shift

Дазай лежит на кровати и ведёт ногтями по коже. Взгляд его лениво ползёт из одного угла потолка в другой. Периодически он прикрывает глаза, забываясь, а потом вздрагивает от своих же прикосновений и снова концентрируется на ощущениях. Он очерчивает контур шрамов и с лёгким нажимом проводит по ним от самой шеи до груди. Сначала делает всё осторожно, скользя по коже едва ощутимо, почти ласково. Причём первые минуты всегда довольно приятно - так, что хочется снова задеть, почесать. Такое лёгкое покалывание, будто от ветра или прохладной воды. Шрамы реагируют с опозданием, кожа вспоминает, что здесь когда-то уже была боль, и с каждым движением начинает отзываться чуть сильнее. Иногда Дазай вздрагивает, то ли от дискомфорта, то ли от ощущения будто возвращается в тело издалека. Тогда замедляется, задерживает дыхание и продолжает. Только уже спустя час горячая кожа краснеет и немного зудит. Он трогает поцарапанные места подушечками пальцев, чувствует как всё припухло и пульсирует, слегка морщится от этого ощущения неровности и продолжает. Дазай не понимает, почему кровать в комнате Одасаку намного мягче, чем в собственной. Сейчас это удобство как будто совсем не к месту. Он слегка давит затылком в матрас и утопает в нём. Странно. Комната вся пустая, облезлая, а кровать такая хорошая. Из мебели тут осталась лишь деревянная тумбочка, а шкаф Мори продал и купил вместо него угловой диван, который пока что в коробке пылится в углу. Внезапно раздаётся звонок, выдёргивающий из пелены. Дазай находит сбоку телефон, кладёт его на грудь и ставит громкую: — А — Тебе письмо пришло? — голос Чуи на том конце провода с лёгким намёком на волнение что-то напоминает. — От уника? — Ага. Дня три назад — И ты молчал?! — Ну, там вроде очевидно было просто… И вправду. Тяжело представить ситуацию, из-за которой Дазай бы не поступил, с учётом того, что на стипендию не метил. Голос у Накахары снова какой-то искренне переживающий, и это умиляет, в животе закручивается тягучий узел, и Осаму скребёт по нему ногтями. — А Мори-то знает? — Не, он уехал пару дней назад, сказал в командировку какую-то.. У Чуи опять на языке вертится обиженное «ты снова не сказал», но Дазай следом сглаживает углы: — Приходи завтра ко мне. Раздражение слегка спадает, чувствуется, что Накахара хмурится и думает что-то. — А как Мори собирается платить за твоё направление, если он не этого хотел? — Боюсь, выбора у него нет, — вздыхает Осаму. — Станет платить, конечно, просто ещё будет капать мне ближайшие пару десятков лет на мозги по этому поводу. Чуя молчит некоторое время, а потом бросает: — Ну ладно, до завтра Накахара приходит к семи, потому что днём он был занят тиктоком, уборкой, готовкой и ещё раз тиктоком. На улице совсем потеплело, ветки сакуры пока ещё голые, но уже вздулись почки, а в некоторых местах виднеются лепестки. Ветер из-за плеча Накахары несёт с собой морскую соль и тёплый запах цветущих кустов. Дазай последние пару дней из дома не высовывался, и уличная свежесть кажется непривычной. Он осматривает Чую в дверях с ног до головы и, к своему удивлению, не замечает ничего похожего на сумку или хотя бы пакет. Обычно Накахара к нему приходит с набитым рюкзаком, будто переезжает. — Ты вообще без всего? Мелькает разочарование, что он не сможет остаться по какой-то причине, но Чуя ловит это сомнение, усмехается и кивает: — У меня зарядка в кармане. Просто, зачем ему лишнее тащить, когда у Дазая всё необходимое есть. Накахара проходит в дом, кидает кожанку на спинку стула и осматривает сначала кухню, а затем поворачивается мельком в сторону зала. Когда Мори нет, в доме кажется поживее. Наверное, из-за того, что появляется хоть немного беспорядка - будто пространство выдохнуло. Всё чуть расслабленней, мягче, в воздухе больше пыли, но и при этом свободы. Чуя лезет в холодильник, потому что, хоть и готовил дома, ничего не съел из-за того, что собирался, доделывал дела и забыл просто. Он тянет на себя нулевку и присвистывает: — С каких пор у вас пополняются запасы саке? Дазай лишь ведёт плечом. Дазай лишь ведёт плечом. Круговорот саке в природе. Бутылки сами приходят, сами и уходят. Чаще всего ночью, исключительно в качестве снотворного. — У тебя вообще ничего нет, — больше сухо констатирует, чем спрашивает Чуя. Он склоняется ближе, шарит по полкам и морщится. В холодильнике два онигири, салат из водорослей в маленьком контейнере, зато полно энергетиков и саке. Дазаю даже неловко становится, но не за то, что еды нет, а потому что не подумал