shift

— А с чего это ты переезжаешь? — Осаму выпаливает это слишком резко и с ноткой подозрительности. Чуя лишь хлопает глазами, чувствуя, как щёки продолжают гореть. Он вообще вышел чисто с Мори поздороваться, из вежливости, а если бы знал, что тут Ода, то носа бы не показал. — Хозяйка выселила экстренно, к ней внук приезжает. — И надолго ты? — Пока новую не найду, — Одасаку ставит стакан в раковину и усмехается, кивая в сторону Накахары. — Или мою комнату уже ему отдали? — Пока нет. Мори хочет сделать там гостиную. Ода фыркает. — Ну, пойдёмте, хоть коробки занести поможете. Не тормозите. Чуя глядит на Дазая с недовольством, приподняв бровь. Тот лишь слегка жмёт плечами и шепчет: — Ну ладно тебе.. Во влажных фантазиях Чуи Дазай слал Одасаку куда подальше, говорил, что тот даже права не имеет смотреть в их сторону, и вообще, если скажет ещё одно слово по поводу Чуи, то Дазай… — Пойдём Одасаку с Чуи глаз не сводит, а у Накахары от этого собственный глаз дёргается. Он смотрит на него без злобы или осуждения, только с лёгким интересом и это еще сильнее раздражает. Как только Ода скрывается за дверью дома с коробкой вещей, а парни остаются вдвоём у раскрытого багажника, Чуя взрывается: — Ну почему он вечно пялится на меня?! Что ему не нравится? — Давай я как-нибудь расспрошу? Осаму подхватывает коробку с подписью «хрупко», оставляя Накахаре сумку с подушками и постельным бельём. Возбуждение его вообще как рукой снимает при взгляде на знакомый хлам. — Ага. Я это какой год слышу.. Дазай всегда в шутку предлагал разузнать истоки этой немой вражды. Сначала Чуя усмехался в ответ на это, а потом сам загорелся идеей и уже на полном серьёзе стал просить Дазая, чтобы тот хоть как-нибудь выяснил, что Одасаку не устраивает - хотя бы какую-то крупицу информации. И на самом деле, в глубине души Чую задевало, что Дазай не в состоянии ни разведать, в чём дело, ни отстоять границы и сказать Оде, чтобы тот просто смирился с их дружбой и не смел плохо к нему относиться. Или хотя бы просто получше это скрывал. — Он быстро съедет, ему самому тут не хочется задерживаться, — убеждает Дазай. — И я правда скажу, чтобы отстал Одасаку следит за парнями через телевизор в зале и не торопиться разбирать свои вещи. Когда на экране проскальзывают тёмные кадры, то становятся видны размытые силуэты на кухне. Чуя что-то рассказывает Дазаю оживлённо, с жестами, но старается при этом не шуметь. Двигается он легко, будто в теле нет ни одного зажатого сустава или сомнения. Он перебрасывается словами, не подбирая их по десять раз, не прикидывая, как они прозвучат. А Дазай глядит в ответ с незаметной улыбкой, которая кажется слишком искренней. И каждый раз, когда Ода видел Чую таким, его что-то внутри будто обжигало. Не больно, но долго. Одасаку не скажет этого вслух, он вообще многое предпочитает не говорить, но всякий раз, когда он слышал за стеной тихий смех и обрывки разговоров, то его будто бы ударяли по месту, которое давно казалось зажившим. Он пытался быть рядом с Осаму. Когда всё рушилось, особенно тогда. Не бегал за ним, не цеплялся, но был тихим и понимающим. Он делал что-то для Дазая, как мог: молчал, когда стоило бы говорить, приносил еду или сигарету, когда надо было обнять. Был рядом, только выходило это неловко, будто из чувства долга, и сам Одасаку не понимал, что это - жалость, забота? или что-то глубже? Он правда не знал, любит ли, способен ли. Потому что у него всё было наоборот: тяжело, через силу, через отчуждение. И от этого всё ломалось. Дазай никогда не чувствовал себя любимым рядом с ним. Одасаку хотел помочь. Но его помощь была выученной реакцией, а не порывом. Он знал, что в раздражении на Чую было что-то нечестное. Потому что это не про Чую вовсе, а про него самого и как он никогда не позволял себе быть ярким. Не из-за того что не хотел, а просто не знал как, ведь в его жизни слишком рано всё стало про сдержанность, про выдержку и вежливое «ничего». Мори к нему был строже, чем к Дазаю, в сотни раз. Чуя лишь напоминание о том, каким он не стал. Пусть и дерзкий, грубый, упрямый, но с какой-то особенной внутренней честностью. С кухни доносится шум весёлого тиктока и следом просто дурацкий смех. Ода, как по щелчку, вскакивает с дивана, выключает телевизор и окидывает притихших взглядом. Одасаку завидовал. Его раздражала возможность быть живым, которая в Чуе была естественной, а в нём самом - навсегда утраченной. — Гулять вроде