Песнь Апофеоза

      Тевинтер давно стал одной большой проблемой, черной пропастью, из которой не было выхода. Это было место, где даже самые бессмысленные и закостенелые традиции оказывались сильнее здравого смысла. Никто не осмеливался нарушить установленный веками порядок, даже когда риски возросли до невиданных высот.       Дориан всегда видел глубже, чем остальные. По крайней мере, Эллана искренне верила в это. Когда из Тевинтера ушли эльфы и рабов стало катастрофически мало, чтобы поддерживать привычный образ жизни, магистры не сделали ничего. Для них труд оставался позором, а рабство естественным порядком. Они были убеждены, что трудности временные. Но нет ничего более постоянного, чем временное. Закрывшись в своих дворцах, они бесконечно обвиняли неблагодарных рабов и, к удивлению Элланы, всерьёз ожидали, что те вернутся к своим «добрым» хозяевам, которые мучили их всю жизнь.       Магистры никогда не видели, как пашут поля, добывают руду, ткут парчу и шелк. Они даже не знали, откуда берётся еда на их столах. Поэтому для них стало неожиданностью, что, когда рабочих рук не хватило, привычные изобилие и сытая жизнь исчезли. Но даже тогда никто не отказался от прежних убеждений. Такова была традиция Тевинтера.       Дориан же, как любили говорить другие, «насмотрелся варварских глупостей» и имел смелость предложить немыслимое: нанимать слуг и рабочих, платить им деньги, организовывать ремесленные цехи. Его высмеивали долго. Даже спустя три года некоторые магистры вспоминали это на заседаниях магистериума, превратив историю в анекдот. Дориану же никогда не было смешно.       Он давно заключил политический союз с Мэйварис Тилани. Их идеи были прекрасны, но из-за импульсивности и поспешности их действия порой напоминали игры детей в песочнице. В отличие от них, архонт всегда был осторожен. Он всё понимал и ясно видел, что происходит, но действовать не решался: разъярённые магистры могли в один день сбросить его с небес на землю, в буквальном смысле. Немногие выжили бы после падения из парящего дворца на крыши особняков квартала Матриналис.       Поэтому архонт тщательно подбирал слова, следил за каждым выражением и никогда не говорил с магистрами наедине: всегда должен был быть свидетель, чтобы не допустить двусмысленности. Дориан слушать не привык, а более радикальная Мэйварис тем более. Эллана же умела. Когда архонт сетовал на плохое здоровье некоторых магистров, она перевела это как совет сблизиться с их детьми, которым вскоре предстояло занять место родителей в магистериуме.       Архонт посмеялся, сказав, что идеи Дориана безопасны, пока никто за стенами Магистериума о них не знает, а уже через несколько дней подпольно были напечатаны четыре тысячи агитационных листовок. Вскоре, когда Радонис на одном из праздников произнёс тост, призывая магистров стать примером для народа, Дориан сделал свой ход: он купил несколько садов близ Минератоса, плодородные земли, кузню, пекарню на окраине города и даже таверну в центре. Там он начал платить людям за работу. Это дало плоды: труд приносил стабильность и качество, деньги текли непрерывным потоком, а слухи о переменах быстро разошлись среди простого люда.       Их с Мэйварис партия Люцернов росла, становилась весомее и решительнее. Не всё шло гладко, так не бывает в Тевинтере, но перемены ощущались. Архонт тоже начал это замечать. Инициативы консерваторов всё чаще отклонялись, терялись или становились предметом насмешек. Дориан вновь появился на приёмах у Архонта и других магистров, постепенно выходя из изоляции. Он говорил свободно, а значит громко, в нём появилась уверенность и даже дерзость. Насмешки смолкли, замечания прекратились, и теперь его слушали, с ним считались. И теперь, как только он встал на ноги по-настоящему твёрдо, всё рухнуло.       Эллана никогда не погружалась в интриги тевинтерской политики. Не то чтобы ей было совсем неинтересно, просто это была чужая стихия, в которой она не умела держаться на плаву. Тевинтер казался ей слишком сложным и запутанным, а она не разбиралась ни в людях, ни в традициях. Но наблюдая за Дорианом, она ясно понимала, какое это имело для него значение, и не могла представить, что он чувствует сейчас, когда почва ушла у него из-под ног. Оскорбление или предательство уже не имело значения. Всё, чего он добивался, оказалось перечёркнуто.       