И тогда явился пред взглядом моим Чёрный Город
29 апреля 2025 г., 01:14
Здесь нет ни холода, ни жары. Ветер не шелохнёт ни одной ветки, он лишь касается щёк, будто кто-то осторожно гладит, проверяя — жива ли ты. Всё вокруг дышит тишиной, плотной, как туман. Никаких звуков, кроме одинокой трели птицы, что свила себе гнездо под крышей веранды. Она поёт каждый день в одно и то же время, и этот голос стал единственным, по которому я определяю, что наступило утро.
Дом — или, может быть, замок — стоит на самом краю Арлатана. Он странный: слишком простой для величия, но слишком вычурный для скромности. Отсюда видно весь город — молчаливый, призрачный, как затонувший мир. Кристальные шпили всё ещё сияют в солнечном свете, но за этим сиянием нет жизни. Только тишина, как после шторма, когда всё уже случилось, а мир ещё не понял, что он мёртв.
Где-то там, в глубине Арлатана, за стенами, за пеленой сна, живут другие эльфы. Те, кто последовал за Соласом. Они живут отдельно — в другом здании, откуда иногда долетают отголоски звуков, гул от далёкого праздника, до которого не дойти. Я пыталась пойти к ним. Но каждый раз путь исчезал — тропа разворачивалась сама собой, земля расплывалась под ногами, и я оказывалась снова здесь. Возле дома. Возле башни. Возле Твердыни Гордости — так называет свой дом Солас.
Он почти всегда рядом. С того момента, как я открываю глаза, и до самого сна. Хотя и говорит, что здесь, в Тени, сон не нужен, я всё равно засыпаю. И вижу сны — мутные, искажённые, будто смотрю на себя через воду. Еда здесь тоже не нужна, но он приносит её каждый день — словно хочет сохранить хоть что-то настоящее. Он старается. Заботится. Его голос — ровный и тёплый, он говорит так, будто не хочет тревожить меня, как если бы я могла разбиться от одного лишнего слова. Я благодарна ему. Но мне всё равно неуютно. Как будто кто-то оставил открытым окно, и сквозь него тянет чем-то важным, забытым, ускользающим.
Иногда приходит Дешана. Только когда Солас уходит. Она сидит на краю кресла, молчит, глядит в окно. Я вижу, как она чувствует себя рядом со мной: сдержанное выражение лица, напряжённые плечи, взгляд, ускользающий мимо. Особенно когда я задаю вопросы. Отвечает неохотно — и с облегчением уходит, стоит мне замолчать. В какой-то момент я просто перестала спрашивать. Не потому что не хочу знать — просто больше не вижу смысла. Сегодня, по моей просьбе, она не осталась. Сразу ушла обратно в их дом, где шум, где свет, где жизнь.
Я осталась одна.
С этим странным одиночеством не справиться — и тогда я решила почитать. Слово должно было стать якорем. Во дворе, под навесом, было тихо и тепло. Я взяла с полки несколько книг — те, что казались знакомыми. Открыла первую — и замерла. Пусто. Ни строки. Вторую — то же самое. Третью. Четвёртую. Лишь в одной, на самой последней странице, внизу, крошечным аккуратным почерком было выведено:
«Они все умерли. Конец.»
Я долго смотрела на эти слова, не сразу поняв, тревога ли сжала грудь или просто одиночество стало громче.
Здесь, в Тени, всё кажется настоящим. До тех пор, пока не начнёшь смотреть слишком внимательно. Тогда всё исчезает. Остаётся только он. Башня. И я.
Я не уверена, было ли так же тихо и спокойно, когда мы жили на Маяке… но знаю точно: там я чувствовала себя иначе. Уютнее. Теплее. Словно сама реальность обнимала меня мягче, и каждый день был наполнен светом, даже если шёл дождь. Здесь, в самом сердце некогда великой империи, я будто должна быть счастлива. Должна. Ведь если Соласу здесь хорошо — разве не этого я хотела?
