Столкновение неизбежно

      

***

      В опочивальне было тепло, хотя за окном бушевала метель. Снег укрывал город белым одеялом, и Исмизар-хатун, наложница шехзаде Ахмеда, прижималась к тёплому боку наследника престола, сидя рядом с ним на подушке, пока он задумчиво рисовал. Шехзаде Ахмед был спокойным, тихим и уравновешенным человеком. Он редко повышал голос, разговаривал в спокойной манере, растягивая некоторые слова. Исмизар-хатун все больше и больше привязывалась к шехзаде Ахмеду, рядом с которым было безопасно и уютно. Он нравился ей. Был щедр, добр, одаривал ее вниманием и подарками. Еще он красиво рисовал, и Исмизар, любящая искусство, не могла не проникнуться к нему еще большей симпатией.              — Как тебе, Исмизар? — спросил шехзаде Ахмед у наложницы. Никто и никогда не спрашивал ее мнения в этих краях. Исмизар уже и не помнила себя настоящую, до рабства.              — Мне нравится, — ответила девушка, заглядывая в голубые глаза шехзаде, такие же, как и ее собственные. Шехзаде изобразил на пергаменте куст с розами, да так детально, что казалось — можно дотронуться до лепестков пальцами, ощутить их нежность. — Вы не пробовали нарисовать человека или какое-нибудь животное?              — Рисовать людей или животных — харам, — ответил шехзаде Ахмед, после чего улыбнулся и отложил в сторону кисть. Он притянул к себе Исмизар, которая заулыбалась, глядя в его лицо. Шехзаде с каждым днём становился все увереннее и увереннее. Мягкие губы коснулись губ наложницы. И она с жаром ответила на поцелуй наследника, обняв его за шею. Но их покой был нарушен стуком в двери. Исмизар поспешила отшатнуться, и Ахмед подавил вздох.              — Шехзаде Мустафа просит принять его, шехзаде, — промолвил чёрный евнух, вошедший в покои. Исмизар поспешила встать с подушки и испуганно огляделась по сторонам в поисках платка, чтобы скрыть своё лицо. Ей нельзя никому показывать лицо, кроме своего господина. Платка не было, видимо куда-то завалился, пока они с шехзаде дурачились, носясь по покоям. Исмизар опустила голову, надеясь, что ее волосы скроют румяные щеки. К счастью, она была в скромном синем платье со стоячим воротом и узкими рукавами, как и подобает, а не в наряде соблазнительницы — танцовщицы, как в их первую ночь.              Шехзаде Ахмед принял брата. Не мог поступить иначе. Двери распахнулись и в опочивальню вошёл главный наследник, черноволосый, черноглазый, высокий и статный мужчина. Он шел уверенное, горделиво расправив плечи. Шехзаде Ахмед иногда сутулился, а его брат ступал прямо.              — Развлекаешься, братец? — ехидно спросил шехзаде Мустафа, и Исмизар кожей ощутила на себе взор шехзаде Мустафы, который откровенно говоря пугал ее. Что-то в нем было нечисто. Нутро девушки буквально вопило об опасности, но она ничего не могла поделать. — Неужели, наконец, стал мужчиной?              — Я не хочу это обсуждать с тобой, — запинаясь ответил шехзаде Ахмед, который, кажется, опасался брата в глубине души. — Исмизар, возвращайся в гарем, вечером встретимся, — велел шехзаде Ахмед. Исмизар подняла на него взгляд и страх ее слегка притупился. Шехзаде Ахмед глядел на нее с теплотой и нежностью.              — С вашего позволения, — ощущая липкий страх, девушка поклонилась и поспешила прочь. Проходя мимо шехзаде Мустафы, она подавила желание сорваться на бег. О, Аллах, как же ей страшно.               