Песнь Апофеоза

      Как и положено в последний месяц осени, дни становились короче, а в воздухе чувствовалась лёгкая прохлада, почти незаметная, но настойчивая. Ветер приносил с юга сухой аромат пыльных дорог и увядших трав, напоминая, что зима не за горами, даже если здесь, в Тевинтере, никто не видел настоящие морозы.       Это время года особенно любила леди Талрассиан. Может быть, чуть меньше, чем собственного сына, и чуть больше, чем своё коллекционное белое вино, названия которого могла выговорить только она, обязательно с акцентом и снисходительной улыбкой. Осень придавала её облику особую значительность, точно сама природа наряжала её в холодные оттенки и терпкое настроение.       Но для Элланы эта осень казалась чужой. Неправильной. Неестественной. В Ферелдене в это время, наверное, уже хрустел под ногами иней, а голые деревья гремели сухими ветвями под ледяными порывами ветра. Здесь же, в Тевинтере, вся смена сезонов свелась к одному — шелковое платье пришлось заменить на парчовое, с длинными рукавами. Вот и вся осень.       Они ждали Архонта на главной площади, неподалёку от дома Павусов. Всё было готово к празднику: разноцветные ленты колыхались от ветра, трубачи стояли неподвижно в рядах рабов в пёстрых одеждах. Между ними сновал городской шут, выбранный ночью — злой, худой, с глазами, как у крысы. Он отпускал колкие реплики, глядя в лицо мелким чиновникам, у которых едва хватало рабов, чтобы показать статус. Те лишь прятали глаза, бледнели, но молчали. Здесь не смеялись. Здесь терпели.       Сзади, среди слуг Павусов, топтались дети. Их яркие, слишком чистые наряды и тугие ошейники кричали о подчинённости. Услужливый Маркус тщетно пытался сдержать их, оттеснить, остановить, но дети всё равно пробрались к Эллане.       Тонкие ручки мелькали у её ног, цеплялись за подол. Позолоченные звёздочки, пришитые к ткани нарочно, отрывались одна за другой. Эллана знала, что так и будет — и потому выбрала именно это платье. Хотела оставить хоть что-то. Хоть крошечный знак.       Тонкие, еле слышные голоса шептали: — Забери нас…       Эллана отвела взгляд, хотела вырваться из удушающего напряжения, которое вилось над площадью. Но наткнулась на другой — прямой, колючий. Мать Дориана стояла неподалёку, неподвижная и надменная, как статуя, выточенная изо льда. В её глазах плескалась раздражённая досада: осень могла быть и любимой порой, но уж точно не на трезвую голову.       Она была особенно зла, когда утро начиналось не с бокала охлаждённого вина. А сегодня слишком важный день. И Дориан запретил.       Ему повезло. Сейчас он был далеко, возле Архонта, за стеной церемоний, за охраной, за протоколом. Он не слышал с утра язвительных замечаний, не чувствовал тяжести материнского разочарования, не видел, как она сорвала с Элланы любимые турмалиновые серьги, чтобы надеть на её голову арселе. Мать, как и прежде, раздражали острые эльфийские уши.       Эллана осталась одна. Посреди притихшей, затаившей дыхание толпы. Среди вежливых улыбок, в которых пряталась жестокость.       Толпа на площади начала волноваться, когда с дальнего края, сквозь марево утреннего солнца, показались фигуры в чёрном. Магистры шли неторопливо, неся на плечах не только тяжесть своих одежд, украшенных золотыми тевинтерскими узорами, но и груз власти, обычаев, многовекового величия. Они приближались к своим семьям, разделяя мир на тех, кто смотрит и тех, кто идёт.       