Теперь, оказавшись среди незнакомцев, которых Дориан назвал своими соратниками, Эллана чувствовала полное непонимание. Он представил их друг другу наспех, желая поскорее отделаться от формальностей, и, бросив фразу о том, что им всем приятно познакомиться, сразу же углубился в беседу, даже не дав Эллане возможности произнести хоть слово. Друзья Дориана, как она поняла, из Драконов Тени, не удостоили её вниманием. Сам факт, что она была здесь, казался невероятной случайностью. Если бы не решила заглянуть к Дориану и не застала его у открытого прохода в подземелья за книжными полками, он вряд ли бы взял её с собой. Как он сам заметил безо всякого стеснения, в противном случае она наверняка отправилась бы его искать, а ему не нужна была лишняя суета.       Эллана быстро уловила, что компания собралась не простая. Это чувствовалось в том, как они говорили, как держались, как реагировали на слова друг друга. Некоторые лица показались ей знакомыми. Тарквин, если она не ошиблась, был сыном одного из военных сановников. Гектор Валлиус приходился кузеном Мастеру над рабами в Магистериуме. Конечно же, здесь была и Мэйварис, без которой трудно было представить любое собрание. Чуть в стороне стоял парень с платком на лице, вертя в руках складной нож. Его личность угадывалась даже под прикрытием. Эллана всего однажды видела его на воскресной службе в Церкви, но хорошо запомнила, как матушка указала на мужчину и сказала, что он протеже Черного жреца. Интересно, знал ли сам жрец, в какой компании оказался его подопечный.       Попытки Элланы вникнуть в разговоры давались с трудом. Поток имён магистров, предположений и домыслов о том, кто из них примкнет к Драконам, был неистощим. Встречались и предложения, но чаще они казались либо безумными, либо слишком безумными, а порой и вовсе балансировали на грани между отчаянием и самоубийством.       Она сжала холодными пальцами протеза переносицу, пытаясь унять головную боль, но внимание привлёк глубокий и звонкий голос Мэйварис. — Решено, — произнесла блондинка, гордо подняв подбородок. — На следующем заседании, если оно состоится, как обещает Ашур, мы убьем Архонта.       Эллана резко опустила руку и посмотрела на парня у колонны. Тот перестал играть ножом и слегка развернулся к столу. Она моргнула, перевела взгляд на Дориана, но он был слишком увлечён словами Мэйварис. Остальные тоже молчали, и никто не возразил.       Радонис действительно не отличался добродетелью, но убийство казалось крайней мерой. Эллана сжала кулак у губ и нарочно кашлянула, надеясь привлечь внимание, однако её не заметили. Она готовилась повторить попытку, но всё переменилось, когда услышала, что исполнителем замысла должен стать Дориан.       Она выдавила из себя тихое извинение, достаточно громкое, чтобы обратить на себя внимание. Дориан посмотрел на неё с явным осуждением и раздражением, это ощущение было резко неприятно. Судя по всему, единственной причиной, по которой ей позволили заговорить, было хорошее воспитание присутствующих. — Вам не кажется, что это самоубийство? — продолжила она, уже прочитав в взгляде Дориана тот самый немой упрёк. Её здесь никто не спрашивал, и говорить казалось лишним, но молчать было труднее.       Мэйварис подняла на неё глаза, холодные и бездонные, они смотрели на Эллану с таким снисхождением, что кровь ударила в лицо. Красные, словно кровь, губы расплылись в притворной улыбке. В груди у Элланы что-то вспыхнуло. Уроки Жозефины по женской наблюдательности не прошли даром, и она сразу поняла, что на неё смотрят, как на умалишенную. Эта мысль разозлила её до дрожи: лицо вытянулось, взгляд потемнел, и ей потребовались немалые усилия, чтобы сдержаться и не ответить. — Эллана, — строго позвал её Дориан, и она медленно повернула голову. — Дориан? — через силу улыбнулась она, но улыбка получилась скорее усмешкой. — Мы обсудим это дома, — сказал он с нажимом, закрывая тему. — Нет, — её голос не терпел возражений. — Мы обсудим это сейчас.       