Столкновение неизбежно

Лето 1533 года. Османская Империя.       — Шехзаде Мустафа меня любит, — хвастливо говорила Фериде-хатун, наложница, которой посчастливилось провести десять дней вдали от дворца в обществе наследника престола. — Дай Аллах, рожу ему сына, — хатун скользнула неприязненным взглядом по Мюхюрназ-хатун, которая только-только оправилась от тяжёлых родов и покинула опочивальню, опостылевшую ей за минувшие дни.       Мюхюрназ поджала губы, не желая вестись на провокацию, но в груди вспыхнул огонь ярости, который жаждал выхода. Однако Мюхюрназ, понимая свое шаткое положение, сдержала вспыльчивый и обидчивый нрав. Она чинно поднялась с тахты, игнорируя дискомфорт внизу живота, и покинула ташлык. Вслед ей летел ехидный смех наложниц. Кое-как поднявшись на этаж для фавориток, наложница взглянула на соперниц сверху вниз. Она была матерью Нуршах Султан, единственной дочери шехзаде Мустафы, его единственного ребёнка. Но дочь, увы, не сын. Шехзаде Мустафа за минувшие дни зашел к ней лишь раз, он издали взглянул на спящую дочь и даже отказался взять ее на руки. Мюхюрназ и вовсе не удостоилась и взгляда, что больно ее ранило.       — