shift

— Вкусный осётр получился, да? Дазай лишь вежливо кивает и улыбается. Ода вообще ничего не отвечает, но Мори это ничуть не смущает, и он продолжает самостоятельно тянуть беседу: — Я рад, что мы все снова в сборе. Тишину нарушает лишь чей-то смешок. — Как день, Осаму? Парень вздыхает и сглатывает. Он сходил на пары, где просидел весь день в полной прострации, потом вернулся домой пешком и несколько часов подряд смотрел тикток, пока голова не опухла. — Учился. Сейчас тоже за домашнее пойду. — Хорошо, — улыбается Мори довольно и переводит взгляд на Оду. — А тебе ничего не нужно? Одеяла, полотенца? — У меня есть всё. Спасибо. Огай что-то бурчит под нос неразборчивое и отходит к столешнице, оставляя парней наедине. Одасаку пользуется моментом и заговорщически наклоняется к Дазаю ближе. От него пахнет сильным одеколоном, а на челюсти и шее виднеется недобритая щетина. Глаза уставшие, но с какой-то искринкой. — А он в последнее время всегда такой..пришибленный? Парень усмехается в ответ, а внутри разливается такое тепло, будто ему самый приятный комплимент сказали. — Мне кажется, у него вечный трип от своей гомеопатии. — Зато рыба правда вкусная, — ведёт плечом Ода и в подтверждение засовывает жирный кусок себе в рот. Дазай хочет что-то добавить, но Мори внезапно прикрикивает со стороны холодильника: — А как у Чуи дела? Вопрос немного сбивает с толку, потому что Огай и Накахара никогда особо друг другом не интересовались, они просто молчаливо принимали факт существования друг друга. — Хорошо всё, тоже учится. — Получается у него всё? — Вроде да. На конфликтологии - вернее на международной безопасности и разрешении конфликтов в условиях глобальных трансформаций - у Чуи было правда тяжело: бесчисленное количество теоретических материалов, терминов, внеплановые учебные практики. Коё советовала ему идти на дипломатию, но Дазай представить не мог, что Накахара будет сидеть на переговорах в аккуратном костюме, склонять голову в нужных местах и подписывать бумаги с золотыми гербами. Дипломатия - это фасад, гладкий, выверенный, это сцена, конфликтология же - подвал. Она не отводит взгляд от напряжения, а входит в него. Там ищут не красивые решения, а рабочие. Правда, пока в их ссорах Чуя вообще никаких стратегий не применял, и учёба в бытовой жизни не помогала. Наверное, и к лучшему, потому что Дазай бы не выдержал, если бы Чуя при ссоре начал какими-то терминами кидаться и пытаться разрешить ситуацию, будто они две страны. Ода легко прокашливается и, не отрываясь от тарелки, роняет: — А у тебя? Получается всё? Слова испаряются из головы Осаму на несколько секунд, а затем он приходит в себя: — Э… да, пока вообще не сложно, думай да смотри всё, что под руку попадётся. Буквально от рекламы майонеза и старых глупых ТВ-шоу до шедевров кинематографа. Ода кивает понятливо и утыкается взглядом в тарелку, а затем по лицу скользит лёгкая полуулыбка. После обеда все разбежались по своим делам: Мори поехал в свой выходной в клинику с внеплановой проверкой подопечных, а Одасаку отправился на осмотр новой квартиры. Осаму же оставалось только лежать да страдать. Чуя даже в онлайн не появляется - чем так занят?.. Дазай щурится в потолок и вспоминает, что у Накахары сегодня встреча с однокурсниками. Ну и ладно. Он открывает какую-то гачу и погружается в удивительный мир аниме-девочек на ближайшие три часа. Экран переливается мягкими цветами, всё под кожей словно замедляется. Мир становится глухим. В какой-то момент ему перестаёт быть важно, что он делает - главное, занять себя чем-то. Собирать ресурсы, прокачивать уровни, прокручивать баннеры. Дазай уже почти сонливо отключается, но его быстро приводит в чувства звонок с неизвестного номера. Он морщится, но трубку берёт. — Здравствуйте. Вы указаны как экстренный контакт пациента Одасаку Сакуноске. Его доставили в больницу после ДТП. В настоящий