком, в доме Павусов жила рабыня. Её имени он не помнил, как не вспоминают имён тех, кого не считали равными. Остались только образы: светлые волосы, лёгкий запах пряностей, и улыбка — та самая, в которой слишком много покорности, чтобы быть настоящей.       Она была в этом доме с детства. Выросла — и стала женщиной редкой красоты, гордой и тихой. В ней жил протест, слабый, едва заметный, но упрямый. Она не смирилась с тем, что с ней сделали. Она не хотела быть рабыней.       Годами она собирала кусочки будущего: обрезки ткани, брошенные бусины, обрывки кружева. Всё, что могла достать. Её труд никто не оплачивал — ни деньгами, ни словом. Но каким-то чудом ей удалось собрать то, что в Тевинтере называют мечтой. Белый шёлк. Тёмная парча. Синий глазет, прошитый золотом. На портного денег не было, и платье шили другие рабы — своими руками, с добротой, которую им было негде больше проявить.       В день праздника она стояла на площади, в своём наряде — гордая, красивая, до боли светлая. Под палящим солнцем, без воды, без еды. Улыбалась. Каждый её взгляд был просьбой — почти молитвой. И кто-то, один из магистров, заметил. Выкупил её. Говорили, за баснословную цену — так хороша она была собой.       Наутро её нашли на мостовой. Всё ещё в том платье. Лицо — не лицо, кровь — на золоте, волосы — спутаны, руки — изломаны. Шестеро стражников, пьяных, скучающих, надругались над ней, а потом забили до смерти. Камнями. Никто их не наказал. Никто даже не удивился. Это был Тевинтер. Здесь это — часть пейзажа.       Мать Дориана смеялась до слез, рассказывая это. Смеялась, как будто это был фарс, спектакль с плохим актом, а Дориан, ребёнком, просто слушал — и молчал.       В Тевинтере жестоко всё. Особенно — люди.       Теперь Эллана и сама не была уверена, хочет ли идти вообще. С каждым днём, приближающим церемонию, сомнение становилось всё тягучее, как густой мёд, застрявший между мыслями. Она не знала, что ей придётся увидеть на этом празднике — и боялась, что узнает больше, чем хотела бы. Для тевинтерцев это был повод для веселья, танцев и громких застолий, но для магистров всё начиналось с вычурной, до абсурда напыщенной церемонии. Они неизменно являлись на неё в сопровождении жён, мужей, детей, любовников, рабов — кто как считал нужным продемонстрировать свою значимость. Присутствие на открытии не подразумевало приглашения. Это был не жест вежливости, а долг. Обычай. Ритуал. Архонт открывал заседание Магистериума, подводил итоги, произносил пафосные, растянутые речи о порядке, единстве и «вечной славе Тевинтера». Звать никого не требовалось — все знали, что должны быть там.       Именно поэтому белый конверт, обнаруженный на её кровати, вызвал у Элланы не просто удивление, а смятение. Он сразу показался неправильным, чужим, случайно забытым кем-то, кто сюда даже не должен был попасть. Подпись на нём была чёткой, жёсткой, сделанной печатными буквами: «Приглашение на церемонию открытия». Строго, лаконично, без намёка на личное обращение.       Но сама бумага была… другой. Слишком гладкой, непривычно белой. Ни стандартной чёрной каймы, ни гербов, ни змей, свернувшихся в магистерскую спираль. Не было ни тиснения, ни гравировки, ни завитков в углах. Ничего, что напоминало бы привычный тевинтерский стиль. Только конверт — простой, почти неуместный в этом городе, в этом доме, в её комнате. Он будто по ошибке оказался здесь, нарушая привычный порядок вещей.       Может, это и правда была ошибка? Может, его подбросили, чтобы подчеркнуть: ей тут не место? Или, напротив, кто-то наверху решил лично выразить своё "почтение" — подчёркнуто, демонстративно? Мысль об Архонте заставила её сжать губы. Вариантов было слишком много, и ни один не казался обнадёживающим.       Её пальцы потянулись к бумаге неуверенно, почти с опаской. Она оглянулась на дверь — нелепый жест, но в этот момент Эллане казалось, что кто-то может войти и поймать её за этим действием, как ребёнка, залезающего в запретное. Бумага хрустнула под рукой неожиданно громко, нарушая плотную, почти звенящую тишину. Она потянула за край — и тут же вздрогнула от внезапной боли. Острый порез пересёк кожу указательного пальца, и алая капля крови скатилась вниз, упала на сложенный внутри лист.       