Он говорит, что это место священно. Что здесь можно вспомнить, кем мы были, и кем могли бы стать. Но даже в этой гордой тишине, среди величия прошлого, его глаза всё так же печальны. Голос всё так же спокоен, словно он боится разбудить что-то внутри себя. Он молчалив, и порой кажется, что носит на плечах груз, который сам себе не позволяет разделить. И всё же он добр ко мне. Заботлив. В его прикосновениях — такая нежность, что сердце болит от желания защитить его от мира.
Я не могу сказать ему, что чувствую. Не могу признаться, что мне неуютно. Что временами кажется — я здесь не живу, а только сижу в красиво украшенной клетке. Если бы я сказала это вслух… если бы его лицо снова потемнело от вины — я не вынесла бы. Я не хочу разбивать его мир. Он слишком долго пытался его построить.
Я заметила кое-что странное: возле дерева, которое Солас называет именем, что звучит как музыка, на тропе отпечатались следы. Кошачьи лапки. Мягкие, лёгкие, будто сама Тень осторожно позволила кому-то пройти. Я встала, осторожно ступая следом, пытаясь угадать, чьи они. Здесь нет зверей. Только птица под крышей, которую я никогда не видела, но каждое утро слышу её голос. Может, это её игра. Или ещё чья-то.
Я шла, не спеша, за ниточкой, что тянет меня к разгадке. И вдруг — звуки. Шёпот. Голоса, приглушённые, как всё здесь. Я остановилась, заслушалась — и вышла из-за кустов, едва осмеливаясь дышать.
Первым я увидела его — высокого эльфа в золотых доспехах. Таких здесь не было. Ни разу. Он стоял к Соласу близко, и слова их звучали как песня, язык древний и ускользающий, но в нём чувствовалась сила:
— Mythal’ena sal?
— Suina, — мягко ответил Солас. Затем, почти шепотом: Varemah, mith Tarasyl'an Te'las.
Гость чуть наклонил голову, но его ладонь коснулась плеча Соласа, чтобы удержать:
— Durgen'lan nuvenal nivhellan.
Солас замер. На миг. Потом его голос стал твёрже:
— Tel’mala.
Он обернулся ко мне. И улыбнулся.
Та самая улыбка — редкая, почти невесомая, но для меня она значит больше, чем весь Арлатан. Но в его глазах, за этой улыбкой, мелькнуло нечто иное. Тонкий, едва заметный страх. Как вспышка света за плотной вуалью. Он не испугался. Он — беспокоится. За меня.
— Как ты сюда забрела? — голос Соласа прозвучал неожиданно, но мягко, почти с теплом. Он подошёл ближе, шаги бесшумные, взгляд спокойный.
— Охотилась за кошкой, — ответила я с неловкой улыбкой. Хотела, чтобы она была милой, игривой… но получилось скорее неуверенно.
— За кошкой? — в его голосе промелькнуло удивление. Я кивнула, взгляд невольно скользнул в сторону — его загадочный собеседник исчез, точно растворился в воздухе, как и не было.
— Здесь не водятся кошки, — заметил он с лёгкой усмешкой, бережно взял мою ладонь и мягко положил её себе под локоть. Этот простой жест — как якорь. Реальность вдруг обрела плотность. Всё стало проще, тише. Я почувствовала, как в груди оттаивает что-то замёрзшее. Моя улыбка на этот раз вышла искренней. Стало теплее.
— Знаю, — сказала я, — но следы на тропе говорят обратное.
Солас повернулся на звук — в цветущих кустах зашуршало. У самой земли замелькал пушистый серый хвост, затем животное вынырнуло — стремительный прыжок, и перед нами предстало… нечто. Длинные уши, густая шерсть, круглые глаза-бусины и очень недовольное выражение мордочки. Существо задержалось на секунду, глядя прямо на нас, а потом скрылось обратно в чащу.
— Это был кролик, — как-то даже извиняющимся тоном произнёс Солас.
— Нет! — воскликнула я, увлекая его за собой — У кроликов не бывает кошачьих лап!
Мы дошли до тропы, но следов больше не было. Только сухая, гладкая земля и аромат увядающих цветов. Тень снова играла со мной, поддразнивала, проверяла, напоминала: ты здесь гостья. И всё же — в этот миг, когда он был рядом, даже насмешки Тени казались не столь враждебными.