Она не замечала, насколько громко заговорила, но её слова были достаточно громкими, чтобы заглушить звук приближения двух гномов.       За спиной раздался знакомый голос, лёгкий и насмешливый: — Ничто так не заставляет скучать по родному Киркволлу, как толпы гигантских пауков в подземельях. Простите за опоздание.       Эллана обернулась и увидела Варрика. В другой ситуации она бы облегчённо вздохнула и бросилась к нему в объятия, но сейчас стояла с сомкнутыми губами, скрестив руки на груди и смотря на него с высоты. Улыбка гнома тут же исчезла, он заметил её напряжение. — Что случилось, дорогуша? — поинтересовался он мягко. — Они собрались убить Архонта, — проговорила Эллана сквозь зубы.       Хардинг, стоявшая рядом с Варриком, подала голос: — Зачем? — Действительно, зачем? — обратился Варрик к Мэйварис, ожидая внятного объяснения.       Дориан не удержался. — Как это «зачем»? — с оттенком издёвки бросил он. — Он предал нас! — он сжал руку в кулак и выставил её вперёд, как доказательство своей ярости. — Поставил свои интересы выше будущего народа! — Это понятно, Дориан, — попытался вставить слово Варрик, но Эллана жестом остановила его. Губы сжались, шея горела от напряжения, она чувствовала, что готова взорваться. — Хорошо, — сказала она медленно, стараясь говорить ровно. — Ты убьёшь Архонта. И что дальше? — Дориан молчал, но его молчание говорило больше, чем слова. — Ты правда рассчитываешь, что Гиланнайн на том же заседании встанет и, покраснев от смущения, уступит тебе место, а затем отлетит восвояси с извинениями?       Мэйварис встала и заговорила спокойно, но в её низком голосе всё же слышалась хладнокровность, придававшая словам вес. — Его смерть даст нам возможность взять власть в свои руки, — заявила она ровно и без спешки. — Каким образом? — не выдержал Варрик, и в комнате на минуту повисло напряжение. — Мы будем действовать по ситуации, — отрезала Мэйварис, и в её уверенности было что‑то убедительное, что заставляло слушать даже тех, кто не соглашался. Дориан кивнул, демонстрируя своё расположение к этой мысли.       Эллана усмехнулась. — Я расскажу, как это будет, — сказала она и повернулась к Дориану. — Его прикончат в первую же секунду после убийства Радониса. А ещё через мгновения от Магистериума до Каринуса выстроится очередь желающих занять его место и служить Гиланнайн верой и правдой, даже те, кого вы сейчас считаете союзниками. Это не победа, а просто перестановка фигур.       Она вздохнула, говорить спокойно уже было труднее. — Все ваши союзники из Магистериума будут верны, пока Архонт жив, — продолжила Эллана ровно. — Они рассчитывают, что вашими руками прокладывают путь к его месту. Как только вы его убьёте, этот путь расчистят, и вы им больше не понадобитесь.       Комната погрузилась в гнетущую тишину, единственным звуком были щелчки ножика Ашура. Пока Эллана пыталась уложить свои мысли в слова, тот оттолкнулся от колонны и сделал шаг вперёд. — Это всё эмоции, — ровно произнёс он, и в голосе прозвучал твёрдый металл. — Но инквизитор права. — Он посмотрел прямо на Эллану. За платком нельзя было прочесть выражение, но в глазах мелькнула усмешка. — Наша цель не Архонт. Наша цель — богиня и её дракон. — Есть одна малюсенькая проблема, — прищурился Дориан, и в его голосе слышалась едкая насмешка. — Боги бессмертны, — добавил он громче, словно хотел этим окончательно похоронить любую надежду на простое решение.       Ашур даже не дернулся, лениво щёлкая ножиком, как будто разговор совсем не касался его. — Всё можно убить, — спокойно ответил он и снова посмотрел на Эллану, приглашая её подключиться к размышлению. Она лишь пожала плечами, ведь у неё не было готового ответа. — А если связаться с Соласом? — осторожно предложила Хардинг, обращаясь к Эллане.       Дориан лишь фыркнул в ответ, но первой слово взяла Мэйварис. — Исключено. Он один из них, непредсказуем, хитрец и обманщик, такой союзник ненадёжен.       