Столкновение неизбежно

Декабрь 1532 года. Стамбул.

      Она склонилась над письмом, тщательно выводя строчки витиеватым почерком. За годы жизни сперва в Крыму в качестве рабыни, затем в Османской Империи в качестве наложницы ее каллиграфические навыки существенно улучшились. Все-таки когда-то Хюррем потратила много времени на обучение.              — Кому вы пишите, матушка? — спросила Михримах Султан, вышедшая из детской, в которой играла с братьями.              — Шах Султан, твоей тетушке, — сообщила Хюррем Султан, подняв голову от письма. Дочь стояла перед ее столом, сложив руки в замок на уровне живота. Золотисто-русые волосы Михримах вились, как и кудри Хюррем, а взор голубых глаз был серьёзным и собранным.              — Я ее не помню, — нахмурилась Михримах Султан, ее лоб сморщился, и Хюррем тяжело вздохнула, как бы она не пыталась привить детям, что их подлинные чувства никто не должен видеть — это пока не удавалось. Дети оставались детьми, и какая-то часть Хюррем пыталась продлить им детство, но разум подсказывал, что так нельзя. Грядущие страшило хасеки. Ее господин и муж не вечен, с его смертью, а может быть и до, разразиться кровавая война за трон. Хюррем хотела, чтобы ее дети жили, но одного ее желания мало. Поэтому султанша искала союзников и уделяла много времени воспитанию своих шехзаде и султанши. Однако козни врагов, в частности Валиде Султан, которая возненавидела ее всем сердцем за любовь к ней султана, мешали. Сколько раз Хюррем пытались убить, сколько раз плели интриги, пытались очернить в глазах султана Сулеймана? Иногда им это удавалось. Хюррем высылали из дворца, отнимали сыновей, что было равносильно убийству. Но хотя бы Михримах всегда была с ней… Конечно, Хюррем каждый раз удавалось вернуться в столицу, справедливость каждый раз торжествовала, однако султан Сулейман недоверием больно ее ранил. Хюррем склонялась перед волей падишаха, сперва это было из любви к мужчине, а затем из любви к детям. Она должна быть рядом с ними, должна оберегать и наставлять…              — Вы с Абдуллой только появились на свет, когда Шах Султан выдали замуж, и она вместе с мужем покинула столицу, — рассказала Хюррем, подманив дочь к себе. Михримах повиновалась, она была послушным и добрым ребёнком, как и Мехмед. Селим был тихим и молчаливым, любил рисовать и собирать камни во время прогулок. Головную боль доставлял Баязид, неугомонный, упрямый и шумный, он часто проказничал, не мог усидеть на месте, постоянно что-то ломал. Однако шехзаде хорошо держался в седле, стрелял из лука и даже мог обезоружить Мехмеда во время тренировок с деревянным мечом, что говорило о его потенциале.              От воспоминаний о сыне, о маленьком Абдулле, которого она не смогла уберечь, сердце сдавила боль. Подаваясь ей, Хюррем обняла за плечи дочь, севшую рядом, коснулась губами лба девочки.              — Понятно, почему я ее не помню, — сказала Михримах. — А у нее есть дети, девочки?              Хюррем усмехнулась. Михримах было скучно с братьями. Конечно, в раннем детстве она с радостью носилась по покоям за Мехмедом, играла с удовольствием с Абдуллой и подрастающими Селимом и Баязидом, но ей минуло десять и мальчишеские забавы больше ей не прельщали.              — У Шах Султан две дочери чуть младше тебя, — с улыбкой рассказала Хюррем Султан, когда Михримах отстранилась и с интересом заглянула в ее зеленые глаза. — Неслихан Султан вот-вот исполнится девять, а Эсмехан — восемь.              Шах Султан была выдана замуж в четырнадцать лет за мужчину, что ей годился не то, что в отцы, а в дедушки. Лютфи-бей был намного старше юной жены, но никого это не смутило. Айше Хафса Султан по какой-то причине пыталась поскорее пристроить младшую дочь, которая была ненужной ей пятой девочкой. Сама Хюррем этому ужасалась, как можно так ненавидеть дочь? В памяти Хюррем остались воспоминания с той злополучной свадьбы… бледная Шах Султан, облаченная в синее платье, и слезы блестящие на ее чёрных ресницах. Тогда Хюррем хотелось обнять девушку, еще девочку, утешить и защитить, но она ничего не могла сделать.              