shift

— И? — М-м? Чуя стоит на пороге, упираясь ладоням в бока, и смотрит на него так, будто пытается заглянуть прямо под кожу. Взгляд строгий, цепкий, громче любого вопроса. — Что такое? — несмотря на всё, голос у него звучит больше обеспокоено и мягко. — Ты мне не отвечал два дня, причём сам же написал.. Дазай, опершись плечом о дверную раму, выглядит так, словно его вытащили из слишком долгого и вязкого сна: волосы торчат в разные стороны, на висках пряди совсем завились и распушились. Под глазами тянутся тёмные тени, а кожа бледнее обычного. — М-м… Осаму глядит Чуе прямо в глаза, понимает, что это было ошибкой, потому что будто обжигается, и прячет взгляд вбок. Вздыхает коротко. — Ода умер Чуя сначала просто моргает, даже не пытаясь как-то отреагировать. Слова не задевают, проходят мимо - не потому, что он равнодушен, а потому что первое, что он чувствует, это не потерю Оды, а тяжесть, которая ложится на Дазая. Это попадает в ту же боль, что осталась после Тачи. С того дня прошло не так много времени, чтобы привыкнуть к тишине без него, и теперь к ней добавляется ещё одна. Ему не хочется говорить что-то в ответ, ведь любое слово прозвучит либо слишком формально, либо вычурно. Еще Дазай выглядит холодным сегодня, закрытым, Чуя тяжело переносит его в таком настроении. Он просто смотрит на парня и думает, что вокруг становится всё меньше людей. Осаму делает шаг назад и впускает в дом. В прихожей пахнет немного затхло, вперемешку с чем-то горьким, сигаретным, и этот запах тянется дальше в зал. Там всё почти так же, как раньше, только диван теперь разложен и завален подушками - видимо, новое место жительства Осаму. Сюда перебрался он не просто так: в своей комнате оказалось невозможно, то светло, то душно, то слишком шумно в голове. Чуя копошится на кухне, моет руки, наливает воду, а Дазай в это время усаживается на диван и в паре сухих предложений обрисовывает всю ситуацию. Ему даже лучше, что Накахары нет рядом, и он не видит чужую реакцию. Чуя аккуратно задаёт уточняющие вопросы с кухни, и чувство чужого холода не покидает его, а, наоборот, сильнее обжигает. Дазай отвечает, будто безразлично, иногда резковато. Через несколько минут слышатся шаги, и диван прогибается под новым весом. — Ну..ты как вообще? — неловко спрашивает Чуя, не зная, как ещё лучше сформулировать. Он ждёт, что Дазай сейчас фыркнет или пожмёт плечами вместо ответа. Возможно, просто кивнёт и отвернётся. И Осаму действительно сначала хочется на автомате бросить «да нормально», но вместо этого он тяжело вздыхает, обхватывает Чую поперёк и вдавливается лицом куда-то в живот, закрывая глаза. Тепло чужого тела бьёт в кожу сразу и за несколько секунд вытесняет из него застоявшийся холод последних дней. Воздух в груди начинает двигаться иначе, не так рвано, дыхание перестаёт спотыкаться о каждый вдох. Впервые с того момента, как всё случилось, он чувствует, что находится в настоящем, а не в вязкой пелене мыслей. Что живой. И это ощущение пронзает настолько, что он только сильнее прижимается, словно пытается впитать его в кости. Чуя таит несколько секунд дыхание, сраженный. Потом кладёт одну ладонь на его лопатки, а второй, почти машинально, скользит в волосы, перебирая пряди. Он чувствует, как под пальцами дрожит ткань свитера, как напрягаются и понемногу расслабляются плечи. Это делает его движения ещё медленнее, словно любое резкое слово или жест могут снова закрыть Дазая. — Но тебя не было вчера дома, — всё равно вырывается из рта Чуи. Голос звучит ровно, мягко, без обвинения, но с той твёрдостью, от которой не спрятаться. Это не вопрос, а факт. Дазай мог бы сказать, что выходил в магазин или ездил с Мори по делам, но язык не поворачивается. — Я был у Николая, — почти шепчет он. — Я писал и звонил тебе, но ты не отвечал. А я не мог один оставаться здесь и не знал, к кому ещё… Тон смутный, каждое слово приходится вытаскивать через комок в горле. Это не вся правда, но достаточно близко к ней, чтобы внутри медленно зарождалось тяжёлое, липкое чувство вины. Сказанное честно.. но недостаточно. Честно ровно настолько, чтобы не солгать, и в то же время достаточно неполно, чтобы спрятать самое важное. — Ты мог пойти ко мне, — констатирует Накахара. Коё в любом случае пустила бы его подождать, а если бы её не было - Дазай знает, где ключ. Осаму жмурится. Недавнее всё ещё стоит перед