Выйдя в коридор, Исмизар первеела дух, ощущая, как по псине стекает холодный пот, а руки мелко задрожали в испуге. Несколько раз он видела старшего сына Махидевран Султан издали, и каждый раз испытывала страх. Он глядел на нее пугающе, изучающей. Этот липкий взгляд преследовал ее в кошмарах.              — Матушка ждет тебя на ужин, — услышала Исмизар голос шехзаде Мустафы, доносящийся из-за дверей. — Но понимаю, теперь по вечерам ты занят рабыней. И какого тебе быть мужчиной?              — Мустафа, прекрати, — слабо возразил шехзаде Ахмед. Он был младше брата на два года, а казалось, что на десять лет. Но добрый шехзаде Ахмед нравился Исмизар значительно больше, чем воинственный и сильный шехзаде Мустафа. И как братья могут быть столь различны?              Исмизар вернулась в гарем. Наложницы отдыхали после работы и уроков. Девушка прошла к тахте и села, к ней тут же подошли две девушки, ставшие ей подругами. Лейлу и Айше Махидевран Султан тоже выбрала для гарема шехзаде Ахмеда.              — Мюхюрназ-хатун беременна, — тихо промолвила рыжеволосая Айше-хатун, с завистью взглянув в сторону черноволосой и голубоглазой фаворитки шехзаде Мустафы, которая сидела в окружении многочисленных подруг и с надменным видом поглаживала пока еще плоский живот. — Повезло ей, родит сына, станет султаншей.              — Одному Всевышнему ведомо, кого она родит и родит ли, — тихо ответила Исмизар. Ей не было дела до Мюхюрназ-хатун и беспокоила только грядущая ночь с шехзаде Ахмедом.              — Действительно, шехзаде Мустафа управляет санджаком уже два года, а детей у него все нет и нет, — покачала головой Лейла-хатун.              — Будь осторожна, Лейла, даже у стен есть уши, — шикнула на наложницу Исмизар и опасливо огляделась по сторонам. Лишиться языка из-за неосторожных слов ей не хотелось совершенно.              — Как думаешь, кого ты родишь? — услышала Исмизар вопрос, заданный беременной фаворитке.              — Сына, разумеется, — с гордостью, вскинув черноволосую голову, промолвила Мюхюрназ-хатун с улыбкой на лице. — Вот увидите, у меня будет много сыновей. Превзойду Хюррем Султан.              — Бойся своих желаний, хатун, — вдруг раздался спокойный голос Хасеки Хюррем Султан, и наложницы поспешили встать на ноги и склониться в поклонах. Как велели традиции. Мюхюрназ-хатун тоже была вынуждена поклониться. — Они могут исполниться, — промолвила таким же спокойным тоном Хюррем Султан, встав напротив Мюхюрназ-хатун.              Госпожа была облачена в платье из фиолетовой парчи, щедро расшитое золотой нитью. В ушах у нее блестели длинные серьги с бриллиантами, а зелёные глаза, подведённые сурьмой, были ясными и острыми, как кинжал. От Хюррем Султан веяло силой и властью. Махидевран Султан хоть и была красива, но во многом ей уступала. И как так вышло, что княжна из рода Канук проиграла дочери священника?              — Ага, — позвала Хюррем Султан евнуха, что охранял гарем. Кажется, его звали Али-ага. Слуга поспешил к госпоже и поклонился. — Мюхюрназ-хатун беременна, раздай рабыням и слугам золото от моего имени, пусть порадуются, что османская династия скоро пополниться шехзаде…              Рабыни зашептались и начали благодарить султаншу за щедрость, Хюррем Султан удовлетворенно улыбнулась и ушла прочь, Исмизар глядела ей вслед настороженно, с тенью зависти. Хюррем Султан была королевой этого дворца, она не сомневалась.              Мюхюрназ-хатун стояла мрачная и злая, Хюррем Султан перетянула на себя все внимание наложниц. Недолгой оказалась ее слава.              