Архонта среди них не было. Хотя церемония должна была начаться уже несколько часов назад, его отсутствие вызывало лишь раздражение. Но Эллану тревожило совсем другое. Среди магистров не было Дориана. И если он не появится в ближайшие минуты, ей придётся и дальше оставаться наедине с госпожой Талрассиан, с её холодными взглядами, безупречной осанкой и глухим презрением, едва прикрытым светской вежливостью. Терпение Элланы, и так натянутое до предела, готово было лопнуть.       Матушка запретила ей сесть на стул, который принёс Маркус, не позволила укрыться в тени оливкового дерева, и всё утро повторяла одно и то же — "не сутулься", "стой прямо", "не тереби платье". Остальные женщины, достойные, уважаемые, давно уже сидели в полутени и беседовали между собой, позволяя себе расслабиться. Но госпожа Талрассиан держала голову высоко и требовала того же от Элланы, как будто именно от её выправки зависело достоинство всей семьи.       Эллана сдержанно вздохнула, не желая показывать усталости, и тонкими пальцами принялась теребить золотой браслетик на запястье — изящную змейку, свернувшуюся в кольцо. Сердце у неё билось быстрее обычного. Волнение росло с каждой минутой. Каждый проходящий мимо магистр казался Эллане всё более угрожающим, каждый шаг отдавался в висках сухим эхом. Она вглядывалась в лица в толпе — роскошно одетые господа, высокомерные спутники, жадные до зрелища глаза. Но его среди них не было.       Она обвела взглядом ряды рабов, выстроившихся по краям площади в ожидании. И там его тоже не оказалось. Конечно. Что бы ему делать среди рабов?       Отчаяние подбиралось исподтишка, как полуденная жара. Оно поднималось по коже, пряталось под тканью воротника, оседало где-то в груди. Матушка стояла рядом, прямая, напряженная. Её взгляд был строгим, холодным, и в нём читалось нетерпение. Она не понимала, что происходит с Элланой, но осуждала это с привычной суровостью.       Эллане стало душно. Одежда липла к спине, солнце било в лицо. День клонился к полудню, а церемония всё не начиналась. Ни Дориана, ни Архонта не было видно. Толпа гудела в нетерпении, и в этом шуме нарастал страх. Что, если случилось нечто дурное? А если правда случилось, то, скорее всего, что-то ужасное. Так уж устроен Тевинтер.       Она глубоко выдохнула. Воздух показался тягучим и тяжёлым. Эллана бросила взгляд на мать, надеясь, что та остановит её, избавив от последствий. Но ничего не произошло. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Даже не зная, куда идти, она двинулась с места и просто пошла.       Где-то за спиной Маркус окликнул её, но слова не достигли сознания. Всё внимание было приковано к лестнице, ведущей вниз, туда, откуда ранее поднимались магистры. Толпа нехотя расступалась. Эллана почти не чувствовала ступеней под ногами. Сейчас её не остановил бы никто. Почти никто.       Кроме руки, которая резко, но без грубости, сжала её предплечье. — Куда это ты собралась?       Этот голос она узнала бы даже во сне. Эллана обернулась, и сердце пропустило удар. — Боги… Дориан.       С облегчением она бросилась к нему, позабыв обо всех приличиях. Обвила руками его шею, уткнулась щекой в скулу, прижалась так крепко, как только могла. — Ты испугал меня. Тебя так долго не было!       Отстранившись, она взглянула на него с упрёком. На его щеках появился румянец, а губы тронула довольная и немного лукавая улыбка. Чёрные одежды магистра подчёркивали стройную фигуру и прямую осанку. Волосы переливались золотом на солнце. А в его взгляде светилось живое тепло и озорство.       Он пробормотал что-то себе под нос, вытаскивая из нагрудного кармана аккуратный свёрток в шёлковом платке. Эллана развернула его сразу же, не в силах терпеть. Внутри оказались поджаренные орешки и сушёные ягоды журавины. От них исходил тёплый, сладковатый аромат. — Я подумал, ты, наверное, голодна, — тихо сказал он.       