глазами: чужое лицо слишком близко, вкус дешёвого алкоголя и сигарет, поцелуй, в котором не было ни желания, ни смысла. И самое мерзкое - это не казалось изменой в привычном смысле, но от этого было только хуже. Не предательство, а мелкая, грязная, бессмысленная слабость, которую он принёс с собой сюда, в этот момент. Оправдание «был пьян» звучало бы жалко и ничего не меняло. Измена хотя бы имела вес, в ней было что-то разрушительное, но сильное; а тут - только грязное послевкусие, которое нельзя ни объяснить, ни оправдать. Слабость, которая не принесла ничего, кроме ощущения, что он теперь ещё меньше стоит того, чтобы оставаться рядом. А Чуя - вот он, близко и надёжно. Он держит его спокойно, почти бережно, и от этого внутри перекручивает сильнее. Дазай видит в нём того, кто стоит доверия, а сам не может вынести собственного отражения рядом. Всё в нём знает - он не заслужил права так лежать, ощущать тепло, слушать, как размеренно бьётся чужое сердце. И всё же, понимая это, он прижимается ближе, будто проверяет, сколько ещё можно украсть, прежде чем его оттолкнут. Он не может уйти или отодвинуться, потому что за последние дни это единственный момент, когда он чувствует себя живым. И в этом самая большая подлость: знать, что не имеешь на это права, и всё же хвататься за него обеими руками. Дазай резко садится и смотрит на Чую слегка удивлённо: — Я об этом не подумал — Не подумал… — задумчиво вторит Чуя. — Ты злишься? — Не знаю Чуя никогда не сказал бы этого в лицо, потому что наверняка получил бы в ответ обиду, но Дазай был просто ребёнком в теле взрослого. Это грустные глаза, напуганное «ты злишься?», руки, стискивающие колено. Тяжело злиться на такого Осаму. Но осадок оставался. Не ревность, а какое-то неприятное, тягучее чувство, в котором смешивалось сомнение в себе и лёгкое разочарование. И в себе, что не смог быть рядом, и в Осаму, который… Чуя даже не знает, как это обозначить. Просто пошёл к другу? Нет в этом ничего такого. А всё равно не по себе. Чуя видел Гоголя на фотографиях - симпатичный, а по рассказам Дазая клоун клоуном. Так почему именно он стал тем самым плечом в серьёзный момент? Дазай кусает сухие, лопнувшие губы и вздыхает: — Чуя..я не знаю, почему не пошёл к вам. Мы же ещё поссорились… — Забей, — обрывает Накахара, а затем добавляет: — Хочешь, сходим куда-нибудь? Дазай кивает. Минато Мирай словно выдыхает после весенней спешки - летняя жара ещё не добралась. Воздух тёплый, в нём перемешаны запахи жареных кальмаров и сладких вафель. Фудтраки стоят вдоль набережной пёстрой линией, где-то дымок от такояки завивается в ленивые спирали. С моря тянет лёгкий ветер, цепляется за волосы и приносит свежесть, смягчающую запахи еды. Чуя рассказывает что-то незатейливое - что делал вчера, какие-то университетские сплетни. И при этом следит, как за гаванью белые паруса лодок режут горизонт, а колесо обозрения медленно поворачивает кабинки, переливаясь огнями даже днём. Дазай слушает с неподдельным интересом, впитывает. Сам он вчера всё время провёл дома у Гоголя. Помнил он вообще последние три дня смутно, и больницу, и старую квартиру, почти всё в тумане. Вчера вроде просто лежали и молча смотрели популярный сериал. Дазай меньше всего хотел домой, а Николаю было без разницы - ебланить с ним или без. Они обмолвились за весь день только «пока» и «дай покурить». Воспоминания сливались в однообразную ленту, Осаму понимает, что почти не ел, всё время пил кофе и саке в хаотичном порядке, не чувствуя вкуса. Спал он или нет тоже неясно. Даже в воспоминаниях он всё время то лежит, то снова бродит по чужой квартире. — А пары у тебя сегодня были? — роняет Дазай. — Да там одна в восемь… не знаю, на какой мотивации я поехал. Осаму усмехается, оглядывается. Они проходят мимо зимнего катка, на месте которого сейчас стоит сцена и лавки с едой. Воспоминание вызывает лёгкую полуулыбку, но из ностальгии его выдёргивает вздох Чуи. — Короче, — спохватывается парень, а потом делает паузу, — сейчас расскажу. Пойдём, попить купим. А ты ел вообще? Дазай кривится в ответ. Запах ударил ещё до того, как они подошли к фудтраку: густой, тёплый, с дымком от углей и сладко-солёной ноткой соевого соуса. Они взяли порцию якитори в бумажном лоточке и коробочку дымящейся якисобы, сели на лавку чуть в стороне, где можно было смотреть на залив. Дазай подцепил шампур, откусил