купить что-нибудь перед приходом. Чуя вот всегда его чем-то кормит. — У меня рамен есть, — вспоминает Осаму, — один острый. Он ловит заинтересованный взгляд Чуи и без слов ставит чайник. Тоже следует за ним поухаживать. Вечереет мягко и быстро. Мартовские лучи растворяются в городе почти без следа, остаётся только лёгкий отсвет на подоконнике в зале. Осаму лежит на коленях Чуи и совсем ненавязчиво насилует его руку: перебирает пальцы, гнёт их в разные стороны, сплетает со своими. Руки у Накахары сухие и крепкие, с подбитыми костяшками, но при этом всё равно какие-то изящные, небольшие. Чуя смотрит в экран, хотя сам фильм проваливается мимо сознания. Картина безусловно красивая, с глубоким философским подтекстом - длинные планы, шум моря, кто-то страдает на фоне пейзажа. Только всё равно навевает скуку. Чуя всегда выбирает фильмы, ориентируясь на награды и премии, чем больше, тем лучше. Это так практично, но слишком часто подводит. Дазай поворачивает голову прямо и глядит аккуратно на Чую. Он сам не замечает, как в голове начинает крутиться одна сцена, не дающая покоя. Представляет как поднимается и глядя мимо глаз говорит: «тебе не кажется, что всё это неуместно и в целом мы поторопились?». Чуя в ответ смотрит на него с минуту, про себя думает: «вот мудак, сам втянул меня, а теперь сливается», но вслух говорит только: «хм, может быть». Они отстраняются неловко и продолжают общаться как простые друзья. Потом, спустя пару недель, Осаму приползает к Накахаре, рассыпается в мольбах и клятвах, а тот соглашается, целует, но вполсилы и в очередной раз убеждается, что ни на кого нельзя в этом мире положиться. Дазай не двигается и думает - или Чуя разозлился бы на подобное заявление, начал выяснять отношения? Скорее нет, гордость бы не позволила. Он продолжает медленно водить пальцами по костяшкам, по мягкой складке между большим и указательным. Какое-то неудержимое желание всё испортить просит выхода наружу. Только вот Дазай понимает - он просто не может отлипнуть от Чуи, несмотря на то, что ему всё время кажется, что должен. Он почти решился отдалиться, только в итоге снова прижался ближе. И теперь приходится с трудом глушить это бесконечное желание сбежать, лишив себя всего хорошего. — Чего? — Чуя ловит странный взгляд и слегка напрягается. — Ничего — Точно? Дазай фыркает: — Мне поклясться? Накахара, цокая, вздёргивает голову обратно к экрану, а затем всё же бросает: — Да — Э-э, ого, — Осаму трёт ладонями глаза и поворачивается на бок, подгибая колени. — Я устал просто, давай перерыв Они прерываются на распитие холодных энергетиков, что лежали под саке, и перекур на ступенях перед домом. Чуя глядит на запотевшую банку перед собой и щёлкает крышкой. Апельсин. Он не может не заметить, как что-то внутри слегка сжимается - не от боли, а от того, что почти сразу же, без предупреждения, к нему приходит это чувство.. Смесь ностальгии и горечи. Он не хочет думать об этом, намеренно избегал мысли о Тачихаре столько дней, чтобы не погрузиться в грусть и не дать себе снова улететь в эту темную пустоту, в которой он ощущает лишь как его разрывает на части. — Тоже о нём подумал? — Ага, — врёт Дазай. Мысль, конечно, промелькнула, но он специально от неё отмахнулся. Вообще тошно от любых воспоминаний. Чуя снова делает глоток, слегка морщась от кислинки, а затем достаёт из пачки сигарету и ведёт по губам привычным сладким фильтром. И тут же получает лёгкий толчок в бок. — Непривычно так, что ты тоже.. — усмехается Накахара, глядя на протянутую ладонь. — Давай, бросай это — Хм Осаму делает тягу поглубже, а затем под пристальным взглядом вертит сигарету между подушечками пальцев, распушивая фильтр. — Акутагава писал? — внезапно интересуется он. — Ага. Говорит: «приходи в следующий четверг в кафе, возле школы которое, поговорим». Даже не пригласил, а приказал, как будто это мне надо.. Накахара невольно прикусывает сигарету, вспоминая об этой переписке. Возмущению нет предела. Ещё и назначил дату такую, будто дел по горло, занятой, а Чуя должен быть благодарен за уделённую минутку. — Пойдёшь? — Ага — Один? Несмотря на очевидность ответа, Дазаю всё равно кажется, что ситуация и ответственность за неё общие. Накахара лишь хмыкает: — Если с тобой, то там точно диалога не выйдет — Я всё ещё не понимаю, он меня реально ненавидит, или это просто вошло в привычку? Вот в какой момент мы так с ним? Чуя выдыхает на полуулыбке дым и перечисляет: — В девятом классе ты его назвал «рефлексирующим ничтожеством» и посоветовал