Солас рассмеялся. Тихо, едва заметно — но от этого ещё драгоценнее. Я улыбнулась шире. Ради таких моментов стоило идти за кроликами, кошками и даже тенями.
— Где ты был? — спросила я. Тот самый вопрос, что всегда звучал одинаково, но каждый раз в нём жила надежда услышать нечто большее, чем просто отговорку.
— Любопытная, — спокойно сказал он, чуть склонив голову.
— Ты называешь это тягой к знаниям, — напомнила я.
— Верно, — согласился он, и мы двинулись дальше. Его шаги были уверенными, моё плечо легко касалось его руки — и всё в этом жесте было настоящим, живым. — Я проверял кое-что.
— Что именно? — осторожно спросила я. Где заканчивается просто интерес, и начинается допрос?
Он вздохнул. Коротко, как будто устал прятать.
— Ты была права насчёт Митал, — произнёс наконец. — Она жива.
— Да, — я кивнула, — мы с Морриган видели её… когда она украла Кирана.
— Нет, — он сжал мою руку крепче. — После этого.
Он замолчал, будто искал нужные слова, перебирал их внутри себя.
— Если ты расскажешь мне о своих снах, — сказал наконец, — я смогу отыскать твои воспоминания в Тени. Вернуть их тебе.
— Но мне ничего не снится, — слишком поспешно, слишком неуверенно. — Точнее… снится, но всё ускользает. Словно вода сквозь пальцы.
Он кивнул, задумавшись. И в эту паузу — глухую, затянувшуюся — я вдруг почувствовала, как между нами растёт нечто невидимое. Паутина забытых слов и несказанных чувств.
Как же хотелось вспомнить. Вернуть всё, что ускользнуло. Иногда казалось, будто он уже живёт в другом мире, в мире памяти, о котором я не имею доступа. Что я — не собеседница, не спутница, а просто часть пейзажа, молчаливая и незримо удаляющаяся.
Мы даже не успели дойти до дома. У древней арки, покрытой трещинами, словно морщинами, ждал эльф. Невысокий, коренастый, с грубыми шрамами на шее — следами рабства в Тевинтере. Солас тут же отпустил мою руку и шагнул к нему. Несколько коротких слов — и лицо Соласа потемнело, стало серым, как пыль на дороге. Он бросил на меня взгляд, которого я раньше не знала: непонятный, тревожный. Что-то случилось. Что-то важное — это чувствовалось даже в том, как он молчал. Я не успела расспросить его: он ушёл слишком быстро. Остались лишь обрывки — Гиланнайн, дракон, море. Странные, пугающие слова. И взгляд — растерянный, почти обиженный, когда я попросила не звать Дешану.
Птица под крышей вновь запела, и её трель прозвучала насмешкой. А Тень, как всегда, играла в свои жестокие игры. Небо померкло, но свечи не загорались. Магия не слушалась — и мир снова стал чужим, враждебным.
Иногда мне казалось, что Тень слушает только его. И любит — только его, самой яркой, самой нежной любовью, такой, что простым смертным её не понять. И ревнует, чувствуя, что его сердце принадлежит не ей одной, что меня он любит больше. Я надеялась, что больше.
Из окна нашей комнаты видно Залы Воинской Славы. Внизу, среди каменных плит, собирались эльфы — древние, пробуждённые из утенеры. Они клялись служить Соласу без страха и сомнений. Их доспехи сияли в тусклом свете Тени, пока они спешили куда-то. А я должна остаться здесь. Сторожить город, которого нет.
Иногда я думала: кем они были раньше? Что чувствуют сейчас? Мне хотелось поговорить хоть с кем-то... Но Солас сказал, что они не понимают торгового языка. А мой эльфийский был ещё слишком неуклюжим, чтобы надеяться на большее, чем вежливый поклон в ответ.
Однажды я попыталась. Сказала пару фраз. Солас засмеялся — не зло, скорее сдержанно, с лёгкой насмешкой, как будто я напомнила ему о чём-то далёком.
— Эльфы используют пустые, заученные слова, чтобы сложить их в предложение, — сказал он. — А элвен создают слова из чувств.
Он не хотел меня обидеть. И не обидел. Но в груди всё равно кольнуло. Может, потому что я старалась. Может, потому что надеялась.