***

      — Что она себе позволяет? — в который раз вопросила Махидевран Султан, зная, что ее слова распаляют пламя злости в сердце Валиде Хафсы Султан, из слабеющих рук которой стремительно утекала власть не только над гаремом, но и над царственным сыном. — Где это видано, чтобы наложница, пусть и жена, принимала посла?              Хюррем Султан, славянская ведьма, снова нарушила правила двора. Казалось, для нее не существовало никаких рамок и запретов. Она нарушала законы, разрушала их до основания и устанавливала собственные. Змея. Гадина. Как султан ей все это позволяет, почему?!              Да, вести переписку с жёнами королей никто не запрещал императорскому гарему, но этим обычно занималась Валиде Султан, а не жены падишаха. Подобная власть прежде была в руках Мары-хатун, супруги султана Мурада II, мачехи султана Мехмеда II Завоевателя. Говорили, что Мара-хатун обладала влиянием при дворе мужа и пасынка, даже некоторое время служила послом империи. Хюррем, очевидно, решила, что тоже способна на подобное. Решила превзойти Мару-хатун, которая была свободной женщиной, принцессой.              Прежде никто из жен падишахов не говорил с послами. Хюррем Султан присутствовала на аудиенции вместе с султаном Сулейманом, когда он принимал английского посла. Она сидела рядом с государем. Об этом Валиде Султан поведал Ибрагим-паша, до крайности недовольный произошедшим.              — Для Хюррем закон неписан, — холодно процедила Айше Хафса Султан. — Эта змея отравила моего сына своими сладкими речами, сделала его рабом…              — Быть может… — вдруг сказала Махидевран, в сердце которой все еще жила обида и боль отвергнутой и брошенной женщины. Хюррем разрушила ее счастье, из-за нее ее выслали в Старый дворец. Айше Хафса Султан взглянула на невестку и кивнула, давая понять, что та может продолжить говорить. — Выбрать наложницу, которая вытеснит Хюррем из покоев султана? — предложила Махидевран. Ей было уже не важно, с кем султан Сулйеман делит ложе, главное, чтобы не Хюррем. Хотелось увидеть ее падение, увидеть страдания на ее лице и боль от разбитого вдребезги сердца. Хотелось, чтобы Хюррем поняла, какого быть брошенной и отвергнутой.              — Я двенадцать лет пытаюсь это сделать, Махидевран, — покачала головой Айше Хафса Султан. — Но мой сын совсем слеп от страсти и любви.              Махидевран поджала губы. Она молилась, чтобы рядом с Мустафой никогда не появилось женщины, подобной Хюррем. Хотелось, что хотя бы сын будет ее любить и прислушиваться к ее советам.              Их беседу прервал приход служанки, Гюль-хатун, которая торопливо поклонилась султаншам.              — Хюррем Султан велела раздать золото рабыням в честь беременности фаворитки шехзаде Мустафы. Султанша велела молиться за здоровье будущего наследника, — сообщила Гюль-хатун, и Махидевран усмехнулась. До чего же она лжива.              — Хюррем умна, — усмехнулась Хафса Султан. — Пытается вырвать из моих рук власть над гаремом. Но она забывает, кто здесь управляет гаремом. Он станет для нее концом.              — Вы что-то задумали? — поинтересовалась Махидевран Султан.              — Начнём действовать после ухода моего льва в поход, — сказала Айше Хафса Султан. — В гареме много тех, кто ненавидит и завидует Хюррем Султан. Например, Фатьма-хатун… Она и все сделает за нас.              