выходить хотя бы чуть дальше своей комнаты. В десятом попросил, чтобы он поменьше контактировал с тобой, потому что ты прочитал, что проклятие таких неудачников передаётся воздушно-капельным, — Накахара знает все эти грехи наизусть, потому что выслушивает жалобы на них от Акутагавы уже не первый год. — И это только малая часть. Вот ты мразь, оказывается. Дазай качает головой, вообще никак не комментируя. Ну было и было, уже третий год с тех стычек прошёл, да и Рюноскэ тоже не всегда себя как ангел вёл. Осаму просто предлагает: — Пойдём спать? — Мы ж не досмотрели — Завтра досмотрим Чуя не знает, от чего просыпается ночью - то ли собака на улице громко залаяла, то ли свет фар ослепил. Но в любом случае, когда он отворачивается от окна на другой бок и пытается наощупь найти тепло рядом, то натыкается только на пустую остывшую простыню. Пару минут Чуя лежит, тупо уставившись в темноту, будто ждёт, что услышит шаги или скрип половицы. Ничего. Тогда он встаёт, закрывает окно, задергивает шторы и снова замирает, но неприятное чувство только нарастает - прям желудок на секунды сводит от тревоги. Чуя выглядывает из комнаты и видит, что в ванной свет не горит, зато вот на кухне мерцает подсветка. Он идёт туда босиком, стараясь не шуметь. Осаму сидит, поджав ногу, на стуле у подоконника. Книга раскрыта на коленях, но взгляд его упирается не в страницу, а куда-то в бок. Он моргает, замечая парня. — Чуя, ты чего не спишь? Тот лишь ставит рядом стул и усаживается, мельком заглядывая в книгу. Чуе нравилось, когда Дазай зовёт его по имени. Оно всегда звучит особенно, обволакивается какой-то ленивой лаской. Будто Осаму сам не замечает, как каждый раз вкладывает в это что-то тёплое. То ли специально, то ли просто у него в голосе так устроено. Может, вошло в привычку. Да всем нравится, когда зовут по имени. Только вот у Чуи не получается так - ему слишком интимным это кажется. Странно звучит. Слишком прямо. — Ты у меня спрашиваешь? — Накахара чуть приподнимает бровь, бросая на парня короткий взгляд из-под ресниц. Дазай подцепляет бинты на шее пальцем и ведёт туда-сюда, словно оттягивает тугой воротник. — Я не знаю, мне не спится Он молчит какое-то время, потом роняет: — Мне просто нужно себя.. Опять замолкает и как бы между слов сам для себя нащупывает суть - ему хочется себя извести как-нибудь. Будь то плохой сон или специально неудобная поза, надо доставить себе дискомфорт. Не прямо больно, но чтобы постепенно начало ломить. Знакомая усталость, тянущая, как мышечная память. Не наказание, а скорее способ напомнить себе, что нельзя слишком расслабляться. Какая-то устаревшая привычка, если так вообще можно назвать, вылезла наружу. Чем больше внутри расползается тепло, тем сильнее тянет подложить под кожу холод. — Нужно занять себя чем-то, — заканчивает фразу Осаму. — Зачем? — Мне кажется, я не заслуживаю быть счастливым сейчас. Чуя слышал много странного от Дазая. Но это другое. Фраза будто цепляет внутри самое беззащитное, и, может, дело даже не в смысле, а в том, как спокойно она сказана. Буднично, почти равнодушно. Словно мысль, которую Осаму прогонял в голове столько раз, что она перестала звучать тревожно. А для Чуи это ощущается как шаг вперёд - и тут обрыв, которого не видел. Он вдруг не знает, что делать. Думает, что ему нечего добавить. Можно, конечно, сказать что-то вроде «я тебя понимаю», но только Чуя сам не уверен, что правда понимает. Вместо слов он медленно, почти рассеянно, берёт у Осаму из рук книгу и откладывает её на край стола. Потом, будто между делом, касается запястья, и вместо того, чтобы переплести пальцы, просто берёт за руку. — Пойдём спать? Завтра дочитаешь. Чуя тянет его за собой в спальню, и Дазай покорно следует за ним. В комнате они ложатся молча. Чуя закрывает глаза, но сна теперь у него нет, остаётся изучать потолок. Он чувствует, как Осаму отпускает его руку на мгновение, а затем переворачивается на бок и прижимается к нему, обвивая тело руками, а головой утыкается куда-то в ключицу. Секунду Чуя вообще не дышит, а потом аккуратно обнимает его, запуская кисть в взъерошенные волосы. Он чувствует, как в на кончиках пальцев собирается холод. Медленный и тянущий. От того, как по-настоящему Осаму хочет быть рядом, и как при этом уверен, что просто не заслуживает. Чуя слегка сильнее жмёт к себе парня, потому что в этот момент у него одно-единственное чувство: если отпустить - Осаму исчезнет. Он пытается вспомнить, когда ему в последний раз было так страшно и, не найдя ответа, засыпает.