Его ладонь коснулась её спины, мягко и уверенно, приглашая вернуться назад, к матери и слугам. — Ты прав, — пробормотала она, перебирая орешки в ладони и выбирая самые румяные. — Но я бы всё-таки предпочла пообедать дома. Когда уже всё начнётся? — По правде сказать, — тихо произнёс Дориан, ведя Эллану сквозь гудящую толпу, — понятия не имею. Радонис сегодня не в духе. Всю ночь он скандалил, сперва с женой, потом с Великим Жрецом, после чего напился до невменяемости и очнулся только под утро. Восстановился он, разумеется, не полностью, зато с первыми лучами солнца мы имели удовольствие слушать его утренние вопли. — Что-то серьёзное произошло? — с тревогой спросила Эллана. Она замедлила шаг, но Дориан мягко, почти незаметным усилием повёл её дальше, не позволяя остановиться. Он не ответил, лишь слегка пожал плечами, показывая, что не знает. Эллана уловила в его взгляде неискренность, и тревога усилилась.       С каждым шагом шум вокруг становился плотнее. Воздух был наполнен ароматами жареных пряностей, сладких фруктов и вина, которое разливали на каждом углу. Пестрые ленты и цветы кружились в воздухе, их подбрасывали дети, а музыка от флейт и барабанов то захватывала, то тонула в смехе и криках торговцев.       Они подошли к матушке, и Дориан нарочно стал ближе к Маркусу, чем к ней. Сухое лицо леди Талрассиан вытянулось, губы сомкнулись в тонкую линию, а глаза приобрели острый блеск хищной птицы, заметившей добычу. Дориан уловил эту перемену и был явно доволен собой. Уголки его губ изогнулись в ухмылке, и он обернулся к Эллане, желая разделить с ней маленькую радость. — Что за башмак у тебя на голове? — спросил он, глядя на неё так, будто видел впервые.       Эллана неловко коснулась своего головного убора. Никакого сходства с башмаком там и быть не могло. Каркас из плетёного китового уса, дорогая ткань с названием, которое она не смогла запомнить, драгоценные камни и бархат, прикреплённый редкими жемчужинами. Вряд ли в мире существовали башмаки столь изящные и прекрасные.       Ответить она не успела: голос матушки растворился в общем гуле, стража пыталась унять шум толпы, а Эллана заметила, как по площади двинулись жрецы в черных одеяниях. — Уже начинается? — спросила она, дёрнув Дориана за рукав, прерывая его обмен колкостями с матерью. — Ещё нет, — коротко ответил он. Внутри Элланы кольнуло разочарование: ожидание казалось бесконечным, а воздух, пропитанный вином, специями и потом, уже кружил голову. — Хочешь, постоим здесь минут десять для вида, а потом ускользнём домой? — А как же церемония? — спросила она. Леди Талрассиан напряглась ещё сильнее, и казалось, каждое слово било по её терпению, как плеть.       Он не ответил сразу, и это молчание показалось длиннее, чем стоило. Его взгляд скользнул поверх голов, в даль, где лучики солнца дрожали в потоках горячего воздуха, а губы сжались в тонкую линию. В этой тишине было что-то уязвимое, хрупкое, почти запретное. И вдруг он резко повернулся к ней. — Ты… любишь танцевать?       Эллана нахмурилась. Вопрос прозвучал так странно, так неожиданно среди всей этой какофонии смеха и музыки, что она не сразу поняла, о чём речь. — Что? — переспросила она, сбитая с толку. — Я подумал… — он запнулся, и в этот миг Эллана увидела в нём не магистра с гордым подбородком, а мальчишку, которому трудно признаться в простом. — Ты ведь любишь музыку. Это заметно. Но я вдруг понял, что ни разу не видел, чтобы ты просто… танцевала. Кроме того раза во дворце Архонта.       