Она сразу поняла, что это было не случайно. Едва кровь коснулась бумаги, как на ней начали медленно проявляться буквы. Магия крови. И, несмотря на то, что в Тевинтере подобное не было редкостью, именно этот способ казался... неправильным. Слишком деликатным. Слишком личным. Почти интимным.       Сердце глухо стукнуло о рёбра, когда она развернула письмо до конца и увидела почерк. Тонкий, вытянутый, немного неуверенный, написано в спешке или с еле сдерживаемыми эмоциями. Жозефина.       По спине пробежал холодный ток, едва ощутимый, как капля дождя, скатившаяся под воротник. Жозефина бы никогда не прибегла к такому способу — не из неуважения, не из пренебрежения правилами. Напротив, она всегда свято чтила личные границы. Даже в самые мрачные, отчаянные времена. Если она всё же решилась — значит, причина была веской. Крайне веской.       Эллана развернула письмо до конца. Бумага чуть дрожала в её пальцах — не от сквозняка, не от неосторожного движения, а от едва сдерживаемого напряжения. Её ладони вспотели, взгляд метался по строкам, пока наконец не зацепился за первое слово.       И когда глаза начали выхватывать строчки, ей показалось, что каждое слово впивается в сознание остро, точно лезвие, скользящее по незащищённой коже. «Уважаемая Инквизитор, Дорогая Эллана.       Я знаю, насколько неожиданным может показаться тебе это письмо. С моей стороны — крайне невежливо писать тебе, особенно в нынешней ситуации. Но мной движет не невежество, а отчаяние. Я надеюсь, ты простишь эту слабость. Всё же я обращаюсь не к Инквизитору — ты имела полное право уйти — а к подруге, чьё молчание я до сих пор уважаю.       В конце месяца должна состояться церемония назначения Айдана Кусланда новым Инквизитором. Всё уже подготовлено — я искренне надеялась, что это приблизит нас к правителям, укрепит связи, восстановит уважение к нашей организации. Герой Ферелдена — идеальная фигура для этой роли. Но всё изменилось, и в самый неподходящий момент.       Гости уже начали прибывать, а Инквизитора у нас больше нет. Несколько дней назад в лесах к западу от Скайхолда — там, где стояла деревня ремесленника Прайса — появились мародёры. Айдан не стал ждать. Он был горяч, как всегда, и, не посоветовавшись, повёл отряд лично. Он пообещал вернуться к обеду. Но не вернулся — ни днём, ни вечером, ни на следующее утро.       Каллен и Кассандра, несмотря на протесты Совета, всё же отправились по его следу. Но всё, что они нашли, — это пустота. Лес, в котором когда-то стояла деревня, исчез. Земля была выжжена, словно прошёл пожар, но без копоти, без пепла, без запаха дыма. Не осталось ни одной стены, ни даже обугленного дерева. Ни тел, ни следов боя, ни каких-либо признаков, что там когда-либо жили люди. Всё исчезло, как будто этого места никогда не существовало.       Айдан и Морриган — они не вернулись. Каллен с Кассандрой считают, что их больше нет. Но я уверена, что ты сможешь..."       Эллана не дочитала. В коридоре что-то скрипнуло — глухо, но отчётливо. Доска пола, старая, привычная, предательски откликнулась на чей-то шаг. Тихий, неторопливый. Уверенный.       Она в одно движение спрятала письмо под складки покрывала, будто это был не пергамент, а украденное воспоминание, слишком личное, слишком обнажённое. Сердце забилось быстрее, дыхание сбилось, лицо запылало жаром. Она чувствовала себя так, будто её поймали за чем-то постыдным, нарушающим хрупкий порядок новой жизни. — Госпожа собирается почивать? — раздался за спиной голос Дориана — живой, насмешливый, с тем особым оттенком озорства, который у него появлялся, когда он собирался пошалить.       Он вошёл так, словно шагал по залитой светом сцене. Походка лёгкая, почти танцующая, взгляд сияющий. Будто десять минут назад он не пожелал ей спокойной ночи, а плясал на балу, где полно музыки, шампанского и остроумных шуток. — Ты меня напугал! — воскликнула она, резко обернувшись. Попыталась сохранить невозмутимость, но голос выдал — он дрогнул, выскользнул с интонацией укола. — Так и было задумано, — с улыбкой признался он, слегка поклонившись. — У нас гости. — Гости? Сейчас? — переспросила она, не сразу осмыслив его слова. Сердце ещё билось слишком быстро после неожиданности, чтобы разум мог сразу собраться. — Сейчас десять вечера, Эллана, — напомнил он с тем терпеливым тоном, с каким объясняют очевидное. — Для некоторых это — утро.       Он подошёл ближе, и тепло его ладони коснулось её руки. Взгляд скользнул вниз и задержался. Он замер. — Ты порезалась?       Она инстинктивно дёрнулась, почти готовая вырвать руку, но усилием воли удержалась. — Да… — выдохнула быстро. Слишком быстро. — Не помню, где именно.       Дориан нахмурился. Его лицо изменилось: лёгкость сменилась напряжением, за считанные секунды он отбросил маску балагура. — Рана свежая, — тихо заметил он, и в его голосе уже не было шутки.       Эллана почувствовала, как внутри что-то сжимается. Слова Жозефины, кровь на бумаге, исчезнувшие люди, страх, подкрадывающийся с чужими шагами — всё смешалось. Но внешне она сохранила спокойствие. Улыбнулась, слишком спокойно, и позволила ему повести себя за руку в сад.       Снаружи всё уже было готово к приёму. Сад, освещённый мягким светом фонарей, дышал жизнью. Лужайка блестела от росы, запахи тёплой выпечки и влажной земли смешались с ароматом вечерних цветов. В густой листве жужжали насекомые, и где-то рядом раздавался негромкий смех.       Голоса сливались в неясную какофонию, но один голос сразу же выделился: — Магистр Посверкун! Помоги мне достать Герцогиню Тучку! — звенел знакомый, жизнерадостный голос Хардинг, и, как всегда, звучал немного громче, чем следовало бы.       Разведчица стояла под деревом, указывая вверх, где на высокой ветке, вжавшись в листву, пряталась кошка. Большие испуганные глаза, напряжённый хвост, мотающийся туда-сюда — Герцогиня Тучка явно была не в восторге.       Хардинг, похоже, не заметила Эллану — или сделала вид, что не заметила. Когда их взгляды пересеклись, она просто улыбнулась, тепло и коротко, как будто они не расставались на долгие месяцы. — А что, сама не дотянешься? — с усмешкой спросил Дориан, отпуская её руку. — Ещё не выросла! — весело отозвалась Хардинг, ни на секунду не теряя энтузиазма, продолжая вытягиваться к кошке.       Эллана оставила Дориана позади и медленно направилась к Варрику, сидящему чуть в стороне. Он выглядел непринуждённым: откинулся на спинку стула, с довольной улыбкой наблюдал за суетой слуг и держал в руке бокал с летним вином, в котором мерцали огни от фонарей. — Варрик, — тихо сказала она, подходя ближе. — Инквизиторство, — отозвался он с лёгкой ухмылкой, даже не взглянув на неё. Отхлебнул вина — неторопливо, как будто у них было всё время мира.       Её сердце сжалось от чего-то неясного — сожаления, досады. Она не знала, обижается ли Варрик по-настоящему или лишь прикидывается, как бывало раньше, чтобы вызвать в ней чувство вины. Он это умел — играть словами, чувствами. И всё же она помнила, как тогда, на Перекрёстке, он просил её остаться.       Говорил, что без неё им не справиться. Что нельзя просто уйти. Она пыталась объяснить, искала слова — долгие, отчаянные разговоры, признания, страхи. Он слушал. Он всё понял, она это видела — по взгляду, по стиснутым пальцам, по тому, как долго молчал. Но не стал уговаривать. Не сказал ничего о дружбе, о вере, о мире. Просто поджал губы, развернулся и ушёл, не оглянувшись.       С тех пор — ни письма. Ни весточки. Ни слова. И вот теперь он просто появляется. Без предупреждения. Без объяснений. — Это ты оставил письмо? — спросила она негромко, но достаточно отчётливо, чтобы он понял, что она помнит. — Какое письмо? — Варрик не сразу повернулся. Несколько секунд продолжал смотреть вверх — туда, где среди ветвей сидела кошка с испуганными глазами. Лишь потом медленно перевёл взгляд на Эллану. — В моих покоях, — ровно сказала она. — Я нашла письмо от Жозефины. Очень странно совпало с твоим внезапным визитом.       Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором не было ни злости, ни прежней легкости. Только усталость. Или осторожность. — Мы пришли, потому что Хардинг хотела убедиться, что с тобой всё в порядке, — ответил он, и в его голосе не было лжи, но и правды — всей — тоже. — То есть… если бы не Хардинг, ты бы не пришёл? — её голос дрогнул едва заметно. Она старалась, чтобы это прозвучало спокойно, но вопрос вышел горьким. — Не глупи, — тихо ответил он.       В этот момент рядом раздалось торжествующее восклицание: — Она поцарапала Магистра и хотела сбежать! — Хардинг с победной улыбкой появилась возле стола, держа в руках серую кошку, чья шерсть была чуть взъерошена, а глаза метали молнии. — Но я оказалась быстрее!       С этими словами разведчица присела рядом, совсем не заметив напряжения между двумя старыми друзьями. Герцогиня Тучка издала жалобный звук, явно осуждая происходящее, и попыталась вырваться, дёрнув хвостом в сторону Варрика, жалуясь именно ему.       Как только Дориан присел рядом с Элланой, Герцогиня Тучка рванулась из рук Хардинг, выгнув спину дугой. Шерсть её стояла дыбом, уши прижаты, хвост распух, будто щётка. Кошка молнией метнулась под стол и прижалась к ногам Элланы, дрожа всем телом. Она уставилась в темноту сада — туда, где свет от фонарей уже не доставал.       Эллана нагнулась, чтобы погладить её, успокоить, но замерла, уловив боковым зрением какое-то движение в тени. Она резко подняла голову, собираясь сказать об этом, но Дориан опередил: — Никто не смог бы пробраться сюда, — сказал он спокойно, почти лениво, хотя в голосе звучала осторожность. — Кто-то шёл за нами по дороге, — тихо вставила Хардинг. — Будто тень. Чёрная. Бесшумная. Я заметила краем глаза, но... она исчезла. — Наверняка шпионы архонта, — усмехнулся Варрик, стараясь разрядить обстановку. Он сделал ещё один глоток вина, но рука чуть дрогнула. — Тогда нехорошо будет обижать Радониса и прогонять его птичку с боем, — медленно проговорил Дориан, не сводя взгляда с темноты. — Верно, — прошептала Эллана, и всё же внутри нарастало беспокойство. Что-то было не так. Кошка не лгала. — А если это не шпионы? — подала голос Хардинг, понизив его. — А если это... боги послали кого-то?       На мгновение повисло напряжённое молчание. — Они что, уже следили за вами? — спросила Эллана, невольно пододвигаясь ближе к Дориану. — Нет, — ответила Хардинг, бросив короткий взгляд на Дориана, словно ища у него разрешения продолжать. — Но они пытаются выследить Соласа. Может, узнали, что мы с ним... как-то связаны? — Связаны? — переспросила Эллана, подняв брови.       Тишина. Только дрожащие отблески фонарей колебались на их лицах. Дориан промолчал, только сжал бокал крепче, чем нужно, и в следующее мгновение осушил его до дна. — Смеюн отправил нас остановить нападение Тевинтера на кунари, — сказал Варрик. Его голос был серьёзен. — Кунари тоже готовятся. У них сотни дредноутов наготове. Мир балансирует на лезвии.       Эллана молча переводила взгляд с одного лица на другое. Хардинг выглядела взволнованной, глаза у неё были чуть расширены, будто она до сих пор пыталась осмыслить происходящее. Варрик, как всегда, прятал эмоции за легкой усмешкой, но она видела, как он осторожно отставил бокал, боялся, что руки выдадут внутреннюю дрожь. И, наконец, Эллана остановилась на Дориане. Он сидел прямо, взгляд устремлён в темноту сада — сосредоточенный, отрешённый, почти каменный. Точно проглотил кочергу, и не может ни расслабиться, ни заговорить. — Он приходил к вам лично? — спросила она, не отрывая взгляда от Дориана.       Соласу было опасно появляться в этом мире. Эллана не знала наверняка, насколько он уязвим за пределами Тени, но там он хотя бы оставался в безопасности. Пока. — Да, — живо ответила Хардинг, спеша заполнить тишину. — Он назначил встречу в Арлатане, но там стало слишком... людно. Поэтому мы встретились в деревушке, на самой границе Тевинтера и Неварры. Он всё рассказал. План был хорош. Рук решила, что стоит рискнуть.       Эллана чуть приподняла бровь. — План?       