***

      Весной султан Сулейман отправился в поход. Шехзаде Ахмед был удостоен чести сопровождать отца во время завоевания. Шехзаде Мустафа, к досаде Хюррем Султан, был назначен регентом престола, хотя решение падишаха ему не пришлось по душе. Ему казалось, что отец таким решением захотел от него избавиться. Даже глупый и слабый Ахмед будет сопровождать Повелителя, в то время, как главный наследник, останется под сводами дворца в окружении женщин. Это ли не унижение?               В гневе шехзаде даже явился к отцу с просьбой взять его в поход, но султан Сулейман остался непреклонным. Неповиновение его только разозлило.              Члены султанской семьи собрались в покоях повелителя, чтобы проводить его в поход. Шехзаде Мустафа стоял у престола падишаха и поджимал губы, сверля взглядом младших братьев и сестёр.              К его досаде Разие Бахар Султан за прошедшие месяцы сдружилась с Мехмедом и Михримах. Вот и сейчас они о чем-то шептались, игнорируя укоризненные взгляды враждующих матерей.              — Внимание! Султан Сулейман Хазретлери! — объявил стражник и в опочивальню вошел правитель, который перед прощанием с семьей провёл заседание императорского совета. Совета, на который Мустафу не пригласили. В отличии от Ахмеда, который и сейчас сопровождал отца.              — Пусть будет острым твой меч, Сулейман, и падут все твои враги, — с жаром в голосе промолвила Валиде Хафса Султан после того, как падишах с почтением поцеловал протянутую ему руку.              — Благодарю, валиде, — ответил султан Сулейман, глядя на мать пристальным взором голубых глаз. — Присматривайте за моими детьми и Хюррем, ответсвенность за них — отныне на ваших плечах.              Валиде Султан поджала губы, но промолчала. Султан Сулейман просился с Хатидже Султан, а потом, даже не взглянув на матушку Мустафы, подошёл к Разие Султан              Шехзаде Мустафа пронзил спину отца негодующим взглядом. Слезы матери и ее печаль всегда причиняли ему боль. Отец был чудовищно несправедлив, ослепленный чарами Хюррем.              — Желаю вам победы, Повелитель, — пролепетала Разие Султан, глядя снизу вверх на султана Сулеймана, который поцеловал ее в лоб в ласке.              После этого Повелитель, наконец, приблизился к Хюррем Султан и ее выводку. Глаза правителя вспыхнули любовью и лаской. Он никогда не смотрел так ни на Махидверан Султан, ни на ее детей. Стоило Хюррем ступить под своды резиденции падишахов, как счастье Махидевран рухнуло. Разве справедливо?              Не желая слушать льстивые речи Хюррем, которыми та щедро делилась с падишахом, шехзаде Мустафа устремил взор на младшего брата, который трогательно прощался с матерью. В глазах матушки стояли слезы, которые она тщетно сдерживала.              — Не печальтесь, мама, со мной все будет в порядке, — увещевал Ахмед, хотя лицо его и побледнело от волнения. Вот же жалкий трус.              — Не рискую собой, сынок. Я не переживу, если с тобой что-то случиться, — тихо произнесла Махидевран Султан, в материнской ласке коснувшись щеки второго сына.              — Обещаю беречь себя, — улыбнулся шехзаде Ахмед. — Присмотрите за Исмизар, она дорога мне.              — Как пожелаешь, Ахмед, — ответила Махидевран Султан, и Мустафа снова поджал губы. Ему нравилась наложница брата, и это ввергало его в ярость. У него целый гарем покорных рабынь, а он жаждал получить недоступную женщину. Но запретный плод сладок, не так ли? К тому же, какая-то тёмная его часть, жаждала больно уколоть Ахмеда.              

Конья. Май 1533 года. Османская Империя.

      Очередной удар по пальцам вырвал ее из дум. Боль отдала в локти, и Элия закусила губу, не позволяя стону сорваться с ее уст. У нее все еще не получалось красиво писать, руки не слушались, буквы казались неправильными, а воспоминания, пленницей которых она то и дела становилась, не уходили.              — Да что с тобой происходит? — вскрикнул учитель-евнух, служащий под сводами дворца санджак-бея Коньи. До чего же странные названия городов в этих краях.              — Просите, учитель, — потупив взор, сказала Элия, хотя она ни капли не раскаивалась. Пальцы от битья болели. В Дорне никто не смел на нее поднять руку, там она была принцессой, а не рабыней…              Элия помрачнела. Принцессой… А что толку? Даже у рабов порой больше свободы и прав, чем было у нее. Сперва Элия думала, что ее похитили из Королевской гавани, продали в рабство рабовладельцам из Эсосса. Даже тому, что она вдруг стала ребёнком, Элия нашла объяснение. В мире много неизведанного, возможно, колдовство обернуло время вспять.              Первое время Элия придерживалась этого объяснения. Но об Османской Империи, Блистательной порте, как ее еще величали, она никогда не слышала. Не существовало такого государства. Элия хорошо помнило уроки старого мейстера.              Но на далёком западе, как говорили люди, были неизведанные земли, целые континенты. Возможно, Османская Империя находится именно там.              Элия тщательно скрывала свое происхождение. Да, ей очень хотелось вернуться в Дорн, домой к братьям. Оберин наверное полыхал от ярости, даже успел что-то натворить. Да и Доран тоже волнуется. То и дело она хотела рассказать Нур правду, но боялась. Как бы ей не хотелось домой, Дорн и семью она любила больше себя. Во время жизни в Королевской гавани Элия поняла одно важное правило — верить никому нельзя. Даже себе.              Она уже однажды поверила мужу, Рейгару Таргариену, и чем все это обернулось? Нет, верить никому нельзя. Элия не хотела, чтобы ее жизнью шантажировали братьев, Доран и Оберин сделают все, что угодно ради нее, в этом она не сомневалась. Но у них нет столько золота, чтобы заплатить возможный выкуп. Нет, никто не должен знать, кто она. На кону честь Мартеллов и свобода Дорна.              К тому же около месяца назад Элия сделала еще одно открытие. Не самое приятное. В ее руки попала карта. Карта, на которой были изображены земли, государства и моря. Карта, которая совсем не была похожа на те, которые она вместе с братьями изучала в Солнечном Копье, будучи ребёнком.       Венецианская республика, Сефевидское государство, Османская Империя… Ни одного хотя бы знакомого государства. Ни одного. О, семеро, где же она оказалась?              — На сегодня урок закончен, — сказал учитель, и Элия встала из-за стола и поклонилась. Еще одна странность — все в этих краях трапезничали или учились за низкими столами, сидя на подушках. До чего же неудобно. Похоже, нормальные столы никто делать не умел. — Учись хорошо, хатун. Если повезёт станешь калфой при какой-нибудь госпоже и нужды знать не будешь.

