Столкновение неизбежно

      

Декабрь 1532 года. Османская Империя. Стамбул.

      В башне справедливости было многолюдно. Женская половина султанской семьи наблюдала за церемонией вручения меча второму сыну султана Сулеймана от Махидевран Султан. Слова клятвы, слетающие с губ наследника, разумеется, не долетали до женщин, но они внимательно следили за происходящим на площади сквозь решетчатое окно.       — Какой славный у нас вырос шехзаде, — звонко проговорила Валиде Айше Хафса Султан, не сводя взгляда с шехзаде Ахмеда, который всегда казался хрупким и слабым на фоне старшего брата. Да и пышущие здоровьем и силой дети Хюррем Султан дышали ему в спину. Но тем не менее Ахмед достиг пятнадцати лет и должен был отбыть в санджак сразу после военного похода.       — Благодарю, султанша, — вежливо и излишне льстиво отозвалась Махидевран Султан, облачённая в ярко-синее платье, щедро расшитое золотом и драгоценными камнями. Ее тёмные волосы были собраны в причёску: пряди у висков служанка закрепила гребнями с сапфирами, концы были завиты в локоны и струились до самой талии черкешенки. Махидевран, как помнила Хюррем, по молодости любила подобные причёски. Вернувшись из Старого Дворца, в котором провела почти десять лет, Махидевран отдавала предпочтение гладким пучкам на манер Айше Хафсы Султан. — Мой шехзаде достойный сын своего отца, — сказала Махидевран, покосившись на стоящую чуть позади Хюррем Султан.       Хасеки улыбнулась, увидев в глазах соперницы соперницы ли? — триумф. Словно то, каким вырос шехзаде Ахмед, ее заслуга. Однако мальчик не видел мать с трех лет, а после был разлучён с ней еще на два года. Воспитанием шехзаде Ахмеда занималась Валиде Султан, слуги и Хюррем Султан. Махидевран всего лишь дала ему жизнь, не более того.        — Когда Мехмед будет приносить клятву, людей придет намного, намного больше, — вдруг произнесла Михримах Султан, девочка десяти лет, облаченная в лучшее платье из бархата. На плечах султанши лежал плащ, подбитый чёрным мехом, а в ее золотистых волосах сияли бриллианты.       Хюррем Султан провела рукой по до странности светлым волосам дочери и улыбнулась.              — Иншалла, так и будет, Михримах, — ответила хасеки, и дочь подняла на нее сияющий взгляд голубых глаз.              — Матушка, а мы отправимся в санджак с Ахмедом? — спросила Разие Бахар Султан, старшая дочь Повелителя. Хюррем Султан не любила эту султаншу, хотя та в сущности ни в чем не виновата. Разие Султан мастью пошла в мать, как и шехзаде Ахмед. Этого сходства с Хюррем простить не могла, как бы не пыталась.              — Как решит Повелитель, Разие, так и будет, — ответила Махидевран, и Хюррем подавила улыбку. Было бы неплохо, чтобы Махидевран покинула любимого первенца ради второго ребёнка. Тогда Мустафа окажется открыт для удара. Хюррем предпринимала попытки провести во дворец Манисы верных ей людей, но терпела неудачу за неудачей. Стража наследника работала хорошо, лазутчиков вычисляли и, скорее всего, они все кормили червей.              После церемонии, во время которой Хюррем Султан продрогла, всё-таки на дворец не лето, вся семья султана отправилась праздновать в гарем. Айше Хафса Султан заняла место на возвышении, подле нее на подушках устроились Хатидже Султан и Махидевран Султан, которая с каждым днем все больше и больше напоминала Хюррем Султан собачку: настолько преданно она заглядывала матери падишаха в рот. Сама Хасеки вместе с младшими детьми заняла стол чуть в стороне от Валиде Султан.              — Я хочу праздновать с отцом, — канючил шехзаде Баязид, насупившись. — Почему Мехмед с ним, а мы тут?              — Потому что Мехмед уже достаточно взрослый, — объяснил брату шехзаде Селим, который всегда радовал Хюррем благоразумием и спокойствием.              — Я тоже уже взрослый, — возразил Баязид, глядя с гневом на брата.              — Вы можете хотя бы сегодня не ссориться, тем более на людях? — спросила Михримах Султан. Баязид в виду возраста и вспыльчивого нрава часто затевал конфликты, задирал более спокойного старшего брата. Да и Селим не оставался в долгу. Они делали конфликты достоянием гарема и, что хуже всего, остальной султанской семьи. Злые языки не могли упустить возможности сцедить яд, они шептали, что Хюррем не справляется с воспитанием наследников, что больно ранило Хюррем Султан. К счастью, Михримах и Мехмед пока служили мостом между Баязидом и Селимом.              