shift

В следующий четверг Тачихара умер под скоростным поездом «Йокогама–Токио». На перроне в спортивной сумке нашли пару книг, форму кэндо и игрушку динозавра, выигранную на станции. А в бумажнике обнаружили тысячу йен, ветхую записку от бабушки, документы и фотку на полароид. Тело разметало. Был только звук металлический и влажный. Поезд шёл на полной скорости, и от удара кости разлетелись на десятки метров, как будто мир лопнул по шву. Два фрагмента плоти выбросило на другую платформу, прямо под ноги старушке. Полиция прибыла через девять минут, всё зафиксировали. На станции пахло железом, запекшимся солнцем, пластиком. Долго ничего не выясняли, и к понедельнику уже организовали похороны. Чуя переодевается в четвёртый раз, а Дазай, готовый с самого утра, спокойно сидит в его кресле и ждёт. Он замечает брелок рыжего монстрика над лампой, пару раз тычет по нему, заставляя мерно раскачиваться из стороны в сторону, и наблюдает. Пушистик заглядывает прямо в душу своими огромными глазами так, что поджилки трясутся. Раньше он казался милым. Чуя отвлекается от пуговиц на чёрной рубашке и замечает этот интерес к игрушке: — А где твой? Дазай ведёт плечом и какое-то время думает. — На сумку повесил Чую в этом ответе что-то раздражает. Он дёргается слегка, а лицо становится его задумчивым и недовольным. Такая пугающая небрежность сквозит в голосе Осаму, и такое спокойствие вокруг него витает всё время. Чуя молчит, но внутри медленно копится раздражение. Они за всю неделю сказали друг другу не больше пары фраз. Первая была вчера, и то по делу. Но Чуе достаточно одного взгляда, чтобы почувствовать, как Дазай застыл в каком-то своём отсеке, где всё вокруг неважно и не трогает. Накахара сам тоже не рыдает и не бьётся в конвульсиях. Плакал он один раз в ночь воскресенья, за перечитыванием переписки, сообщений, на которые уже нельзя ответить. Всё остальное время он лишь злится. Потому что Тачи сделал это вот так - тихо, буднично, без слов и попытки объяснить. Он мог бы в качестве зацепки дать раньше слово, взгляд, чуть более тяжёлый выдох, хотя бы какое-то движение навстречу. Но он не просил о помощи. И потому тело не покидает ощущение предательства. Не из-за самой смерти, а из-за того, как он это сделал. Как будто сказал: «вы всё равно не спасли бы меня». Не попытался поверить в то, что кто-то рядом мог бы вытащить его обратно. Просто взял и самую последнюю личную дверь захлопнул у них перед носом намеренно. Чуя злится и считает, что вправе. Но вот Дазай..словно не выражает совсем ничего или просто хорошо это прячет. — Что? — Осаму замечает внимательный взгляд Чуи и настораживается. Тот в ответ лишь ведёт бровью вопросительно. — Чуя, ты смотришь на меня весь день, как на врага народа. Накахара молчит некоторое время в ответ, а потом спрашивает чуть грубее, чем планировал: — Насколько тебе всё равно? — Чего? — Выглядишь, будто совсем не переживаешь. Дазай усмехается нервно, а затем аж встаёт с кресла. Его возмущение раздувается за секунды. — Ты что несёшь? Тачи был моим другом, я также его любил… Но все мы знаем, что у вас с ним там отдельная любовь была, и я, кстати, никогда не обижался на это, на то, что третий лишний. Поэтому я не так вою от горя. — он скрещивает руки на груди и уводит взгляд в сторону, а затем, чтобы хоть немного сгладить агрессивность в своём ответе, добавляет: — И я вообще негативные эмоции по-другому проживаю, не напоказ. Чуя смотрит на него изучающе с минуту, словно пытается определить - врёт Осаму или нет. В лице у Накахары будто ничего не меняется, но напряжение в нём чувствуется отчетливее. — Ты не был третьим лишним никогда. Он, по крайней мере, этого не замечал. Тем более был уверен, что Осаму просто не слишком заинтересован в обществе Тачи, поэтому ведёт себя немного отстранённо. Дазай на это отвечает снисходительной улыбкой. У храма тепло. Солнечные лучи разбегаются по плитке, ложатся на белые хризантемы, выстроенные слишком аккуратно. Иногда большие облака дарят на несколько минут желанную тень, но затем снова светлеет и припекает. Цветы не пахнут. Но пахнет пеплом, тонкой пылью, древесиной и весной. Чуя и Дазай садятся на третий ряд, а спустя какое-то время сзади шуршит ткань - Гин и Акутагава тихо подсаживаются рядом. Сутры звучат откуда-то издалека. Священник читает их ровно и глухо, как будто не произносит слова, а раскатывает их по воздуху, одни за другими. Из окна падает рассеянный свет, что щуриться охота. У Чуи немеет спина