первый кусок - мясо обожгло язык, но тут же отдало сочной структурой и терпкой остринкой. Он, по всей видимости, правда давно ел что-то человеческое и полноценное, потому что эта дрянь ощущалась просто божественно. Чуя раздвинул палочки, зачерпнул лапшу и похрустел капустой. Хорошо. — Короче, — в нетерпении начинает Накахара, едва дожёвывая, — у Рюноске теперь парень! — У Рюноске парень что… в заложниках? Какая дальше мысль? — Нет, просто он теперь встречается с парнем. Из уника, какой-то одногруппник. Дазай задумчиво покачивает фиолетовую банку газировки с виноградом из автомата, затем подцепляет ногтем крышку и говорит: — Ну, понятно теперь, чего его косоёбило-то всё время. А фотка есть? Чуя мотает головой слегка разочарованно. — Как это вообще произошло? — роняет вслух Дазай скорее риторически, но у Накахары находится ответ: — Рю всё пускал слюни на него, но, конечно, ни на что не решался. Потом им начали ставить совмещёнку, на одной паре надо было сделать совместный проект с презентацией. И что делает этот ишак? Просто орёт первым делом: «Я с Накаджимой», а препод говорит, что ему вообще нет дела, кто как распределяется. А Накаджима, который даже не знает, как Рюноске зовут, лишь хлопает глазами в ахуе. Ну а потом собирались они по этому проекту, потом гуляли, потом уже на третьей неделе Рю первым услышал признание в любви… — Любви? — Ну, я образно, — вздыхает Чуя и протягивает Дазаю свою фанту с белым персиком, чтоб открыл. — Просто признание — А зовут его как? — Ацуши От этого имени у Накахары растекалась какая-то ностальгия и, ничего не дающая, теплота. Словно что-то родное и знакомое, но с другой стороны - первый раз слышишь. Дазай хмыкает, как будто ему всё стало понятно от этого, и задумчиво кивает. — Я завтра на пары не иду, может, ко мне? — предлагает Чуя. — А почему не идёшь? Накахара ведёт плечом и кидает желает глоток. — Не хочу В комнате темно, только розоватый свет от монитора мигает в такт движению камеры в майнкрафте. На экране овечья ферма и сад сакур. Пиксельные лепестки тихо падают в тишину, заливая всё вокруг мягким, тёплым оттенком. Пахнет осевшим табачным дымом, впитавшимся в воздух, и лавандой от футболки Чуи. Они лежат на постели. Дазай снова прижимается щекой к груди Чуи, вдыхает запах, ловит тихий ритм сердцебиения и не двигается. Накахара, полуобняв его одной рукой, второй медленно гладит по волосам, глядя на экран с сакурой. Тепло под ними медленно накапливается, одеяло сдвинуто на край, и даже гул города за окном кажется далёким. Всё сужается до мягкого света, тихого дыхания и запаха лаванды, смешанной с сигаретами. — Я понимаю, что Ода, может, и не заслуживал этого, но я любил его. Дазай сводит к одному предложению весь клубок своих чувств. Он никак не мог противиться этой любви, даже если знал, что Ода далеко не самый лучший - колючий и холодный. Вот такое вот странное ощущение: вроде не полагается любить такого козла, а вроде и все дела готов бросить ради прогулки с ним. Вроде не стоит так убиваться из-за его потери, а вроде он и сам наполовину умер. — Я знаю.. Кажется, Чуя знал это лучше самого Дазая. Осаму издаёт смешок, поднимает голову, мимолётом смотрит на парня секунду. Лишнюю секунду, из-за которой в груди становится неловко. — Я люблю тебя Только его и никого больше, больше никого не осталось, больше некого просто любить. Внутри всё тянет и рвёт в разные стороны. Он говорит искренне, но искренность не отменяет того, что он недостоин. Мысли о Гоголе поднимаются где-то на краю сознания, как неприятная насмешка. Он морщится, почти обижается на самого себя и мысли, а потом сильнее жмётся к Чуе, будто физическая близость способна перекрыть всё грязное и лишнее внутри. Сердце у Накахары бьётся быстрее, и Дазай это чувствует. Он чувствует, как вздох замирает в груди, пальцы на спине машинально останавливаются, перестают двигаться по волосам. Чуя дёргается и клонит голову вниз, чтобы посмотреть на парня, уловить взгляд, но натыкается лишь на взлохмаченную макушку. Внутри на секунду меняется ритм. Чуя сам не понимает, почему так удивляется, но это всё застаёт его немного врасплох. Он пропускает пряди сквозь пальцы и насколько возможно ровно отвечает: — Я тебя тоже — Хорошо, — Дазай делает вывод каким-то особенно озабоченным тоном, при этом одобрительно кивая. Чуя смеётся. — Что хорошо? — Просто хорошо. Молодец