Вот и в этот раз Михримах Султан села между братьями, чтобы прервать возможный конфликт.              Внимание Хюррем Султан привлекла молодая черноволосая и темноглазая девица в скромном коричневом платье, больше подошедшем служанке. Но то, что он сидела подле Айше Хафсы Султан и то, как держала спину ровной, а плечи расправленными говорило о ее знатном происхождении.              — Кто это? — спросила Хюррем Султан у служанки, Эсмы-хатун.              — Айбиге-хатун, племянница Валиде Султан, дочь крымского хана. Она прибыла во дворец накануне, — сообщила Эсма, и Хюррем вдруг ощутила раздражение, что столь важная новость прошла мимо нее.              — Интересно, с какой целью она пожаловала? — спросила Михримах Султан, как и мать, наблюдая за гостьей. Девочка росла удивительно умной и проницательной. Хюррем улыбнулась, хотя бы старшие дети ее радовали.              После праздника Хюррем Султан поспешила вернуться к младшему сыну, который становился все более беспокойным с каждым днем. Лекарша сварила для шехзаде отвар, который успокаивал его, но Хюррем сердцем чувствовала, что с Джихангиром что-то не так.              Склонившись над колыбелью, султанша поправила одеяло, боясь, что сын замёрзнет. После смерти второго сына, Абдуллы, которого забрала у нее лихорадка, султанша боялась за детей пуще прежнего и глаз с них не спускала, особенно с Мехмеда, рождённого прежде срока.              Собственно говоря именно слабого здоровья первенца, шехзаде Мехмеда, Хюррем так и не смогла простить Махидевран. Эта змея подала яд на стол повелителя и мужа, не думая, что государь мог пострадать. Она вообще ни о чем не думала, ревность лишила ее разума. Султан Сулейман, к счастью, не пострадал, а вот Хюррем вкусила яд. Она до сих пор помнила, как резко у нее потянуло живот, а затем мир померк. Грамотные действия падишаха и лекаря спасли им с Мехмедом жизнь. Вот только Мехмед родился прежде срока. Валиде Султан винила во всем Хюррем, словно она не была способна родить здорового и сильного сына в срок.               Подумав о первенце, который тем не менее рос и креп, Хюррем довольно улыбнулась. Именно ее сын занимал особое место в сердце отца — падишаха. Он и еще Ахмед, сын Махидевран, к которому Хюррем в глубине души прикипела, хотя он и был врагом ее детям.              Шехзаде Ахмед был добрым и спокойным ребёнком, вежливым, улыбчивым, тихим. Он днями мог читать и рисовать, ни одного дурного слова не срывалось с его губ. Жаль, что Мустафа не такой. Если Ахмед был в сущности безобидным и обладал добрым сердцем, то Мустафа мог стать концом для братьев. И для Ахмеда в том числе.              Ему было шесть лет, когда султан Сулейман отослал Махидевран прочь из дворца. Мальчишка был привязан к матери и боготворил ее. Наверняка, черкешенка нашептала на ухо сына гадости про Хюррем. Мустафа уверовал, что в ссылке его матери виновата Хюррем и всем сердцем возненавидел и Хюррем, и ее детей.              Мустафа гневался и на отца-султана. В гневе он забывал, что Сулейман в первую очередь его повелитель, а не отец.              — Он капризничал? — спросила Хюррем Султан у кормилицы шехзаде Джихангира, Хюмы-хатун.              — Самую малость, госпожа, — ответила кормилица. — Но лекарша говорит, что это все животик шехзаде беспокоит.              Хюррем кивнула, она вырастила пятерых детей, все они проходили через боли в животе. Абдулла вовсе не мог спать в колыбели, засыпал только на руках. Самым спокойным был Мехмед.              Баязид и Селим отправились в покои султана Сулеймана, где праздновали члены Императорского Совета. Баязид лучился радостью и весельем, Селим был напуган, хотя пытался скрыть это, чтобы не стать объектом насмешек брата. Михримах взяла книгу со столика и удалилась в детскую, чтобы выбрать очередную сказку для младших братьев.              Оставшись одна, Хюррем велела Эсме привести к ней выбранную в гареме наложницу. Две недели потребовалось, чтобы из трех сотен красавиц выбрать самую лучшую, тихую, спокойную, преданную.              