Он говорил торопливо, спотыкаясь на словах, пытаясь перегнать собственную неловкость. Голос его дрожал, стал выше обычного, и в нём чувствовалась почти отчаянная потребность быть услышанным. — Может, тебе нравятся медленные танцы? Или ты их терпеть не можешь? Я не знаю… — он развёл руками, будто сдавался. — Но почему-то мне это показалось важным.       Толпа вокруг продолжала гудеть, музыка становилась всё громче, но Эллана уже едва её слышала. Всё внимание было на нём. Его слова сбивались, а мысли цеплялись друг за друга, и чтобы остановить этот поток, она просто взяла его за руку. Её пальцы переплелись с его, и тёплое прикосновение оказалось важнее любых слов. — Я люблю танцевать, — сказала она мягко, но с уверенностью. В её улыбке чувствовалась простота и спокойная правда. — Как и все долийцы.       На его лице отразилось облегчение, словно камень с плеч. Улыбка вернулась, тёплая и немного неуверенная. — Голышом под луной? — попытался пошутить он, и привычное озорство прозвучало в голосе, словно он возвращал себе привычную маску. Она слегка толкнула его плечом, и Дориан смущённо пожал своими, признавая, что шутка вышла дерзкой.       Эллана засмеялась. Её смех прозвенел так легко, что даже музыка на миг показалась тише. Улыбка не сходила с её лица, даже когда за его спиной, словно призрак, проскользнула леди Талрассиан. Эллана мгновенно выпрямилась, будто холодная сталь коснулась её позвоночника. Дориан заметил это движение, но не сказал ни слова. — Вечером здесь будут танцы, — произнёс он тише, почти шёпотом, словно боялся, что шум площади проглотит его слова. Его ладонь легла поверх её руки, и большой палец едва заметно скользнул по запястью. — Если ты захочешь, мы могли бы пойти. — Ты приглашаешь меня на свидание? — спросила она. На губах её заиграла улыбка, а на щеках вспыхнул румянец — лёгкий, розовый, как рассвет над Священными равнинами.       Дориан улыбнулся, у уголков его глаз легли тонкие морщинки, а на щеке появилась еле заметная ямочка.       Их прервал крик глашатая, требующий тишины и толпа послушалась. Эллана обернулась на звук и заметила на помосте у входа в храм мужчину в ярких одеждах. Его голос, настойчивый и звучный, перекрывал гул толпы. Внизу, на площади, стража торопливо оттесняла рабов и простолюдинов, освобождая пространство. Воинов было слишком много, и в какой-то момент Эллане показалось, что их даже больше, чем собравшихся гостей. — Ну вот, всё как ты хотела, — Дориан наклонился, заглядывая ей прямо в глаза. — Кажется, кто-то следит за тобой и исполняет все прихоти. — Он легонько щёлкнул её по носу и засмеялся.       Эллана улыбнулась, но её улыбка вышла неуверенной. Начало церемонии застало её врасплох, и дело было не только в задержке. Что-то невидимое давило, и предчувствие тяжёлой развязки ложилось тенью на этот солнечный день. Дориан развернул её лицом к храму, его рука легла на талию. В движениях сквозила осторожность, которую он прикрывал нарочитой беззаботностью. Рядом с ними остановилась леди Талрассиан, и её внимательный взгляд тоже был прикован к происходящему.       Когда площадь очистилась и остались лишь знать и чиновники, тяжёлые створки храма медленно распахнулись. На пороге появился Архонт. Узнать его удалось только по великолепным одеждам, украшенным золотом и камнями. Его змеиное, гордое и суровое лицо, выглядело осунувшимся, под глазами пролегли тёмные круги, а сутулые плечи делали его меньше, чем он был. Эллана не могла поверить, что это следствие одной ночи пьянства. В его облике исчезла величественность, и теперь он походил скорее на старика, чем на владыку. Она бросила взгляд на Дориана, но тот сохранял спокойствие. Только напряжённые линии на скулах выдавали, что что-то не так. — Что? — шёпотом спросил он, уловив её взгляд. — Что с ним? — ответила Эллана. — С кем? — С Архонтом! — её голос прозвучал чуть громче, чем следовало. Дориан шикнул, его пальцы крепче сжали её талию, и он снова повернулся к храму. Эллана проследила за его взглядом.       