Нехотя, почти с досадой, Варрик заговорил: — Тевинтер не сможет вести открытую войну на территории кунари. Значит, всё произойдёт здесь. В сердце Империи. — Но здесь нельзя! — с жаром воскликнула Хардинг, будто защищала личное убеждение. — Под Минратосом спит Титан. Солас разбудит его — и с его помощью мы победим лжебогов! — Хардинг теперь фанатка идеи, — хмыкнул Варрик, покосившись на неё с полуулыбкой.       Эллана невольно напряглась. Она ощущала, как Герцогиня Тучка всё ещё прижимается к её ногам, вздрагивая от любого звука. Сама Эллана чувствовала то же самое — что-то скреблось внутри, предчувствие беды. — Как Титан может помочь? — тихо спросила она. Слова дались ей с трудом. — Магия, древние силы, эльфийские штучки, — отмахнулся Варрик. — Я в этом не разбираюсь. Мы просто стараемся получить результат. — Это безумие, — выдохнула Эллана. — Если Титан проснётся, Минратос будет уничтожен. Возможно, весь Тевинтер. Кто усыпит его обратно? Что он будет делать, когда проснётся? Вы уверены, что он не обернётся против вас? — Иногда приходится идти на жертвы, если есть хотя бы один шанс на победу, — осторожно сказала Хардинг. Говорила мягко, но в голосе звучала решимость.       Эллана резко повернулась к ней. — Ты говоришь, как Солас, — произнесла она холодно.       Хардинг потупила взгляд, её плечи чуть поникли.       Злость поднималась в груди Элланы, медленно, как надвигающаяся буря. Сначала лёгкое покалывание в солнечном сплетении, потом — глухой жар, всё крепче сжимающий грудную клетку. Глаза налились тяжестью, как будто за веки кто-то подвесил свинцовые гири. Свет фонарей вспыхнул ярче, отблески метнулись по листьям деревьев, по лицам, по прядям в волосах Дориана — природа, казалось, отозвалась на её гнев.       Теперь она поняла. Поняла, зачем Варрик подложил то письмо. — Поэтому ты подкинул письмо от Жозефины? — её голос звучал ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии было что-то страшное. Она поднялась на ноги, и сдвинулась тень, пробежавшая по столу. — Хотите вытащить нас из Тевинтера, сохранить нам жизнь... А как же остальные? Люди, что живут здесь? Или их жизни меньше значат? — Письмо?.. — Хардинг нахмурилась и перевела взгляд на Варрика. Он только пожал плечами, сохраняя привычную невозмутимость. Но Эллана заметила, как напрягся Дориан. Едва заметно, но всё же — он что-то знал. — Да. Письмо, в котором Жозефина просит помощи. Очень своевременно. — Голос её стал тише, но в нём звучала сталь. — Что-то случилось? — Варрик приподнялся, уже без усмешки. Его глаза блеснули настороженностью. — А ты, значит, не знаешь? — Эллана усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Фонари вспыхнули сильнее, ветер усилился, завихрившись в саду, и где-то на его грани, на самой кромке слышимого, раздался шёпот. Едва различимый, пугающе знакомый. — Айдан и Морриган пропали. Инквизиции больше нет. Нет и Инквизитора.       Молчание. Настоящее, плотное, словно стены, стиснувшие их со всех сторон. Удивление на лицах было неподдельным. Они не знали. Не играли. А значит, письмо подбросил кто-то другой. Или… кто-то, кого она не ожидала.       И тут Дориан поднялся. — Это был я, — сказал он. Спокойно. Даже как-то... устало.       Эллана резко обернулась. Его глаза отразили пламя, как зеркало — искажённо. Черты лица стали чуть иными, как в кривом стекле. Странными. Не теми, которые она знала. В них было что-то чужое. Нечеловеческое. Или слишком человеческое, до боли. — Зачем? — она пыталась дышать, но вдох был резким, воздух стал плотнее. — Хотел проверить, скажу ли я тебе? Хотел узнать, насколько я тебе доверяю?       Он заговорил — что-то отвечал, объяснял, оправдывался. Но слова словно пролетали мимо, искажались ветром, растворялись, как шёпот в Тени. Они звучали далеко, будто из другого мира.       Земля под ногами качнулась. Звук исчез — мир стал беззвучным, как под водой. В груди вспыхнул жар, подступил к горлу. Уши заложило, как перед падением в бездну. Лица размылись, вспыхнули огнями и рассыпались, а пальцы онемели, будто тело уже не принадлежало ей. — Мне... плохо, — прошептала она. Это было единственное, что удалось вымолвить.       И всё исчезло. Звук, свет, тепло. Кто-то сдёрнул занавес — и осталась только темнота.