Когда служанка вошла в опочивальню вслед за наложницей, Хюррем прищурилась, глядя на темноволосую девицу. Хатун была облачена в платье из грубой ткани, ее волосы были собраны в косу, а пальцы в волнении теребили пояс на талии, самый обычный, из той же синей ткани.              — Как тебя зовут, хатун? — спросила Хюррем, придав голосу доброжелательности.              — Эсин, госпожа, — ответила девушка.              — Посмотри на меня, Эсин, — велела Хюррем спокойно. Девушка подняла взгляд, и хасеки нахмурилась, разглядывая ее. Самая обычная, далеко не красавица, что удивительно. Как ее в гарем-то взяли? Впрочем, что-то в ней было. — Ты весьма красива, Эсин, — солгала султанша, зная, как растопить сердце рабыни, давно не знавшей ласковых слов.              — Спасибо, султанша, — ответила хатун, вновь опустив голову.              — Откуда ты родом, Эсин? — спросила Хюррем Султан, прощупывая почву. Она знала, что прошлое — слабое место абсолютно всех рабов.              — Я из Венеции, госпожа, — ответила Эсин-хатун более активным тоном. Видимо, добродушный тон султанши ее порадовал.              — Мне нужна ответственная девушка для важного задания, Эсин, — доверительным тоном сообщила Хюррем, пристально глядя в лицо девушки. Та вся подобралась. — Справишься — я выполню любое твоё желание и осыплю золотом.              В глазах хатун зажглась надежда.              — Любое? — спросила она. Хюррем вкинула в знак согласия. — Пожалуйста, найдите мою матушку и сестру. Если вы это сделаете, я буду верна вам до могилы.              Хюррем подавила улыбку. Да, птичка попалась в сети. Было мерзко от самой себя, но во имя детей она готова была лгать, притворяться и проливать кровь. Теперь Хюррем знала, что Эсин-хатун было, что терять. Если в ее руки попадут родные наложницы, она станет ее марионеткой, связанной по рукам и ногам.              — Я помогу тебе, — пообещала Хюррем. — Взамен, когда придёт время, я попрошу вернуть долг.              — Как вам угодно, султанша, — поклонилась Эсин, не понимая, что угодила в жестокую борьбу, цена которой — османский престол.              Наложницу увели, и Хюррем тяжело вздохнула. Султан Сулейман вот-вот оправится в военный погод. Султанша уповала, чтобы регентом он оставил шехзаде Ахмеда, неопытного, но спокойного и уравновешенного человека, который превыше всего ставил жажду справедливости, а не полного ненависти к ней Мустафу.       

***

      Взор голубых глаз падишаха скользил по ровно выведенным каллиграфическим почерком строкам. Шехзаде Ахмед сидящий справа от отца-султана затаил дыхание. Шехзаде Мехмед был занят другим — пытался украсить рукоять кинжала рубином, пока у него не получалось, отчего мальчик хмурился и закусывал губу, как и его мать.              Баязид и Селим были заняты иным — паргалы Ибрагим-паша, великий визирь Империи, учил их игре в шахматы. И, если у более спокойного и рассудительного Селима, хоть что-то получалось, то Баязид то и дело проигрывал, не мог запомнить ходы и злился, почём зря. Впрочем, чего еще можно ждать от сына рабыни?              — Твои стихи становятся все лучше и лучше, Ахмед, — вынес вердикт султан Сулейман, подняв довольный взор на просиявшего робкой улыбкой второго сына. Шехзаде Мустафа сжал зубы, ощутив гнев и зависть к брату.              Ахмеда всегда ставили ему в пример. С детства. Правильный во всем, тихий, спокойный, любящий науки, он был идеальным наследником. Мустафе иногда казалось, что он ненавидит брата. Еще больше злости вызывала дружба Ахмеда и его искренняя привязанность к детям Хюррем, рыжей змеи, которая уничтожила их мир, разлучила с матерью, оклеветала ее.              Когда Мустафа пытался образумить младшего брата, тот отвечал ему снисходительным взором голубых глаз и тонкой улыбкой.              «Они наши братья, Мустафа. Важно помнить не о различиях, а о том, что нас объединяет», — говорил он, словно мудрец, и Мустафе временами хотелось схватить Ахмеда за плечи и встряхнуть.              — Благодарю, отец, — ответил шехзаде Ахмед, впалые щеки которого окрасил румянец.              «Прям как девица», — с презрением подумал Мустафа, известный скверным и злобным нравом. Конечно, управление санджаком учило его терпению, вот только учение давалось ему с трудом.              — Но ваши труды мне не превзойти, — льстиво заметил Ахмед, отчего Мустафа подавил презрительную усмешку. Хотелось сказать что-то обидное и неприятное брату, но присутствие султана Сулеймана отрезвило его. Отец не простит сколок. Тем более ему.              Глядя в глаза отца, Мустафа с горечью понимал, что отец его никогда не любил. Он никогда не был у него на первом месте. Сперва были Махмуд и Мурад, старшие братья Мустафы, жизни которых, к счастью, забрала оспа. Сколько себя помнил Мустафа рядом был Ахмед, идеальный и правильный Ахмед. Затем рабыня-славянка начала рожать сыновей одного за другим. Каждый сын, рождённый Хюррем-хатун, отдалял Мустафу от отца на тысячу шагов. Пропасть эта росла, и Мустафа понятия не имел, как ее преодолеть.              В гордыне он не признавался сам себе, что сделал все, чтобы настроить отца против себя. Отвратить. После ссылки матери Мустафа ставил ультиматумы отцу, капризничал, отказывался от еды, портил вещи и отказывался ходить на уроки. Хюррем-хатун пыталась позаботиться о Мустафе и Ахмеде, но Мустафа ее всем сердцем ненавидел и делал все, чтобы испортить ей жизнь. Довести до слез речами и угрозами.              Султан Сулейман злился, наказывал сына, но все было зря. Упрямым нравом шехзаде уродился в него.              — Отец, у меня не получается, — сказал Мехмед, поднимая тёмные глаза на султана.              — Я помогу тебе, брат, — тут же промолвил Ахмед и получил довольную улыбку Повелителя.              Мустафа вновь ощутил себя чужим на этом празднике жизни. Он хотел поскорее вернуться в Манису, где был по-своему счастлив и свободен. В голове очень вовремя всплыл образ Елены, прекрасной дочери торговца, с которой он познакомился летом, притворяясь простым человеком, лишённом титулов и почёта.              Елена не была похожа на услужливых и покорных рабынь. Острая на язык, яркая, весёлая, иными словами, живая. Он желал ее всем сердцем, всей душой и телом. Как же трудно было сдерживаться рядом с ней, хотелось схватить ее, прижать к себе и поцеловать…              Ужин завершился. Все разошлись по покоям. Мустафа направился в свою опочивальню, думая о Елене. Его привлекала непокорность и недоступность девушки, и сердце охотника жаждало победы.              Идя по коридору, он столкнулся с процессией из служанок и евнухов, которые вели куда-то красивую юную девушку с золотисто-русыми волосами, ярко-голубыми глазами и прекрасным лицом, словно созданным ангелами.              — Кто она? — спросил Мустафа, позабыв о Елене и жажде владеть ею.              — Исмизар-хатун, шехзаде. — ответил Юсуф-ага, евнух. — Ибрагим-паша подарил наложницу шехзаде Ахмеду.              «Она слишком прекрасна, чтобы принадлежать Ахмеду», — подумал Мустафа, глядя вслед процессии, которая шла по золотому пути в покои его брата. Да, слишком прекрасна. Почему-то ему вспомнилось, как в детстве они с Ахмедом делились с друг другом игрушками…              Придя в покои, в которых его поселили, шехзаде Мустафа вызвал главного сокольничего, Ташлыджалы. Слуга явился незамедлительно.              — Пусть придёт Мюхюрназ, — велел Мустафа, и слуга отправился давать распоряжение. Приказ был выполнен достаточно быстро. Видимо, хатун начала готовиться еще утром, жаждала его видеть и думала только о нем одном. Подобное обожание льстило самолюбию.              Черноволосая наложница опустилась на колени так, что юбки ярко-синего открытого платья расстелились по ковру, она подползла к его ногам и, взяв в руки край его кафтана, коснулась его губами.              Мустафа привычным жестом коснулся ее подбородка. Девушка подняла черноволосую голову, обратила взор голубых, подведённых сурьмой глаз, на него.              — Я весь день изнемогала от жажды видеть вас, мой господин, — сладко произнесла Мюхюрназ-хатун, зная, чего он жаждет услышать. — Позвольте сделать вам счастливым…              — Позволяю, — усмехнулся Мустафа, и наложница поднялась на ноги, ловкие пальцы потянулись к пуговицам кафтана, но Мустафа надавил на ее плечи, вынуждая снова пасть ниц. — Ублажай меня ртом.              — Как вам угодно.