Хюррем глядела на свою Михримах, понимая, что она — ее сокровище. Сперва, родив дочь, она боялась, что Сулейман от нее отдалиться, разлюбит. Но султан, вернувшись из похода, обрадовался султанше больше, чем рождению Мехмеда.              — Жаль, что я их не увижу, — вздохнула Михримах.              — Но ты можешь написать им письмо, — сказала Хюррем Султан, думая о том, что добрые отношения из детства длятся всю жизнь. Михримах заулыбалась, хотя не обладала веселым нравом. Хюррем поспешила свернуть свое письмо и вытащила чистый лист пергамента. — Пиши, моя луноликая госпожа, — сказала она с улыбкой. Михримах Султан взяла в руку перо, обмакнутое чернилами.              — А о чем писать? — спросила султанша, нахмурившись. В голубых глазах ее отразилось волнение. — Я никогда не начинала переписку.              — Для начала нужно представиться, — начала учить ребёнка Хюррем Султан. Михримах вывела нужные строчки, закусив от напряжения губу.              …спустя некоторое время письмо было написано, чернила высушены, и Хюррем свернула оба письма и положила в золочённый футляр.              — Эсма, вели отправить письмо Шах Султан, — Хюррем отдала письмо служанке, которая поспешила выполнить приказ, после этого госпожа, взяв дочь за руку, пошла с ней в детскую.              Шехзаде Мехмед, ее старший и горячо любимый сын, на которого султанша возлагала большие надежды, сидел на тахте, а по обе стороны к нему жались Селим и Баязид. На коленях Мехмед держал увесистый фолиант, обтянутый кожей, он читал братьям сказку, Баязид и Селим с жадностью внимали его слова. Хюррем довольно улыбнулась, глядя с нежностью на сыновей. Она знала о кровавом законе Империи, змея Махидевран, когда Хюррем носила первенца, просветила ее.              Ребенок толкался в животе, и Хюррем-хатун любовно погладила его, ощущая сильные толчки. Ее сын, а она была уверенна, что это именно мальчик, рос крепким и сильным, беременность проходила хорошо, Хюррем была здорова, как никогда. Лишь одно омрачало ее радость — султан Сулейман все еще был в походе. Оставалось уповать, что он совсем скоро вернется. По крайней мере, он обещал вернуться к рождению сына, чтобы быть рядом в этот тяжелый момент.              Внезапно двери в комнату фаворитки распахнулись. Айше-хатун, наложница, с которой Хюррем делила комнату, вскочила на ноги, Хюррем же пришлось опереться на руку поспешившей ей на помощь Гюльнихаль-хатун.              — Султанша, — поклонилась Хюррем, придерживая тяжёлый живот. Она опустила голову, хотя ей претила мысль кланяться этой женщине. До сих пор перед глазами стояли воспоминания, как Махидевран ее избила.              — Оставьте нас, — велела Махидевран Султан, пытаясь копировать тон Валиде Султан, но ее попытки казались смешными. Айше-хатун сразу повиновалась, а Гюльнихаль покосилась на Хюррем и ушла только после того, как Хюррем кивнула ей.              Махидевран неспешно приблизилась к наложнице, только ткань роскошного зелёного платья, расшитого золотом, заскользила с шелестом по ковру.              — Мне жаль тебя, Хюррем-хатун, — елейным тоном молвила султанша. Хюррем подняла на нее полыхающий раздражением взор. Голубые глаза Махидевран горели триумфом, словно она одержала великолепную победу.              — Что ты имеешь ввиду? — спросила Хюррем.              — Как ты обращайся к султанше?! — вдруг рявкнула Гюльшах-хатун, служанка с крысиным лицом, которая хвостом бегала за госпожой и заглядывала ей в рот. Хюррем подавила всплыьчивый нрав, хотя ей хотелось заткнуть эту дрянь. Как она с ней разговаривает?              — Довольно, Гюльшах, — велела Махидевран, и ее крыса притихла, в почтении склонив голову. — Хюррем не знает самого главного… Есть один закон, его ввел султан Мехмед II. Тот, кому милостью Всевышнего достаётся султанат, должен казнить всех своих братьев и племянников, дабы избежать смуты в государстве.              Голос Махидевран звучал триумфом. Хюррем же замерла. Сперва она не поняла, о чем она говорит, а затем до нее начал доходить смысл ее слов.              — Сколько бы ты сыновей не родила, их все равно убьют. Задушат тетивой от лука, — сказав это, Махидевран удалилась, оставив поражённую соперницу одну. Хюррем тяжело опустилась на кровать и со стоном схватилась за голову, впилась ногтями в кожу, сминая кудри, которые так нравились ее султану… Ребенок под сердцем затих, перестал пинаться, словно и его сразили слова Махидевран.              — Я не позволю, — прошептала Хюррем, чувствуя, как на глазах выступают слезы. Ее сын еще не родился, а она уже его всем сердцем любила, представляла, каким он будет. — Не позволю, — шептала она, но в носу кололо, а грудь сдавливали рыдания. Почему, почему она раньше об этом не узнала? Почему ей никто не сообщил, она бы была осторожна с чувствами, не дала б им волю, не влюбилась бы в падишаха.              Им некуда бежать. Хюррем не смогла отказаться от любви султана, не смогла отказаться от власти, что давал ей статус матери. Она оказалась слишком слаба. Добилась брака с султаном Сулейманом, но проиграла в борьбе и свою жизнь и жизни детей.       Одного хасеки не понимала, чему радовалась тогда Махидевран. Тогда еще были живы Махмуд и Мурад, старшие сыновья султана, Мустафа был третьим в очереди на трон. В случае кончины Повелителя престол бы унаследовал Махмуд, сын Фюлане Султан, а Мурад, Мустафа, Ахмед и Мехмед были бы удушены, как велели традиции.              Но Всевышний забрал жизни Махмуда и Мурада, и Хюррем сочувствовала горю Фюлане, которая после гибели сына наложила на себя руки. Султанша, потерявшая ребенка, испила яд в ту же ночь. Гюльфем-хатун не последовала за сыном, а нашла в себе силы жить, но в ее глазах поселилась печаль и тоска. Лишившись любви господина и ребёнка, отныне она лишь наблюдала за счастьем других.              Шехзаде Мустафа в возрасте шести лет был объявлен главным наследником престола, за ним следовал слабый здоровьем Ахмед, а затем уже были Мехмед, сын Хюррем.              Мустафа рос в Топкапы под присмотром Айше Хафсы Султан, которая взяла на себя заботу о сыновьях Махидевран. Мустафа знал из-за кого его мать покинула дворец, впитывал ядовитые речи Валиде Султан и напитался ненавистью к Хюррем и ее детям. Хюррем видела это и боялась. Она могла бы попробовать убить мальчиков соперницы, устроить им несчастный случай, но не решилась. Дети — невинны, дети чисты. Хюррем не смогла омыть руки в детской крови, что могло обернуться катастрофой в будущем. Но она не смогла.              Теперь Мустафа стал мужчиной, сильным, властным и хитрым. Хюррем видела, что в его глазах тлела угроза, она слышала, что говорили люди. Народ был доволен Мустафой, видел его преемником. Он был воином, он был санджак-беем, он был взрослым мужчиной. Скоро второй сын Махидевран отправится в санджак в то время, как ее Мехмеду нет и двенадцати, а Селиму и Баязиду по восемь и семь. Малыш Джихангир и вовсе был слишком мал, чтобы быть угрозой для старшего брата.              » Я должна что-то сделать, пока не стало поздно», — решила Хюррем, глядя на сыновей, которые были погружены в свой мирок.              — Вы чем-то расстроены, мама? — спросила Михримах, взяв мать за руку. Ее пухлая ладошка была горячей, кожа нежной. Голубые глаза горели участием и состраданием. — Это из-за той женщины? — излишне проницательно заметила дочь. Михримах была умна для своих лет и в будущем обещала стать хитрой, умной и дальновидной женщиной.              — Переживаю за Джихангира, — сказала Хюррем.              Она не лгала, нет. Ее младший сын был рождён в срок, но последние роды длились почти трое суток и едва ее не убили. Ребёнок оказался слишком крупным. Сулейман после этого был крайне осторожен, чтобы не допустить повторной беременности жены. Лекарь выразился вполне ясно, что следующая беременность может стать летальной для султанши. Повелитель не мог отказаться от близости с султаншей, но и подвергать ее опасности не хотел.              Джихангир был здоров по словам лекарей, но капризен. Он постоянно плакал, ни один из детей Хюррем не был столь беспокоен. Шехзаде жил в отдельных покоях вместе с кормилицей и няней, Хюррем регулярно его навещала, в последнее время стало понятно, что с мальчиком что-то не так… Он все еще не ходил и капризничать стал чаще.              — Какой же ты глупый! — отвлёк Хюррем голос Баязида, звонкий и насмешливый. Селим втянул голову в плечи и покосился на мать. — Еще и плакса, как девочка.              — Баязид, — угрожающие молвила Хюррем Султан, подходя к детям. — Не смей оскорблять и обижать брата, — сказала она. — Извинись.              Баязид вскинул на нее взор голубых глаз, очень похожий на взор ее Сулеймана, насупился и поджал упрямо губы. Он был непокорным, упрямым и диким, не слушал ни учителей, ни нянек, ни мать. Хюррем боялась за сына, видя его нрав. Как бы проблем в будущем не возникло. Она пыталась вырастить сыновей дружными, любящими друг друга, чтобы сломать проклятое колесо власти, чтобы они жили в мире. Не подняли друг на друга мечи.              — Прости, Селим, — пробормотал Баязид, опустив голову.              — Умница, — сказала Хюррем и взъерошила русые кудри сына. Баязид насупился, недовольный замечанием матери, он с трудом признавал неправоту.              — Давай я почитаю вам еще, — предложил Мехмед, видя состояние младшего брата. — Баязид, твоя очередь выбирать сказку, — сказал он, и Баязид вскинул голову, глаза его загорелись. Хюррем улыбнулась. Мехмед знал подход к каждому брату, что нравилось ей. Он не был близок не с Мустафой, ни с Ахмедом, что радовало ее. Мальчики Махидевран — враги, Мехмед это уяснил, хотя не показывал посторонним.              Мустафа как-то во время ссоры с Мехмедом обозвал его отродьем рабыни и толкнул ребенка, которому было всего шесть. Мустафа был в два раза старше брата и намного сильнее. Мехмед упал и ударился головой. Прежде, чем он встал и смог что-то сделать, на Мустафу с криком налетела Михримах. Слуги говорили, что Михримах пришлось оттаскивать от Мустафы трем евнухам.              Айше Хафса Султан защитила любимого внука, султан Сулейман в то время был в походе, чем и воспользовалась Валиде Султан. Хюррем не было во дворце, она стараниями матери падишаха снова уехала в ссылку в Амасью. По возращении из ссылки Хюррем узнала эту историю с уст няни Мехмеда, и была горда за дочь. Решимость, которой так не хватала Мехмеду, была в Михримах.              

Османская Империя. Конья. 1532 год.

             Девочка была бледна и с трудом держалась. Нур-хатун поджимала губы, глядя на нее. Она все еще не понимала, почему ее госпожа вдруг решила купить столь слабую рабыню. Она же хрупкая и слабая, прикоснуться страшно, вдруг отдаст Всевышнему душу.       Алие-хатун была невысокой, худенькой, ее иссиня-черные волосы волнами спадали на худенькие плечи, на хрупких лодыжках все еще виднелись синяки от цепей. Бедной дитя. Алие-хатун плохо ела, много спала, лекарь сказал, что во сне она набирается сил. Но Нур-хатун несколько раз заставала девчонку, метающуюся по постели, из зажмуренных глаз ее катились слезы, стоны и всхлипы вырывались из маленькой груди.       В бреду лихорадки, что сжигала тело девочки, несчастная просила какого-то Рейгара защитить ее, звала Эйгона и Рейнис, просила то ли прощения, то ли пощады.       Нур-хатун будила Алие-хатун, и так шарахалась от ее рук, сжималась и отползала, глядя до смерти перепуганным взглядом темно-карих глаз.       — Тише, ты в безопасности, все будет хорошо, — увещевала Нур-хатун, а Алие, дрожа от истерики, бредила:              — Они убили нас, убили!              — Тише, ты жива, ты в безопасности, — твердила Нур-хатун, гладя затравленную девочку по спутанным волосам. Ее хоть и вымыли в хаммаме, но недостаточно, волосы казались пропитанными маслами.              Нур-хатун хотела узнать, о ком говорит в бреду Алие, но не желала еще больше ранить этого ребёнка. В Османский ад попадают, вкусив кровь и боль, мало кто оказывался в гареме добровольно. Какой дурак променяет свободу на рабство?              Алие, которой лекарь пророчил смерть, все-таки пошла на поправку. Она начала понемногу есть, а после покидать постель. Ее отвели в хамам и хорошо вымыли. Нашли для нее подходящее платье из зелёного цвета из добротной, хоть и старой ткани.              