собирались? — неожиданно для самого себя рявкает он. Никто из парней это сначала не комментирует. Лишь переглядываются подозрительно, а потом Дазай шикает: — Идём уже, спокойнее. Им действительно пора, потому что вечером приедет Мори, организует какой-нибудь воссоединительный семейный ужин и затащит на него Дазая. Третий месяц учёбы подходил к концу. Весна пролетела будто мимо. Сакура уже давно отцвела, оставив после себя лишь размытые розовые пятна в воспоминаниях. Утром воздух стал светлее, теплее, и улицы, ещё недавно залитые дождём, теперь пылились в предвкушении лета. Каждый день был похож на предыдущий - пары, коридоры, домашка. Всё будто бы текло куда-то, не спрашивая, удобно ли, готовы ли они ко всему, что будет дальше. Время размывалось между расписаниями и случайными встречами. И только по цвету неба и тому, как долго задерживался свет в окнах, можно было понять: весна почти кончилась. Скоро лето. Дазай ждёт Чую на холме. Тот опаздывает. И уже не в первый раз. Интересно, конечно, они поменялись ролями: всю жизнь Дазай не успевал, и Чуе приходилось его ждать или идти навстречу. Тогда всё было по-другому.. Теперь Дазая слегка раздражает, что они и так почти не видятся, а Накахара ещё умудряется опаздывать, будто встреча неважна, будто Дазай может и подождать, не сломается. Он-то не сломается, только всё равно обидно как-то. Осаму глядит на залив. Вода тёмная, вязкая, с ровным глянцем, а на поверхности ещё держится остаточный свет - не закат, но уже и не день. В голове проносится воспоминание, как они здесь сидели зимой, когда он, наверное, впервые отчётливо почувствовал, что не хочет больше просто дружить с Чуей. Они крайне редко видятся в последнее время - раз в неделю пересекаются в буфете университета, если повезёт, и раз в две гуляют. Чуя учился усерднее Дазая: у него и обязанностей было больше, и пар, и заданий. К тому же ночами он по-прежнему тестировал игры и подрабатывал. А Дазаю ставили задачи из разряда «посмотри фильм и подумай, что хотел сказать автор». Так что, пока Чуя сидел за учебниками, у Дазая было время сильнее сблизиться с Фёдором и Николаем. Николай сразу показался знакомым. Не в смысле внешности или интонации, а скорее по темпераменту. Он, как и Чуя, не умел сидеть на месте. Болтал быстро, не всегда к месту, перебивал, смеялся громче, чем нужно, постоянно хватался за новые идеи, увлекался, бросал, забывал. При этом был обаятельным - даже тогда, когда перегибал. С ним было шумно, но не скучно. Он маскировался словами. И, может, именно поэтому временами казался Дазаю немного фальшивым. Фёдор был другим. С ним была тишина. Он не стремился понравиться, не торопился заполнять паузы. От него исходила странная уравновешенность, будто всё происходящее вокруг - что-то уже известное, не особенно удивляющее. Он не раскрывался и вместе с этим не отталкивал, а Дазаю было с ним сложно, но интересно. Иногда он прям бесился, ведь на Фёдора невозможно было надавить, его нельзя было выбить из равновесия, и это сбивало с толку. Казалось, что он всегда на шаг впереди и не потому, что умнее, а потому, что ему не важно. Именно это цепляло Дазая. Гоголь же в нём вызывал лёгкое тепло вперемешку с раздражением, словно неугомонный младший брат. А Фёдор - азарт. С ним хотелось разговаривать подольше, просто чтобы понять, что он там, внутри, на самом деле думает. Осаму не был ни таким тихим, как Фёдор, но и ни таким шумным, как Николай. Он просто балансировал, примеряясь: в какой момент вставить реплику, где подыграть, а где отстраниться. Временами чувствовал, что третий лишний. Или, наоборот, что это он соединяет их, не дает рассыпаться. Дазай хочет найти в сумке сигареты, но рядом слышатся торопливые шаги. — Прости, что долго, время не рассчитал, — выдыхает Чуя, загнанный подъёмом в горку. И так странно получалось, что как только Чуя оказывался свободен - у Дазая уже была назначена встреча с ребятами. Когда Накахара заметил это, то начал чаще гулять с Рюноске и Коё. А потом, в один день, ему вообще написал Ширасе с предложением сходить на концерт - и тогда у Чуи вообще не осталось свободного времени. Они с Дазаем пытались договориться видеться каждое воскресенье - но тоже как-то не складывалось: то у Фёдора из общежития съезжал сосед, и он всех приглашал в гости именно в воскресенье, то Ширасе звал Чую на своё выступление в баре.. Ширасе в целом был неплохим парнем. Он напоминал на Тачихару, только попроще и