Он никогда не объяснял, что именно нужно делать. Только повторял: Тень сама подскажет направление.
Я знала, что не стоит обижаться. Он был прав. Всё, что я знала, — это обрывки, чужие фразы, звучащие натужно. Настоящий элвен живёт внутри, и нам ещё только предстоит понять, что значит быть настоящими. Но... всё равно кольнуло.
Я ждала. Слушала. Прислушивалась к себе, к воздуху, к шуму листьев за окном. Но ничего не происходило. Может, просто нужно больше времени.
Тогда за дверью послышался шорох. Здесь не должно было быть никого. Я затаила дыхание, сердце забилось чаще. Осторожно приоткрыла дверь — пусто. Только звенящая тишина, как в забытых залах, где давно не ступала нога.
Но на полу — следы. Прямо на белоснежной плитке — мягкие, почти неуловимые отпечатки лап. Маленькие, аккуратные, нарочно оставленные. Кошачьи.
Кто-то хотел, чтобы я их заметила. Может, Тень действительно показывает мне путь? Может, стоит идти?
Босиком я спешила за шорохом лёгких лапок. Где-то впереди, среди тусклого света и дрожащих теней, слышалось ласковое, обнадёживающее урчание. Оно манило, будто обещая тепло и ответ, которого я не находила среди каменных улиц и молчаливых стен.
Шаг за шагом — тропа за тропой, ступенька за ступенькой — и вот я оказалась у подножия холма. Из глубины пещеры, скрытой между камней, донёсся странный детский смех — дрожащий, сбивчивый, будто ребёнок смеялся от страха или тоски, не понимая, зачем.
Я оглянулась. За спиной — только безмолвные кроны деревьев и одинокая башня, еле различимая в сгустившейся тьме. Твердыня Гордости. Она казалась чужой, ненастоящей, как мираж в зыбкой тени.
Небо над головой с каждым мгновением тяжело опускалось, темнело, наливалось свинцовой тяжестью. Всё внутри кричало: не ходи туда. Но ноги сами вели меня вперёд, в темноту, словно кто-то незримый тянул за руку.
Под босыми ступнями холодел влажный камень. Смех становился громче, будто заполняя собой всё вокруг, и вибрация этого странного звука отзывалась в груди, в горле, в сердце. Дороги назад уже не было.
И вдруг, среди серых отсветов, я увидела её. Маленькая девочка-эльфийка стояла босиком на плитах. Волосы, запутавшиеся в тонких плечах, казались живыми, шевелились, словно в воде. Её лицо было размытым, зыбким, точно я смотрела на неё сквозь мутное стекло. Она улыбалась — но в этой улыбке сквозила такая печаль, что хотелось отвернуться, закрыть глаза.
Она что-то произнесла на чистом, певучем эльфийском. Я не поняла смысла, но само звучание слов согрело сердце, словно тронуло что-то забытое, хрупкое.
Девочка жестом поманила меня — и побежала вверх, туда, где в темноте дрожал крошечный огонёк.
Я последовала за ней, чувствуя, как дрожит воздух вокруг, как мир становится всё менее реальным.
И когда, наконец, мы выбрались на свет, дыхание застряло у меня в горле. Передо мной раскинулся Арлатан — но не тот Арлатан, о котором рассказывал Солас. Не сверкающий, не залитый золотым сиянием, не гордый. Нет. Это был обычный город: мощёные булыжником улицы, простые дома с крошечными окнами, узкие переулки, пахнущие мокрым камнем. Город рабов. Город тех, чьи имена не вспоминают. Вокруг стояла тишина, тяжёлая, как в заброшенном храме. В самом конце улицы одиноко возвышался пересохший фонтан, над которым плясали тени.
Девочка обернулась. Её глаза светились влажным сиянием, в котором смешались мольба и надежда.
— Fen'Harel emma'dirth! As'an ga'lin Dalan! — закричала она высоким голосом, и эхо понесло её слова по пустым улицам.
Она кинулась к фонтану — и я рванулась за ней, спотыкаясь о булыжники, чувствуя, как горячие камни обжигают босые ноги.