Эллана на мгновение растерялась. Откуда у Мэйварис такие подробности? Мысль о том, что Дориан мог доверять этой женщине чужие секреты, пронзила её неприятным уколом. Она глубоко вздохнула и посмотрела на Павуса, пытаясь понять, хватит ли у неё смелости сказать всё, что вертелось на языке. — Всё не так, — сказала она ровным голосом, и в нём дрогнула лишь крошечная нота. Она поймала колючий взгляд Дориана. — Да, он может быть ненадёжен тысячу раз, но желание убить Эльгарнана и Гиланнайн в нём сильнее, чем у всех нас вместе. Только связаться с ним мы не можем. — Может, через элувиан? — осторожно предположила Хардинг. — Чтобы использовать элувиан, нужно сперва найти его, — отрезала Эллана. — А нас заперли в дворцах и окружили стражей. — На нашем корабле есть несколько элувианов, — глаза Нитки загорелись. — Нужно найти способ освободить Рук, — перебил Варрик, до этого погружённый в раздумья. — Он же посещает её сны. — Он посмотрел на Эллану. — Но только с позволения, — почему-то решил добавить он. — Это Смеюн настаивал на том, чтобы мы поговорили сперва с Архонтом, потому что конфликт с кунари сыграет на руку богам... Но в последний момент Рук передумала, решила поговорить напрямую с кунари, тем более мать Тааш занимает там высокий пост, а их действующий Аришок мой давний знакомый и шансов договориться было больше.       Эллана почувствовала, как от слов Варрика по спине пробежал холод, это вызывало смешанное чувство беспокойства и чего-то ещё, едва уловимого. Солас давно не приходил к ней во сне, не пытался переманить на свою сторону, не пытался убедить в своей правоте. С одной стороны, это казалось облегчением, но слишком бесполезным. Возможно, поэтому она ощущала себя одинокой, ненужной, а сейчас ещё и лишней. Из всех, кто был ей близок, остался только Дориан. Она взглянула на него и решила, что поспешила с выводами. Наверное, она его совсем не понимала. — Хорошо, — прошипел Ашур, но Мэйварис была явно не согласна, судя по выражению её лица. — Это всё очень плохо закончится, — подытожил Дориан. — Больше вариантов нет, — ответил Ашур и вдруг повернул голову к Павусу. — Есть, — тут же запротестовал он. — Вам пора, — перебил его Ашур. — Ты сам говорил, что вы спешите. Я позову всех, как только мы придумаем способ вызволить эту вашу Рук.       Все заговорили наперебой, прощаясь с Дорианом, пока Эллана стояла в стороне. — Инквизиторство, — пролепетала разведчица, дёрнув её за длинный рукав мантии. — Мы рады, что с вами всё в порядке. — Это взаимно, Хардинг, — ответила Эллана тихо, с неожиданной грустью в голосе. — Я всё это время думала, что вы были с Рук. Не знаю почему, — поспешила оправдаться она. — У тебя всё хорошо? — забеспокоился Варрик. Он всегда замечал детали. — Да, — растерянно произнесла она. — Если хочешь... — он запнулся и добавил тише: — Если хочешь, то мы можем забрать тебя на корабль. — О, нет, не надо, — Эллана невольно улыбнулась такой заботе. — Всё не настолько плохо. — Если что, ты знаешь, как меня найти, — улыбнулся Варрик, прежде чем Дориан решительно выдернул её из разговора и повёл за собой.       Дорога была длинной. Они шли по узким каменистым тропинкам подземелий, где стены местами сжимались так тесно, что приходилось идти боком. В темноте путь всё время петлял, и Эллана понимала, что запомнить его невозможно. Впереди шагал Дориан, и только его тяжёлое, шумное дыхание доносилось до её ушей.       В Дворец они вернулись глубокой ночью, уже на грани рассвета. Дориан настоял, чтобы Эллана осталась, и она сразу поняла: причина крылась не в заботе. Он просто не хотел, чтобы кто-то из слуг, а особенно его мать, заметил неладное.       Эллана сидела на кровати и смотрела в окно. За хрустальными стёклами холодно мерцали звёзды. Дориан лежал рядом, отвернувшись к стене. Его поза казалась нарочито отчужденной, чтобы быть случайной. Она не хотела гадать, что скрывалось за этим жестом.       Ни тревоги, ни волнений не было. Только пустота. Она смотрела на звёзды и думала, что похожа на луну среди них, такую же холодную, отдалённую и одинокую до онемения. Почти неживую.       