поверхностнее. Не такой смешной, не такой интересный. Но, несмотря на всё это, Чуе почему-то всё равно нравилось проводить с ним время. Он окунался в тёплое прошлое, в его хорошие моменты - школьные сплетни, обсуждение новых игр. И эта поверхностность дарила какой-то покой. — Ничего. Я недолго жду, — Дазай спокойно ведёт плечом и двигается на лавке. — С кем в этот раз успел увидеться? — С Ширасе, — Накахара старается не огрызнуться на сучий тон Дазая, потому что может разделить его недовольство. — И как оно? — Да нормально. Я в школе всегда думал, что его желание петь это просто прикол какой-то, а оказалось, он реально в этом неплох, — Чуя усаживается рядом и спрашивает: — Кстати, мы до скольки? Можем у меня остаться, Коё как раз сегодня работает. Осаму вздыхает и сомнительно мычит. — Я в десять с ребятами в кино договорился. Накахара мельком глядит на время. Полвосьмого. — То есть у нас всего три часа? Почему ты не сказал, что не весь день свободен? Мы могли бы встретиться раньше. Я бы перенёс встречу, — он делает небольшую паузу, чтобы поумерить пыл, и продолжает чуть тише: — Или ты мог бы постараться и освободить хотя бы один день. — Не три часа, а два. Мне ещё надо добраться в Минато. И я тоже могу сказать, что ты мог бы отменить свои посиделки с Ширасе, и мы бы встретились ещё утром. Накахара вдыхает сквозь зубы. Они бы всё равно не встретились. Чуя еле разлепил глаза к полудню, потому что допоздна тестировал новую игру. Заказ был срочный, а игра сырая, но перспективная. Проснулся он и уже надо было готовить, стирать, потом ещё и Коё заставила перемыть полы везде, раз уж выходной. К тому же, Ширасе он ещё неделю назад пообещал, что придёт сегодня в бар поддержать презентацию новой песни. — Мы оба постоянно заняты. По более-менее уважительным причинам. Оба, — чеканит Накахара. — Почему претензии ты предъявляешь, блять, только мне? Дазай сжимает предплечье, чувствуя, как по телу проходится волна из лёгкой тревоги, а затем вместе с глубоким вдохом собирается с мыслями. — Я ничего не предъявляю, — он вытягивает перед собой две ладони, имитируя чаши весов. — Просто думаю, как это выглядит в твоей голове: послать один раз нахуй Ширасе или послать нахуй Дазая? Ну, очевидно, что перевешивает, да?.. Накахара повторяет его жест и усмехается: — Послать нахуй разок своих придурочных друзей и провести время с Чуей или послать Чую, чтобы поебланить с друзьями, которых ты и так видишь чуть ли не каждый день? — под конец голос его срывается и переходит почти в крик. Осаму лишь дёргается, впиваясь ногтями куда-то в локоть, и тоже повышает тон: — Ну если я договорился раньше, чем с тобой! — Я тоже! — И ничего они не придурочные, — спустя время уже с обидой роняет Дазай. — Ширасе твой придурочный… Чуя молчит немного, а потом пожимает плечами и улыбается: — Да обычный парень. Или ты ещё от девятого класса не отошёл? Он знает, что давит на больное - на ревность Дазая, которую тот никогда не признает, - но не может сдержать этот порыв уколоть. Дазай в ответ вздыхает возмущённо, не сразу находит, что ответить, а после надевает маску хладнокровия. — Да иди ты, наверное, и встречайся со своим Ширасе. Обычный хороший парень - вот то, что тебе надо. Только интересно, через сколько дней ты повеситься захочешь от скуки и его тупости. Одна мысль начинает пульсировать у Чуи, набирая вес. И вот она уже ощущается как тяжесть в груди, как глухой колокольный звон: ему ведь всё равно. Накахара моргает, будто сбрасывая наваждение, но ощущение только крепнет. Всё в поведении Дазая начинает раздражать сильнее: его уставшие плечи, его молчание и стиснутые зубы. Они не говорили о Тачи, точнее Чуя сначала пытался, а потом Дазай переводил тему, иногда даже хмурился, будто это неважно. И теперь у Чуи не просто подозрение, а трещина, которая расползается всё шире, вползает под кожу, делает каждый взгляд в сторону Осаму тяжёлым. Он не может быть уверенным в чужих чувствах, но просто думает, что видит. Внутри что-то лопается: — Да при чём тут это вообще! Блять, Осаму, меня всё это уже заебало, — Чуя подскакивает с лавочки на эмоциях и разводит руками. — Давай как-то графики разгрузим и там уже посмотрим, что ли… Я не знаю! Накахара бросает короткий, колючий взгляд, затем делает два шага назад и уходит. В глубине души он надеется, что Осаму подорвётся за ним, но тот лишь провожает силуэт, а через пару минут идёт к метро, садится и уезжает в сторону Минато.