За Архонтом двигались рабы, согнувшиеся под тяжестью своего груза. Когда они аккуратно положили его на помост, сердце Элланы сжалось. Она узнала этот предмет. Даже искажённый тьмой, он оставался элувианом. Зеркало не сверкало, как обычно, а наоборот, поглощало свет. Сквозь густую, вязкую муть внутри мерцали красные блики. Из глубины доносился приглушённый шёпот, переходящий в скрежет, и каждый звук отзывался холодком в костях. Толпа замерла, не решалась дышать. Воздух вокруг стал тяжелее и прохладнее, будто площадь опустилась под землю. Архонт опустил взгляд и не осмелился взглянуть на собравшихся. Эллана снова посмотрела на Дориана, но его лицо побледнело, и вытянутое выражение ясно давало понять, что ответов у него нет.       Радонис стоял неподвижно, застыв. Его руки были сложены за спиной, взгляд упёрся в носки сапог, где он искал опору. И когда он заговорил, голос прозвучал хрипло и надломлено, еле слышно, словно он сам сомневался в собственных словах. — Тевинтер — великая и несгибаемая держава, не сломившаяся под тяжестью лет... — голос Архонта звучал глухо, он выдавливал из себя каждое слово. — Колыбель человечества... — он осёкся, словно забыл продолжение, и только потом, переводя взгляд к небу, произнёс: — Жизнь государства тяжела и непредсказуема. Иногда только сильные решения ведут к благополучию. — О чём это он? — тихо спросила Эллана. — Что происходит, Дориан? — Я не знаю, — в глазах Дориана мелькнул испуг, редкий и потому особенно заметный. — Ты ничего странного в нём не заметил? — возмущение Элланы уже перерастало в злость. — Ни на что он не намекал? — Нет, — ответ его был сдавленным. — Его не было видно последнее время. — И это никого не насторожило? — Эллана не могла поверить. — Нет... — Дориан качнул головой. — У него недавно родился ребёнок. Он уезжал на озеро Альвиано. Он всегда так делает.       Элувиан задрожал, от него пошёл мерзкий красноватый свет. Вязкая тьма внутри зашевелилась, и к раме протянулась бледная рука. За ней показалась голова, потом вся фигура — высокая эльфийка, величественная и нереальная, сотканная из самой Тени. Она была невыносимо прекрасна. Белые, как свежий снег, волосы струились по плечам, золотая маска скрывала черты лица, но именно это делало её красоту опасной и пугающей. Её совершенство нельзя было оспорить, но оно давило, как хищник давит на добычу одним только взглядом. Светлые глаза скользнули по толпе, и уголки губ искривились в гримасе отвращения, в которой красота оборачивалась жестокостью. — Тевинтер станет великим вновь, — произнёс Архонт. Его голос предательски дрогнул, и стало ясно, что в этих словах нет ни гордости, ни надежды, только отчаянная попытка убедить себя и остальных. — С нами Дракон Ночи, Дракон Таинств и их владыки...       Эльфийка улыбнулась, и эта улыбка была жестокой, коварной. — Это Гилланайн, — прошептала Эллана, чувствуя, как холод встаёт в горле. — Тихо, — едва слышно ответил Дориан.       Где-то далеко раздался драконий рык, глубокий и чудовищный. — Тевинтер страдал от нехватки рабов, — продолжал Радонис, и голос его ломался, срывался на хрип. — Теперь боги даруют их нам. Не простых рабов, а наших злейших врагов...       Его руки дрожали, он пытался сложить их за спиной, чтобы скрыть слабость, но пальцы не слушались. Казалось, каждое слово даётся ему с мучением, и он уверен, что стоит не на трибуне, а на краю пропасти.       