момент он находится в тяжёлом, но стабильном состоянии. Пожалуйста, вы можете подъехать? Он сидит на краю кровати с телефоном в руке, и звук звонка всё ещё гудит в ушах, хотя уже давно повисла тишина. Дазай не положил трубку, она сама оборвалась; не уточнил, не переспросил, не сказал ни слова. Просто замер. Он поднимается слишком резко, в глазах темнеет, а в груди отзывается слабым спазмом, который ещё и в горле стучит. Какое ДТП? Ода пошёл пешком, он точно помнит, тут ведь недалеко.. В такси Дазай чувствует, как время съёживается, сжимается до тонкой нити, по которой он идёт. И ощущение, будто каждое слово, каждое движение может оборвать эту нить. Ему нельзя говорить, дышать глубоко и вообще думать. Он хватает себя за запястье. Сильно, так, чтобы кожа под ногтями побелела, потому что нужно за что-то держаться. Дазай не думает о плохом, не допускает этого пространства внутри, откуда могут выпасть слова, которых он не переживёт. Это просто авария. Какой-то новичок слегка задел его своей новой тачкой. Аварии случаются, и люди после них живут. Когда он видит за окном свет больничного фасада, его сердце не падает, а, наоборот, сжимается в ожидании встречи и угрюмого взгляда. Дазай подлетает к стойке регистрации, пытает слегка заторможенную девушку и узнаёт номер палаты. Первая дверь по коридору слева. Рядом стоит важного вида врач, который обсуждает что-то с Мори. — И что с ним? Врач с Огаем переглядываются, второй кивает ему легко, и тогда работник чеканит: — Господин Одасаку скончался четыре минуты назад. Мои соболезнования. Дазай щурится и резко выплёвывает: — Ты был здесь всё это время?! Мори аж дёргается от его тона. — Я не хотел тебя тревожить. Был шанс, что он выживет, но я не хотел давать ложных надежд. — Зачем мне позвонили? — Не успели медсестру предупредить. Врач тут отходит, обозначая, что ни при чём, и скрывается за поворотом. — Четыре минуты.. — бросает растерянно Дазай, а затем голос его срывается. — Четыре минуты! Если бы ты мне позвонил… Он делает шаг на мужчину, хочет наброситься, даже хватает за плечи, яростно впиваясь пальцами в суставы. Но Мори его отталкивает и обрывает: — Всё, что ты мог бы, уже неважно, Осаму. Он отправляет Дазая домой, а сам остаётся в больнице. Дома Дазай не может. Пустая квартира встречает его молчаливым укором, холодным дыханием пустоты. Кажется, будто он попал не домой, а в декорацию, где ему не место, настолько всё неживое и чужое. Стены коридора еле вырисовываются в сумерках, воздух густой и неподвижный, и время тоже словно остановилось: секундная стрелка на часах под потолком тикала ещё миг назад, а сейчас он не слышит ничего, кроме собственного учащённого дыхания. По телу бежит холод - волнами от затылка к пояснице - и оседает под кожей мелкой дрожью. Сердце то замирает, то глухо отдаётся в груди тяжёлым ударом, а каждый вдох в принципе даётся с трудом, словно грудь проводкой обтянуло. Сознание плывёт. Всё происходящее не с ним, а с кем-то другим, за кем он наблюдает со стороны. В висках стучит одно слово, гулко и безжалостно: умер. Мыслей больше нет, только эта пустая констатация, от которой внутри всё обрушивается вновь и вновь. Он наконец отмирает, принимается ходить из угла в угол, с кухни до зала, а затем цепляется краем глаза за комнату Оды и просто снова застывает посреди дома на какое-то время. Дазай беззвучно шевелит губами, то ли повторяя, то ли пытаясь вытолкнуть это слово из себя. Вот же Ода сидел, заталкивал в себя эту рыбу и улыбался. Дазаю показалось даже, что лёд между ними тронулся, и Ода хотел… Он теперь никогда не узнает, что Ода хотел. Но если бы только Мори позвонил, если бы он выбежал раньше, а таксист не задержался. Если бы не четыре минуты! Какое-то навязчивое чувство подкатывает изнутри. Зуд. Нестерпимый зуд под бинтами на теле. Дазай смутно понимает, что уже царапает кожу - сначала через рукава