Женщина в простом сером платье лежала у фонтана, запрокинув голову к небу. Её дыхание было прерывистым, губы едва шевелились в беззвучной молитве. Кровь струилась по шее, впитывалась в ткань, оставляя алые пятна на сером.
Девочка упала рядом на колени, обхватила женщину руками, отчаянно прижимая маленькими ладошками рану, словно могла остановить ускользающую жизнь.
— Mamae! Halani! — всхлипывала она, теряя голос.
Я шагнула вперёд, но мир вздрогнул. Раздался резкий треск — звук тысячи разбивающихся стеклянных окон.
Я оглянулась. Из тёмных окон домов хлынули языки пламени. Они жадно пожирали стены, крыши, мостовые. Огонь рвался к небу, сжигая воздух, заполняя его горечью и криком.
Я стояла посреди улицы и не могла дышать. Запах гари, тяжёлый и едкий, заполнял лёгкие, словно тысячи раскалённых игл вонзались в грудь с каждым вдохом. Он был везде — въелся в волосы, в кожу, в глаза, и казалось, что даже кровь стала густой и вязкой от копоти. Земля под ногами была чёрной, обугленной, пересохшей не от времени, а от пламени, которое прошлось по ней безжалостной рукой, стерев всё живое. Пепел медленно падал с неба, кружась в воздухе грязными хлопьями, оседая на плечи и лицо, прилипая к коже липкой, противной тяжестью.
Тела лежали всюду. Их было слишком много. Они валялись, разбросанные по улицам, как вырванные страницы из книги, которую кто-то в ярости разорвал на части. Они не сгорели. Их не убил огонь. Их изрезали, изломали, сорвали с них одежду, искажённые лица застыли в ужасе, запечатлев последнюю муку. Земля вокруг была пропитана кровью так глубоко, что казалось — сама почва стонет под тяжестью этой смерти.
Я видела мужчину, который до последнего защищал свой дом — он упал навзничь у самого порога, сжимая в руках бесполезный меч. Рядом с ним — женщина, скрючившаяся над своим животом, тщетно прикрывая будущую жизнь, которая так и не увидела света. Их мольбы, когда-то сорванные с горла, теперь вязли в воздухе. Они не взывали к своим богам. Они взывали к Фен’Харелу.
Но ответа не было.
Тишина здесь больше не была тишиной. Она была чем-то живым — натянутой до предела кожей, вздрагивающей от каждого движения, готовой лопнуть от одного прикосновения ветра.
Я шла, будто во сне, ноги предательски скользили по выжженной земле. Один из домов стоял полуразрушенный, с обвалившейся стеной, обнаживший свои внутренности, словно рану: полусгоревшая люлька, тёмное пятно на стене, рядом тонкая рука, безжизненно выбившаяся из-под обломков. Казалось, в воздухе ещё стоял тонкий запах молока и золы, сладковатый, вызывающий тошноту.
Их стражи были здесь. Они стояли в золотых доспехах, заляпанных кровью, наблюдая за руинами. Безмолвные, с пустыми лицами. В их глазах не было ни жалости, ни злобы. Только равнодушие — страшнее любой ярости. Это они убили всех. Это их мечи, их руки превратили этот город в могильную яму.
— Dalan’an! — прорезал воздух крик, твёрдый и безжалостный, как удар по нервам. — Dalan’an!
Где-то вдалеке кто-то закричал — отчаянно, пронзительно, будто душу вырывали силой. Я вздрогнула. Повернулась и... увидела себя. В треснувшем, почерневшем оконном стекле стояло моё отражение: бледное, испачканное сажей лицо, глаза, полные слёз, и слабое, дрожащее тело, которое всё ещё пыталось дышать в этом кошмаре. Я плакала — и не могла остановить себя, пока чья-то рука не подняла клинок и не вонзила его мне прямо в сердце. Я не увидела лица убийцы. Только вспышку стали.
В ушах загудело. Голоса слились в один раздирающий вой — крики, стоны, детские плачи, слова молитв и проклятий. Они больше не различались. Они были повсюду, накатывали, давили, заполняли каждую трещину воздуха, заставляя его вибрировать. Земля под ногами дрожала, будто живая. Души погибших не ушли. Они остались здесь — разорванные, обезумевшие от боли, впившиеся в камни и пепел.