Толпа притихла. Люди не кричали, не аплодировали, даже не шептались. Сотни глаз смотрели на Архонта и на женщину у элувиана. Никто не понимал до конца, что происходит, но каждый ощущал неладное. В воздухе повисла напряжённость, которая обычно предшествует грозе, только эта гроза исходила не от неба, а от их правителя.       Архонт видел это. Его губы дрожали, дыхание сбивалось. Он пытался держать осанку, но плечи медленно опускались под тяжестью собственного выбора. — Тевинтер... станет великим вновь, — повторил он, и голос его прозвучал, как пустой гул в глубоком колодце. Никто не ответил, никто не поддержал. Даже самые преданные приближённые молчали, уткнувшись глазами в землю.       И в этой мёртвой тишине голос эльфийки, холодный и ясный, прозвучал особенно страшно: — Великое всегда строится на крови.       Толпа вздрогнула и отчаяние Архонта стало уже обнажённым.       Всё происходящее тянулось мучительно долго, как густая смола, сползающая по коре дерева. Элувиан пульсировал мрачным, глухо ворчащим светом, становясь всё ярче, и сквозь его тёмную пелену один за другим начали выпадать кунари. Побеждённые и униженные, они оседали на каменный пол, их серые и окровавленные лица искажались от боли, а следом на них тяжело обрушивались другие пленники, выползающие из зеркала, как безжизненные куклы. Их руки были скованы, и при падении они не могли найти опору, лишь глухо ударялись о землю, сбив дыхание и теряя последние остатки сил.       Стража Архонта не успевала уводить новых пленников, и площадь постепенно заполнялась кунари, которые стонали, кашляли, шевелились, но не могли встать. Среди них были и косситы, и люди.       Вдруг, в этом хаосе, Эллана заметила знакомый оттенок светлых волос. Всё внутри похолодело, словно сердце окунули в ледяную воду, а к горлу подступила предательская, душащая паника. Рук рухнула прямо на Стэна с окровавленной губой и глухо застонала, а следом из элувиана вывалилась Тааш. Эллана не выдержала и шагнула вперёд, не понимая, зачем, ведь она не могла бы им помочь, но ноги сами двинулись с места.       Дориан перехватил её, едва заметно сжав пальцы на её запястье. — Стой смирно, — прошептал он, и голос его дрожал. — Не привлекай внимания… и проследи, чтобы твой башмак не свалился с головы.       Эллана непонимающе взглянула на него. — Я не вижу эльфов среди пленников, — прошептал он ещё тише. — А среди кунари их всегда много. Как думаешь… что с ними сделали?       Она резко отвернулась, не желая слушать. Чувство беспомощности всегда вызывало в ней злость. Дориан был прав, но она не хотела об этом думать. Мысли метались, как раненые птицы, оставляя за собой резкую боль, и всё внутри сжималось до тошноты. Она попыталась сосредоточиться на чём угодно, но взгляд невольно скользнул к Гиланнайн.       Богиня стояла рядом с элувианом, сияющая в лучах северного солнца, светлые глаза ярко сверкнули на фоне золотой маски, словно лезвия, и по коже Элланы пробежал холодок. На губах богини играла довольная, почти детская улыбка, и от этого становилось только хуже, за этим скрывалось что-то чудовищное. Эллана поспешно отвела взгляд, сердце колотилось так громко, что она была уверена, этот испуганный стук слышит вся площадь.       Толпа застыла, как застывает воск выгоревшей свечи. Люди не понимали, как реагировать, чего ждать, как осмыслить происходящее. Эллана искала глазами других магистров, надеясь по их лицам понять, знали ли они об этом. Она смотрела то в одну сторону, то в другую, взгляд метался в поисках ответов, пока не зацепился за фигуру стражника на дальнем помосте.       