рубашки, потом судорожно сбрасывает ткань и срывает с шеи белую повязку. Ногти сами находят старые тонкие шрамы на бледной коже и впиваются в них. Он чешет всё сильнее и сильнее, до жгучей боли, до красных полос. Именно на шее, потому что там не удастся рассмотреть, что вышло. Дышит он часто и прерывисто, скребёт кожу с остервенением, точно пытаясь вытащить наружу то, что разъедает его изнутри. Боль от царапин сперва не ощущается, но постепенно накатывает и пересиливает всё остальное, и Дазай почти рад этому жгучему ощущению - по крайней мере, оно реальное, осязаемое. Он сосредоточенно давит ногтями, пока местами не лопается корка от недавних ран, вошедших в привычку, и выступает кровь. Ещё, ещё чуть-чуть. И вдруг его накрывает ясное осознание - он хочет себе боли. По-настоящему хочет сделать ещё больнее, сильнее, глубже. Желание навредить вспыхивает в голове пугающе отчётливо, как холодная искра. Он застывает, разом отдёргивая руки и остолбенело уставившись на багровые следы под ногтями. Сердце пропускает удар, а потом бешено колотится где-то в горле. Дазай чувствует, как накатывает новый виток паники уже направленной на себя. Он не может сам, точно не вынесет наедине со своими мыслями и желаниями. Дазай находит телефон, пишет пару сообщений Чуе и, увидя, что тот был в сети несколько часов назад, решает звонить. В трубке протяжные гудки..один… второй… третий. Он долго не отпускает телефон из рук, будто бы ждёт, что сейчас экран мигнёт, что-то изменится, но ничего не происходит. С каждой секундой надежда тает, и на смену приходит такая обида и жалость. Становится тоскливо. Он открывает другой чат и зовёт Гоголя выйти погулять. Квартира у Николая небольшая. Простая вытянутая студия в старом доме, с невысоким потолком и одним окном, выходящим на соседнюю кирпичную стену. Гулять он не захотел, сказал, неделя и без того была тяжёлой, да и на улице уже темно, так что пригласил к себе. Пол устлан ковром с вытертым узором, в котором угадываются то ли древние орнаменты, то ли разлитое вино. Футон разложен в углу, прямо у стены - на нём куча подушек, плед с каким-то новогодним принтом, который точно не меняется круглый год. По полу разбросаны русские книги, тетради по японскому и какие-то совершенно непонятные вещи, например, баночка с пуговицами или детская жёлтая машинка. Всё это выглядит как начало уборки, которая так и не случилась, только на деле ему просто негде хранить вещи, потому что на всю студию один шкаф, даже полок не прибито. Пахнет деревом, табачным дымом и немного влажной бумагой. Николай наливает себе стакан воды и усаживается на стул напротив, изучая гостя: — И что за внезапный порыв? Голос у него слегка игривый. Он не спешит, округляет слова, «л» у него не японское, чуть залипающее, а «р» иногда срывается на мягкий раскат. Чем-то напоминает Чую, когда тот только проснулся. — Просто, — Дазай оглядывается по сторонам и, не найдя, где удобнее устроиться, продолжает стоять у столешницы. — Есть что выпить? — Обижаешь. Но нихуя тут не просто, ты же сейчас откинешься у меня на глазах! Осаму бледный, мрачный и трясущийся. Он хочет ответить что-то, уже даже почти формулирует, но ничего не выходит. Лишь стучит кончиком пальца по стакану, напоминая об алкоголе. Николай хмыкает и достаёт из шкафа две бутылки дешёвого саке. Тёплое, фу. Но холодильник у него слишком маленький и забит более важными продуктами. А ещё он весь пестрит различными магнитами, под одним из которых торчит фото со школьными друзьями. Волосы на нём у Николая очень короткие, зато глаза довольные. Дазай вздыхает и делает глоток. Спирт спиртом. Гоголь закуривает и кивает парню на мягкий футон, где сверху тянется светодиодная оранжевая лента. Он тонко считывает любые перемены на чужом лице и как-то ласково улыбается, наблюдая за тем, как Осаму настороженно оглядывается и подтягивает к себе одно колено. — Не