Когда она повернулась, то заметила, что Дориан не спал. Его плечи были напряжены, пальцы постукивали по краю кровати, выдавая внутреннее беспокойство. — Ты сердишься? — спросила она тихо. — Нет. — Ты обижен? — Нет, — он перевернулся на спину и уставился в потолок, будто надеясь, что вопросы иссякнут. Но Эллана не отвела взгляда, и он сдался. — Я был не готов, — произнёс он хрипло, нахмурившись. — Даже представить не мог, что всё может сложиться так. Слишком быстро, слишком внезапно. — Он сжал губы, сделал паузу и продолжил, слова будто вырывались сквозь сопротивление: — Если бы мы были внимательнее... чуть сообразительнее... если бы вовремя остановили всё это... — он резко повернул голову к ней. — Если бы сумели остановить Соласа... ничего бы не случилось.       Эллана опустила взгляд. В его голосе не было сожаления, а только скрытое обвинение. Дориан редко винил себя, почти никогда. — Ты обвиняешь меня? — спросила она едва слышно. — Нет! — его голос внезапно сорвался. Дориан резко сел, словно его пронзила молния. — Я не обвиняю тебя!       Он отвернулся, но это не остановило её. — Тогда почему…       Она не успела закончить. Поднявшись, Дориан рывком поднял подушку с пола и сразу же отбросил её, пальцы сжались в кулаки. Когда он обернулся, Эллана впервые увидела его лицо таким искажённым от ярости. — Я виню только себя! — выкрикнул он, и от этого крика Эллана попятилась. Дориан никогда прежде так не повышал голос, и никогда его глаза не горели таким огнём. — Ты не мог этого предвидеть, — она тоже поднялась, сделала шаг к нему, пытаясь остановить и удержать. — Всё, к чему я прикасаюсь, рассыпается, как карточный домик! — его голос дрогнул, но не ослаб. — Магистериум, Архонт, Люцерны... — он резко замолчал, а потом посмотрел прямо на неё. Его взгляд был таким пронзительным, что Эллана замерла. — Ты спросила, сердит ли я, — произнёс он уже тише. Его губы были плотно сжаты, а глаза блестели в свете луны. — Я чертовски зол, Эллана. Меня разрывает на части от этой злости и беспомощности. — Дориан… — Эллана осторожно сделала шаг вперёд, но он отступил, как будто крошечная, невидимая преграда внезапно выросла между ними. — Брось, Эллана, — отмахнулся он, жест получился резким и исчерпывающим. Её плечи сжались от остроты. Почему он смотрит на неё так, словно она сама стала источником беды? Ведь она не затащила сюда Гиланнайн. — Не смотри на меня так, — проговорил он, голос вдруг стал хриплым. — Я больше не могу. — Последние слова соскользнули тихо, но в них уже слышалась ломка. — Чего не можешь? — она приблизилась, но он снова отпрянул. Между ними повисла пауза, густая и неумолимая. — Я обещал дать тебе время, — сказал он, и каждое слово звучало, как выдох с лишним грузом. — Я дал. Я ждал, надеялся, что ты заметишь мои попытки, мои уступки. Я верил, что ты ответишь тем же. Но я ошибся. Я рискнул думать, что ты сможешь полюбить меня. Вместо этого я потерял друга. Я больше не могу смотреть на тебя так, как раньше. — Это не так, — попыталась она, но голос её дрогнул; этот разговор шёл не в ту сторону. — Твои улыбки и ласковые слова пустые, — он говорил всё громче, в голосе зазвучала резь. — Какой бы я ни был осторожный, ты остаёшься равнодушной. Я не могу даже прикоснуться к тебе без страха. — Нет… — прошептала она, но он не дал ей закончить. — Да, — произнёс он, и в усталой усмешке не было облегчения. Он смотрел на неё сверху вниз, но без презрения, а только с неподдельной болью и усталым удивлением. — Ты никогда меня не отталкивала. Но твой взгляд… он говорил больше, чем слова. — Он сжал губы, и дальше слова хлынули тем потоком, который уже не удержать. — Наверное, сегодняшнее стало последней каплей.       Он оторвал ладонь от лица, будто стряхнув собственную усталость, и продолжил спокойнее, но голос был натянут, как струна. — Сколько лет я так живу? — спросил он, не глядя прямо на неё. — Два? Три года? Для меня это — целая вечность. Ты не знаешь, каково возвращаться в дом, где тебя ждёт нелюбящая жена и мать, которая плюёт на всё, кроме бутылки. Это...       В комнате повисла тишина, вязкая и плотная. Эллана стояла, не в силах подобрать слов. Никогда прежде она не видела его таким, он же был тем, кто обычно прикрывал чужие раны шуткой и жестом. Она сжала пальцы протеза, чувствуя, как трясутся кончики, и боялась произнести что-нибудь неосторожное.       Дориан подошёл к столу, схватил графин и сделал несколько глубоких глотков прямо из горлышка. Вино было крепче обычного, но он не обращал внимания на жжение. — Каждый раз, когда я смотрю в твои глаза, — голос его стал низким и хриплым, — я вспоминаю ту книгу из Маяка. Она многое объяснила. Я понял, почему твоё сердце тянется к нему.       Он обернулся, в его взгляде не было осуждения. — Но есть одно, чего я не понимаю, — продолжил он и теперь уже обрушил на неё прямой, болезненный вопрос. — Зачем ты со мной? Ради чего ты мучаешь меня? Это доставляет тебе удовольствие? Или это какой-то странный эльфийский каприз? – Какой ответ ты хочешь услышать? – наконец вырвалось у неё. Голос прозвучал тише, чем она ожидала.       На губах Дориана появилась улыбка, слишком резкая, чтобы быть искренней. Эллана сразу уловила это: уголки губ дрогнули неправильно, а взгляд потускнел, словно в нём что-то оборвалось. – Ты что, гном, чтобы отвечать вопросом на вопрос? – сказал он, пытаясь вернуть лёгкость и спрятать своё разочарование.       Она улыбнулась в ответ, но улыбка вышла натянутой. Внутри всё сжалось от мысли, что именно сейчас она ранит его молчанием. В его глазах было ожидание, острое и беззащитное. Он ждал признания, простого и ясного. А она не могла. Слова, которые нужно было сказать, застряли глубоко, язык словно приклеился к нёбу. – Послушай… – Эллана шагнула ближе, и он не отступил. Он ждал. Его намерение было твёрдым, почти отчаянным, и она понимала, что он хочет услышать. Но знала, что не сможет это дать, даже если сердце обжигало от жалости и горького сожаления. Она представить не могла, что происходит у него внутри, какие стены держат его улыбку на лице.       Эллана осторожно коснулась его руки, сначала кончиками пальцев, проверяя, не отдёрнет ли он. Но Дориан остался неподвижен. Тогда она сжала крепче, пытаясь сказать прикосновением то, на что не хватало слов.       Он перевёл на неё взгляд. В его глазах ещё тлела обида, но сквозь неё пробивалась мягкость, почти беззащитная. Он ничего не сказал, только развернул ладонь и переплёл пальцы с её. – Я тоже помню книгу, но другую, – мягко произнесла она, глядя прямо в его глаза. – Я её не дочитала, не знаю многого… – её рука потянулась к его лицу. – Но я знаю, что ты хочешь услышать…       Она осеклась, делая глубокий вдох. Сказать это оказалось выше её сил. Когда-то она уже признавалась в своих чувствах, и это принесло лишь несчастье. Теперь её ладонь скользила по его щеке, а взгляд тонул в его глазах, полных грусти. Эллана видела в нём то же, что когда-то жгло её саму: разочарование, смешанное с тихим отчаянием. Теперь перед ней стоял другой Дориан, с разбитым сердцем, похожим на её собственное.       Комок встал в горле, и Эллана поняла, что не сможет говорить, не разрыдавшись. Тогда, поддавшись порыву сильнее любых чувств, она поднялась на носочки и поцеловала его. Сначала осторожно, почти робко, но в глубине души надеясь, что этот поцелуй сможет заглушить шторм в его душе. Потом ещё раз, глубже, с отчаянной настойчивостью.       Дориан не просто ответил. Его губы сжались с жадной силой, его поцелуй стал горячим, глубоким, болезненно настойчивым. Он обхватил её руками так крепко, что казалось, он боится, что она исчезнет в любой момент. Его прикосновения были беспокойными и нетерпеливыми, смелыми там, где раньше он стеснялся. Он тянул её к себе, почти властвуя над её телом, и в этом была вся его скрытая страсть, всё отчаяние, которое он долго прятал.       Эллана не отстранилась. Она чувствовала каждое его движение, каждую дрожь, каждый импульс желания и страха. Никогда прежде Дориан не был таким открытым и беззащитным перед ней, и она никогда не позволяла себе так отдавать себя полностью.       Он так и не узнает сегодня, что именно Эллана хотела сказать. Но это уже не имело значения. Даже то, какое чувство двигало ею. Суть была в прикосновениях, в дыхании, в том, как их сердца стучали в унисон. И, наконец, она почувствовала: он больше не убежит. Он не отступит, потому что этот момент, который прежде едва не сорвался, теперь настал полностью. Он держал её и не отпускал, позволяя обоим утонуть в том, что они так долго сдерживали.