Ничего примечательного: обычная форма, смуглая кожа, как у многих тевинтерцев, из-под шлема выбивались тёмные кудрявые пряди. Но знакомая горделивая осанка казалась чужой среди прочих. Эллана вгляделась пристальнее.       Стражник переложил копьё в другую руку, смахнул пот тонкими, почти изящными пальцами. В этот миг другие стражи избивали взбесившегося кунари у подножия лестницы, и толпа отвлеклась на крики. Только Эллана видела, как он чуть повернул голову.       Знакомые глаза встретились с её. Взгляд полный укоризны и лёгкой насмешки. Уголок губ изогнулся в тени улыбки, и Солас медленно приложил палец к губам, прося, чтобы его присутствие осталось тайной.       У неё перехватило дыхание, сердце пропустило удар и пальцы похолодели, словно из них вытекла вся кровь.       Эллана скользнула взглядом на Дориана, надеялась выцепить в его лице хоть крупицу спокойствия. Он, казалось, и не дышал. Взгляд его был прикован к осквернённому элувиану, а пальцы крепче сжали её запястье, прося хотя бы внешне удержаться от паники. Лицо его оставалось неподвижным, но в поджатых губах дрожала тревога, выдавая всё то, что он не позволял себе сказать. Эллана не пыталась больше заговорить. Она тоже не могла оторвать глаз от происходящего, стараясь уловить каждое движение, каждую тень, дабы убедиться, что это не мираж.       Солнце опускалось медленно, как будто оно тоже не хотело быть свидетелем этой сцены. Площадь утонула в тишине, и даже лёгкий вечерний ветер, всегда гулявший меж фонтанов, теперь исчез. Архонт не сказал ни слова. Лишь глашатай с ледяной отрешённостью объявил, что праздник окончен.       Где-то за городскими стенами, в глубине вечерних сумерек, прорезался низкий драконий рёв. Тень его крыльев скользнула над мостовой, и в тот миг Гиланнайн растворилась в мерцающем свете элувиана. Лусакан, тяжело опускаясь, занял место на парящем в небе магистериуме. Этот жест казался не просто демонстрацией силы, этот жест ставил жирную точку на свершившемся. Всё стало ясно без слов: Тевинтер больше не принадлежит тевинтерцам.       Даже мать Дориана, всегда сдержанная и безупречная, побледнела и отвела глаза. Несколько магистров пытались сохранять видимость достоинства, но их руки едва заметно дрожали. Те, кто осмелился улыбаться, выглядели, как безумцы. Лишь Великий Жрец сиял блаженной радостью, наверняка, всё происходящее было для него давно ожидаемым откровением.       Архонт развернулся и пошёл к Храму. Он шёл быстро, почти торопливо, не глядя по сторонам, желая поскорее скрыться от взглядов. Его походка не говорила о триумфе. В ней чувствовалась усталость, почти отчаяние, словно он и сам оказался пленником собственных решений и теперь искал хоть какое-то укрытие. Толпа провожала его взглядами, но никто не произнёс ни звука. Соласа нигде не было видно, и размышлять о цели его появления уже не хотелось. Молчание тянулось над площадью, густое и вязкое, как саван.       Стража Архонта выстроилась вдоль улиц и взялась провожать магистров и чиновников по домам, не как почётный эскорт, а как надзиратели. Это было не сопровождение, а наблюдение, чтобы никто не осмелился нарушить установленный порядок. Эти стражники должны были предотвратить малейшие волнения и проследить, чтобы всё шло по болезненному замыслу Архонта. Эллана шагала рядом с остальными, чувствуя, как тревога и усталость становятся тяжелее с каждым шагом.       Последние лучи солнца таяли на брусчатке тонкими струйками света, не принося ни тепла, ни надежды. Улицы, ещё утром залитые смехом и песнями, теперь казались чужими, мёртвыми. День, наполненный страхом и растерянностью, угасал, оставляя после себя вязкую тишину. Никто не произносил ни слова, все понимали, в них больше не было нужды, всё уже и так было ясно.