хмурься. То, что ты не скажешь ничего - это я понял, не буду пытать, — он закручивает прядь на палец, а затем резко бросает. Волосы у него длиннее, чем нужно. Светлые, будто выгоревшие, местами вьются, путаются, но он не убирает их, наоборот, кажется, только сильнее их взъерошивает. У него привычка крутить прядь пальцем, когда он думает. — Как Федя прям. Хотя скрывать не буду, мне очень интересно.. Дазай делает глоток, уже не морщась. Гоголь говорит о лампочках: что одна у него моргала неделю подряд, а он всё думал, что поменяет, но не менял. Просто сидел под этим дрожащим светом, как будто ждал, когда она сама сгорит. В итоге перестала моргать - светит теперь ровно, тускло. Потом вспоминает, что у него закончился хлеб, и он уже третий день делает тосты из просроченных кукурузных хлебцев, потому что просто забывает зайти в магазин. Дазай молчит. Пьёт медленно, но уверенными глотками. Пальцы всё время заняты: мнёт подол рубашки, трёт ладонь о бутылку, иногда, будто бы случайно, задевает кожу под челюстью ногтями. Взгляд сам соскальзывает к Гоголю, на его руки с активной жестикуляцией, на то, как лезут к вискам непослушные пряди. Еще он не может сидеть на месте, всё время скручивается в какие-то странные позы и напоминает этим шилом Чую. Дазай изредка кивает, чаще всего невпопад. — Мне нравится, когда ты слушаешь, — говорит Николай и делает ещё глоток. — Потому что говоришь ты хуже.. Он снова закуривает, прикрывает глаза и тянет в себя дым чересчур глубоко и жадно. Осаму лишь кидает слегка удивлённый взгляд исподлобья. — Ну правда. Ты, конечно, абсолютно мой типаж, но иногда как ляпнешь.. — тут он осекается и поправляет себя: — Если что, это не признание. Может быть, в параллельной вселенной… — Тебе Фёдор нравится, — продолжает за него мысль Осаму. — Ага — И он в курсе? Гоголь кивает медленно. — Но, знаешь, мне нравится любить. Просто так.. Дазай впервые включается в диалог: — И ты не ждёшь, что он ответит? — Раньше ждал, сейчас мне уже всё равно Николай тянется через Дазая, чтобы поставить свою бутылку к остальным и взять новую. Он выпрямляется не до конца и замирает возле лица Осаму. Смотрит на стеклянный взгляд, длинные ресницы и красные капилляры. Когда он наклоняется ближе, это не внезапно. Это тянется, медленно, как вода по стеклу. Николай смотрит в лицо, но не получает в ответ от Осаму вообще ничего. И тогда он тянется ещё. Почти касается лбом его лба, чувствует как смешивается теплое дыхание. Дазай подаётся вперёд сам. Их губы слипаются с хрипом воздуха, с каким-то почти болезненным, но очень жадным трением. Они мягкие, тёплые, чуть солёные от алкоголя и горькие от сигарет. Дазай обхватывает чужое лицо ладонями, а Гоголь поддаётся, открывает рот и делает это слишком точно. Язык у него уверенный, он делает всё с пылом, напористо, но при этом всем лезет аккуратно рукой к ладони парня на своей скуле. И вот тогда Осаму дёргается и ломается. Прямо во время поцелуя, внезапно и хрипло у него срывается рыдание. Одно, короткое, а потом второе. Он отрывается и утыкается лбом куда-то в солнечное сплетение Николаю, продолжая держать его скулы. Плечи дёргаются, дыхание сбивается, в горле что-то рвётся наружу. Он полон жалости к себе, злости и вины, ему мерзко. Пытается дышать, но воздух не проходит, он хрипит, давится, задыхается на каждом вдохе. Слёзы текут не каплями - они льются, срываются на подбородок, пропитывая насквозь чужую футболку влагой. А всё лицо горячее, как после ожога. Он всхлипывает громко, потом почти воет. Его трясёт плечами, спина подрагивает, и всё, что он может - это реветь, как ребёнок. Когда становится слишком много, голос срывает, то Осаму с трудом отрывается от парня, утыкается лбом в колени и крепко обнимает себя. Если закрыться как можно плотнее, боль не достанет. Минут пятнадцать спустя он заваливается в таком положении набок, полный желания исчезнуть.