Я вцепилась в платье, грызя губы, чтобы не закричать. Рот пересох, язык прилип к нёбу. Воздух был тяжёлым, как мёд, но без сладости — он душил. Духи шептали, скрежетали, надрывались смехом в самых глухих углах сознания.
И вдруг... сквозь эту тьму раздался тонкий, чистый звук. Смех. Лёгкий, звенящий, как капли воды в пустом колодце.
Та самая девочка. Та, что вывела меня из подвала. Её смех становился тише, словно она убегала куда-то вперёд, манила за собой, приглашала вглубь этого ада. Или играла. Может быть, играла.
Я пошла вперёд, как заворожённая, за ускользающим звуком её смеха, будто за светлячком в чёрной бездне. Кажется, мои ноги больше не касались земли, или земля сама отступала под ногами. Всё вокруг начинало меняться. Стены домов, обугленные и разрушенные, дрожали краями, словно тени в огне. Воздух сгустился, сделался плотным, как холодное масло, и каждый шаг давался с трудом, как в кошмаре, где невозможно бежать.
На краю зрения что-то шевельнулось. Я остановилась.
Тени в руинах дрожали, сплетаясь в нечто живое. Неуловимые силуэты мелькали между обломками: скрюченные фигуры с вывернутыми руками, безликие лица, уставившиеся пустыми глазницами. Они не приближались. Пока. Они только наблюдали.
Я услышала, как за моей спиной что-то заскреблось. Плавно, медленно, почти лениво, как когти по камню. Я не обернулась. Я знала: если обернусь — увижу то, чего видеть нельзя. То, что навсегда прорежет сознание, как нож прорезает тонкую ткань.
Смех девочки вновь раздался впереди, но теперь он был не таким. В нём звучала странная нотка — не радости, а что-то похожее на... насмешку? Нет. Призыв? Может быть. А может — капризный шёпот, обманчивый и жестокий.
Пепел всё ещё падал с неба, только теперь его хлопья были странными: тонкими, почти прозрачными, как шелк паутины. Они цеплялись к коже, к волосам, к губам, заставляя дрожать от омерзения. Один хлопок осел на моей руке, и я вздрогнула — потому что он был тёплым. Как дыхание.
Я ускорила шаг. Тени шевельнулись быстрее.
И снова — движение сбоку. Едва уловимое, как взмах крыльев насекомого. Из пролома в стене кто-то вытянул тонкую руку, измученную, с обгоревшими пальцами, и почти коснулся моей одежды. Я рванулась в сторону, споткнулась и едва удержалась на ногах. Сердце колотилось так сильно, что каждый его удар отдавался эхом в висках. Шёпот становился громче. Он сливался в слова — рваные, прерывистые.
И сквозь этот хор, как тонкая серебристая нить, снова — её смех. Уже почти не различимый, словно она была далеко-далеко. Или... словно она была везде.
Я бежала. Я больше не могла идти. Я должна была догнать её — или уйти отсюда, прежде чем тени догонят меня.
Но с каждым шагом казалось, что улицы вытягиваются, становясь бесконечными. Дома корчились и стонали, словно живые. Земля под ногами дышала, набухала от крови, сочащейся из трещин.
Где-то впереди мелькнуло белое платьице. И я побежала быстрее.
Я видела её — тонкую фигурку в белом, едва различимую в серой пелене пепла. Девочка стояла на краю разрушенной площади, где дома смыкались мёртвыми зубцами, словно пасть чудовища. Она не двигалась. Только ветер трепал её платье, казавшееся слишком чистым для этого выжженного мира.
Я шагнула ближе, не чувствуя под собой земли. Сердце било в висках тугим барабанным боем. Девочка стояла спиной ко мне. Волосы её были светлыми, почти серебристыми, как у призрака. Она не оборачивалась.
Я сделала ещё один шаг. И вдруг пространство вокруг дрогнуло. Небо потемнело, словно кто-то вытянул из него последний свет. Звуки вокруг замерли, стали глухими, как под водой.