Османская Империя. Стамбул. Лето 1533 года

      Роды были тяжёлыми. Она то теряла сознание, то вновь приходила в себя, чтобы провалиться в пламя боли. О, Аллах, неужели он не мог сделать этот процесс более безболезненным. — Не кричи зря! — рявкнула лекарша, которая совсем не церемонилась с ней. На глаза Мюхюрназ-хатун от столь явного пренебрежения и тона выступили слезы обиды, а после она снова закричала. Ей казалось, что ее резали ножом. — Мустафа, где же ты, Мустафа! Позовите шехзаде! — Умолкни! — снова рявкнула лекарша, залепив наложнице пощёчину, чтобы привести ее в чувства и заставить все делать правильно. — Ты же задушишь ребёнка таким образом! Слезы жгли глаза. Мюхюрназ вцепилась пальцами в простынь, пропитанную кровью и потом и снова начала тужиться. Кажется, она сломала ногти, но боль внизу живота была невыносимой. Ее сын, наследник шехзаде Мустафы, был крепким и сильным. Сколько времени прошло? Сколько она мучилась? Мюхюрназ ощутила лишь яркую вспышку боли, от которой перехватило дыхание. Балансируя на грани сна и яви, девушка с трудом разлепила веки и увидела, как повитуха обмывает ее сына. На лицах присутствующих не было радости. Что-то не так. — Дайте мне сына, — сиплым, сорванным голосом потребовала Мюхюрназ. — Ты родила дочь, хатун, — сказала лекарша и положила рядом с наложницей вопящего ребёнка, красного, опухшего и… бесполезного. Мюхюрназ вдруг обессиленно расплакалась, поняв, чт о все ее усилия и старания не оправдались. Девочки никому не нужны. Они — обуза. Шехзаде Мустафа будет недоволен ею. Он итак охладел. Пока Мюхюрназ вынашивала ребёнка, по золотому пути прошли Айше-хатун, Фериде-хатун, Эсма-хатун… И это только те, кто провёл с ним больше одной ночи. О прочих Мюхюрназ даже не думала. Слишком больно ей было. Спустя два дня, которые наложница провела в слезах, не желая видеть дочь, которую отдали кормилице, в покои Мюхюрназ пришли Махидевран Султан, Разие Султан и Валиде Айше Хафса Султан, и наложница сникла, поскольку ожидала увидеть своего господина и возлюбленного. — Почему шехзаде не приходит? — спросила девушка надломленным голосом. Валиде Султан смирила ее презрительным взглядом, словно червя, случайно попавшегося ей на глаза. — Шехзаде Мустафа отправился на охоту, хатун, — сказала Валиде Султан. — Поэтому имя правнучке дарую я.       Мюхюрназ-хатун подавленно молчала, невидящим взглядом глядя на то, как кормилица передала в руки султанши новорожденную.       — Какая прелестная, — улыбнулась Валиде Султан, прижав к груди ребёнка. Ослеплённая тоской Мюхюрназ даже не взглянула на дочь, она отказалась ее покормить в первый раз, слишком больно ей было признать поражение. Но если бы шехзаде навестил ее… Однако он не пришёл. Слуги шептались, что шехзаде пришел в ярость и назвал Мюхюрназ бесполезной. Это разбило ей сердце. — Твое имя — Нуршах, твое имя — Нуршах, твое имя — Нуршах.