от сидения, а ноги как будто проваливаются в пол. Вместе с этим он чувствует, что Рюноске смотрит на него постоянно, и ему даже не мешает Гин между ними. Наверное, кажется, что он совсем незаметно выглядывает из-за сестры, но Накахара ловит каждое движение. Его в какой-то момент это начинает бесить - «ага, потерял одного друга, теперь задумался, как бы другого не проебать». Он ни разу не поворачивается к нему, даже если очень сильно тянет, но и на гроб смотреть не выходит. Он глядит вправо. Туда, где окно, храмовый сад, немного неба, весны и Дазай. Дазай же выглядит немного пугающе, он застыл и не подаёт никаких признаков жизни. Если и дышит, то совершенно незаметно и тихо, а глаза покраснели, что, кажется, он и не моргает. Взгляд его устремлён точно под стул спереди. Чуя тихо зовёт его, но реакции никакой не получает. Тогда он касается аккуратно локтя, на что Дазай хмурится, делает слишком глубокий вдох и смотрит на Чую в ожидании. Накахара машет головой. Когда приходит время для подношений, и все выстраиваются в очередь, в зале начинают слышаться различные переговоры. Кто-то активно соболезнует, не в силах сдержать эмоции и вместе с тем очень стыдится этого, но в основном все сдержанно перешёптываются и охают. Чуя добирается до алтаря и видит там невероятное количество цветов, монеток, писем и каких-то личных побрякушек. Он кладёт белую лилию в горку к остальным, а следом оставляет жетон для игры в автоматы в расписной миске с монетами. При уходе у него не получается побороть желание обернуться. Накахара мельком глядит на то, как Дазай вертит между пальцев белую лилию, а в другой руке сжимает брелок коричневого монстрика. Все идут к алтарю по очереди, будто во сне. Сбоку от себя в женщине с прямой спиной и неживым лицом Осаму угадывает маму. Удивляется немного, почему пошла не первой, но не заостряет внимания. Она словно не совсем здесь: двигается машинально и резко. На ней простое чёрное кимоно, чуть великоватое в плечах, волосы аккуратно убраны, но пара прядей выбилась, а она не заметила. В руках женщина держит белый конверт с деньгами или письмом и какой-то свёрток. Она кладёт всё на поднос, не глядя, и в этот момент впервые дрожит. Не вся, только губы. Она прикусывает нижнюю, как будто вспоминает что-то, и в следующую секунду от этого воспоминания ломается. Слишком тихо. Никто даже не слышит, только плечи её оседают чуть сильнее. Губы шевелятся, она бормочет, но слов никто не слышит. Успокаивать её тут же бросается бабушка. Костлявая и седая, в такой же чёрной накидке. Она гладит женщину по плечу кончиками пальцев некоторое время, а потом слегка наклоняется вперёд, чтобы зажечь благовоние, и в эту секунду шепчет: — Я же карри тебе потушила. Острое… А ты не пришёл. Кажется, никто не слышит, кроме Дазая. Он оглядывается, пытаясь уловить чужие реакции, но видит лишь бесчисленных родственников и друзей: кто-то смотрит на чётки в ладонях, кто-то в пол, не поднимая головы. Но никто из них не смотрит друг на друга. Потому что в глазах у каждого один и тот же вопрос, а у некоторых даже сквозит осуждение. Осаму это всё грузит, ему так не по себе, что кажется, стошнит сейчас. Только тупое, плотное давление под грудиной и бесконечный внутренний гул, как в самолёте, когда закладывает уши и появляется лёгкая паника. Запах в храме густой, вязкий, как патока, тянется за каждым шагом и не просто витает, а обволакивает, вползает под одежду, забирается в волосы, оседает на коже. Смесь ладана, увядших стеблей, сырой древесины и чего-то едва заметно сладкого, почти липкого - то ли старого воска, то ли сухих лепестков, от которых давно ушла свежесть. Этот запах не уходит, даже если выйти на воздух. — Чуя.. Накахара в дверях ловит прикосновение к себе где-то сбоку и дёргается от неожиданности. Впереди в нескольких метрах на ступенях стоит Гин, а прямо на него смотрит болезненного вида Рюноске. В его глазах отчётливо читается застывшая мольба, и Чуя это безучастно игнорирует. — Не сейчас Он делает шаг назад, а Акутагава убирает руку. — Мы вас на парковке подождём Сначала Накахара думает отказаться, но затем замечает, что к Гин подтягиваются Хигучи с Наоко, друзья из кэндо-клуба, и парень думает, что слать такую большую компанию безрассудно. Пока он дожидается Осаму, встречает нескольких взрослых родственников, внешкольных друзей, но беседы намеренно никак не поддерживает, чтобы чужие слова не запоминать. Когда Дазай появляется, они сворачивают за угол храма и бредут