Девочка пошевелилась. Я увидела, как её плечи вздрагивают, будто от смеха... или от судорог. Медленно, очень медленно она начала поворачивать голову. Невозможно, как в затянутом кошмаре.
Я застыла. И когда она повернулась, я поняла, что совершила ошибку. У неё не было лица. Там, где должны были быть глаза, губы, нос — была гладкая серая поверхность, как у обожжённой куклы. И всё же я чувствовала на себе её взгляд. Он пронизывал меня, липкий, холодный, тяжёлый, как прикосновение мёртвой воды.
Пепел кружился вокруг неё, как живой. И она шагнула ко мне. Первый шаг был тихим, как шелест сухой травы. Второй — громче, тяжелей, будто в этом теле таилась невозможная сила. Земля под её ногами трескалась, из трещин сочилась чёрная, как деготь, жидкость.
Я не могла пошевелиться. Даже дыхание замерло где-то в горле. Только глаза — одни глаза, расширенные от ужаса, могли следить за её приближением. Она протянула ко мне руку — тонкую, обгоревшую, с длинными пальцами. И когда её пальцы почти коснулись моей кожи, я услышала шёпот прямо в голове:
"Ты должна остаться."
И я поняла: если позволю ей дотронуться — останусь здесь навсегда. Среди тлеющих руин. Среди шёпотов и стона земли. Стану частью их, без памяти, без имени.
Последним усилием я отпрянула назад, вслепую, спотыкаясь, ощущая, как ледяной страх рвёт грудь.
Мир вокруг снова начал рушиться — дома плавились, как воск, небо падало клочьями чёрного пепла, тени вытягивали руки, цепляясь за моё платье. Я бежала, не разбирая дороги, пока вокруг не осталась одна только тьма, хриплая, давящая, всепоглощающая. И сквозь неё всё ещё слышался тонкий, протяжный смех.
— Ты не должна быть здесь, — прозвучал голос, спокойный, как тихая вода перед бурей.
Я вздрогнула. Почувствовала лёгкое, почти нежное прикосновение к руке — призрачное, обманчивое. Сердце провалилось в пустоту, и прежде чем я успела отпрянуть, земля под ногами разошлась.
Падение было странным: без страха, без ощущения полёта. Лишь мягкий толчок — и я очутилась на земле, прохладной и влажной от росы. Над головой, заслоняя свет, переплетались высокие деревья, и сиреневый запах стоял в воздухе тяжёлой волной, такой густой, что казался почти осязаемым.
— Тебе не стоило сюда идти, — тихо сказал Солас. — Духи здесь балуются.
Он стоял ко мне спиной, боясь повернуться. Его силуэт сливался с деревьями, делая его почти частью этого зыбкого, призрачного леса.
— Балуются? — переспросила я, чувствуя, как горло сдавливает холод. — Всё казалось... слишком реальным.
Я судорожно сжала виски ладонями. Боль за глазами вспыхнула тонкими, жгучими иглами, словно кто-то пытался выцарапать из меня память.
— Ты права, — откликнулся Солас. Его голос был ровным, но под ним слышалась тяжесть, словно каждое слово вытягивало из него последние силы.
— Когда мы вошли в Арлатан победным маршем, — продолжал он, — не осталось никого... Никого, кроме нас и Эванурисов.
Воздух вокруг словно сгустился. Шорох листьев превратился в зловещий шёпот. Всё казалось неправильным, ненастоящим, как сон, в котором знаешь, что погибнешь.
— Эльгарнан тогда сказал, — голос Соласа стал ещё ниже, горше, — что эльфам больше не нужен Фен'Харел. Он заявил, что сам освободил их всех от рабства... убив каждого.
Слова впились в меня, словно осколки. Перед глазами заплясали темные пятна, и я опустилась в траву, не в силах больше держаться. Солас долго стоял в тишине, склонив голову, словно под тяжестью невидимого бремени. Только потом обернулся, подошёл ко мне — медленно, осторожно. Его руки коснулись моих плеч, стремясь удержать, не дать провалиться глубже.
— Мне плохо... — выдохнула я.
Мир вокруг дрожал, как отблеск пламени над прахом. Где-то далеко, за стеной деревьев, эхом отзывался забытый крик.