Нур-хатун принесла наряд Алие-хатун, испытывая противоречивые чувства. Это платье не принадлежало служанкам, нет. Его отдала Альфирузе-хатун, достала из сундука, к которому никого не подпускала. В этом сундуке она хранила крупицы памяти: одеяло, расшитое золотом и серебром, в которое впервые был завернут ее новорожденный сын, кинжал и лук, которые принадлежали покойному шехзаде Шахиншаху, гребень и платье Михришах Султан, покойной дочери Альфрузе-хатун.              Именно в платье покойной Михришах Султан облачилась Алие-хатун. Нур-хатун наблюдала за спокойной девочкой, которая вдруг затихла, затравленное выражение ее покрасневших от слез глаз, никуда не уходило, но она хотя бы не плакала и понимала, что ей говорили. Спустя три недели Алие начала приходить в себя и оправилась от недуга. По крайней мере, физического… Что до душевных ран, только время могло ее исцелить.              — Позволь мне расчесать тебя, Алие, — молвила Нур-хатун, видя попытки девочки расчесать запутанные волосы пальцами.              — Я — Элия, — подала голос девочка, подняв на Нур мрачных взгляд темных глаз.              — Как пожелаешь, Элие, — ответила Нур-хатун, девочка вздохнула, но не стала возражать на подобную трактовку ее имени. Нур-хатун начала распутывать тонкие волосы ребёнка, ужасаясь колтунам. Хоть вшей нет, хвала Аллаху. Тут только ножницы помогут, жаль, конечно.              Кое-как собрав волосы девочки в косу, Нур-хатун перетянула конец косы шелковой лентой. Получилось приемлемо, хотя волосы и нужно обрезать, их не распутать.              — Госпожа ждет тебя, Элие, — сказала Нур-хатун, девочка никак не отреагировала. — Когда войдёшь, поклонись, Слушай госпожу внимательно, не поднимай головы, не задавай вопросы, будь вежливо и тиха, — давала наставления Нур, когда они шли по коридорам дворца. Элие молчала, но Нур знала, что девочка ее слушает.              Покои госпожи встретили их привычным для Нур-хатун запахом лекарств. Альфирузе-хатун часто болела, она давно растеряла свое крепкое здоровье и увядала в одиночестве, всеми забытая и никому не нужная.              Однако в этот день госпожа выглядела непривычно бодрой. Она сидела на тахте и ее взор, стоило им войти, впился в Элие-хатун.              — Госпожа, — поклонилась Нур-хатун. Ей даже не нужно было подталкивать новую рабыню, которая поклонилась, но не так, как учили в этих краях. Она низко склонилась, опустив голову, расправив юбку зеленого платья дочери Альфирузе-хатун, которая озадаченно нахмурилась. — Я привела Элие…              — Тебе лучше, девочка? — спросила Альфирузе-хатун. Элие кивнула, не смея поднять глаз. Она выпрямилась после поклона, но не смотрела на госпожу. — Подойди, — велела Альфируз.              Элие приблизилась к женщине, и та взяла ее за подбородок пальцами, вынуждая взглянуть на нее.              — До чего же похожа, — пробормотала госпожа. — Я найду для тебя учителей, хатун, ты ни в чем не будешь нуждаться, только будь тихой и покорной. Поняла? — спросила Альфирузе.              — Как скажете, — молвила девочка тихим голосом. Альфирузе удовлетворенно улыбнулась. Девочка понимала язык и обладала добрым и тихим нравом. Это хорошо. — Отведи хатун в комнату для слуг, — велела Альфируз и Нур повиновалась. После этого она вернулась в покои госпожи, которая глядела прямо перед собой мутным взглядом и что-то шептала под нос.              — Она так похожа на мою Михришах, — с болью молвила Альфирузе. — Видимо, мой шахзаде Шахиншах сжалился и отправил мне в утешение Алие. Нужно найти ей учителей, дать хорошее образование. Возможно однажды получится ей найти хорошего мужа, санджак-бея, она ни в чем не будет знать нужды. Алие из благородных? — спросила Альфирузе, подняв на калфу взор серых глаз.              — Она не рассказала, — ответила калфа.              — Она явно не дочь нищего крестьянина. Как минимум ее отец — купец, возможно, какой-то аристократ, — рассуждала Альфирузе. — То, как она себя держит… Благородную кровь всегда видно, воспитание заметно, — очевидно заметив озадаченный взгляд Нур-хатун, госпожа неспешно продолжила: — Алие стояла прямо, хотя и со склонённой головой, плечи ее были расправлены, она поклонилась так, как кланяются в христианском мире… Она больше похожа на принцессу, чем я.