к парковке, которая находится в приятном теньке из-за окружения массивными деревьями. Осаму замечает, как Чуя последние несколько минут нервно теребит зажигалку в кармане брюк, и тоже заражается этой навязчивой мыслью. Накахара усаживается на низкую перекладину, ограждающую парковку, ловко подхватывает губами из пачки сигарету, ведёт туда-сюда фильтром и обнаруживает, что огня нет. Чтобы подавить мысль расхуячить эту зажигалку в щепки, он прикрывает глаза, а когда снова открывает, видит протянутую новую зажигалку. — Хуя. Это ещё у тебя откуда? Дазай в ответ ведёт плечом загадочно и двигает пальцами, мол: «забирай, пока не передумал». Едкий дым после благовоний храма кажется очень чуждым и горьким, но не менее привлекательным. Осаму делает пару медленных больших шагов вперёд, потом обратно и усаживается рядом, забирая сигарету из рук. Чуя достаёт себе новую. — Воды бы, — размышляет Дазай вслух. — Там автомат у входа — Хм Не хочется возвращаться обратно. Накахара закатывает глаза и, заканчивая сигарету в пару тяг по пути, приносит две бутылки воды. — Я с лимоном хотел. Она там жёлтенькая.. — Хочешь, поссу туда? Дазай лишь цокает. Он делает пару холодных глотков, а затем вытягивает ладонь, чтобы Чуя выделил ему ещё одну сигарету. Солнце липнет к чёрным костюмам даже сквозь густые кроны деревьев, воздух вообще какой-то душный для марта. Парковка утопает в приятной тени. Место, странное, почти не дует, и всё кажется зависшим в тяжёлом, пахнущем нагретым асфальтом воздухе. — Я правда не так сильно любил его, как ты, но мне всё равно так… Дазай не в силах подобрать слова. Что-то между «отчаянно» и «безысходно». Таким ледяным ужасом его окатывает и пробирает до самых костей и тёмных уголков памяти, а он даже не может понять, что конкретно. Его не сильно страшит факт такой жестокой гибели или то, что тело собирали по кускам, и нельзя было последний раз даже мельком взглянуть, потому что ничего не осталось. Но больше он не может вспомнить, когда ему последний раз в жизни было так плохо - не считая дня, когда Мори забрал его из больницы - и не понимает, по какой причине. Ему нравился Тачи, он считал его своим другом искренне, был привязан, но не настолько, чтобы желать самому вместо него прыгнуть под поезд. Дазай не может разобраться, отчего так невыносимо страдает, будто он его самый близкий родственник. Чуя тянет сигарету так глубоко, как только может, чтобы голова аж на секунду кружится, и кивает медленно: — Это, наверное, из-за вины, — он давит пальцами на уставшие веки и слегка расслабляется, — что проглядели… У самого внутри разгорается бунт. Да что можно было проглядеть! Тачи выглядел всегда как тот, кто всех знакомых вместе взятых переживёт. И вряд ли это было спонтанной мыслью, плодом какой-то ситуации. Это было решено и обдумано сотню раз заранее. И ни единого намёка. Через пару минут появляются Гин и Рюноске, за которыми следом топают Хигучи с Наоко. Чуя задумывается о том, где же они толпились, но потом отмахивается. — Ну что вы? — подаёт вполне бодрый голос Гин. — Нормально? Все замирают в ожидании ответа, но глаза по большей части устремляются строго на Чую. Накахара это замечает, особенно после утренних слов Дазая, и вздрагивает. Кругом, получается, видели, что он «третий лишний», но не комментировали. Чуя лишь жмёт плечами и смотрит на Осаму, который ловит взгляд и отводит глаза, словно ничего не заметил, и сам задаёт вопрос: — Наоми, как дела? Девушка с красным заплаканным лицом слегка оживляется, крепче стискивает в руках сумку и кивает несобранно. — Пойдёт Улыбка у неё не получается от слова совсем, на глазах выступают слёзы. Скользит мысль, что Тачи польстила бы такая реакция. — Хоть кто-то из вас думал, что… — Хигучи не договаривает свою мысль и глядит в небо. Все машут головами отрицательно, диалог как-то не клеится. Дазай пытается что-то ещё выведать у девушек, а Рюноске подсаживается к Чуе и просит зажигалку. Накахара протягивает ему свою нерабочую и удивлённо вздыхает, когда она не даёт огня. — Давай поговорим потом, — шепчет Акутагава. — Или спишемся? — Ага Они все уходят так же внезапно, как и появились, говорят, что не будут мешать. Время течёт как-то непонятно, уже вроде пора собираться ехать дальше, на кремацию. — Мы с кем поедем? — спрашивает Чуя. Их предлагали подвезти какие-то дальние родственники Тачи и родители Наоко. Дазай выдыхает сдавленно, он забыл, что не всё кончилось. — А мы поедем? — Ну надо — Ну раз надо… Давай с Наоми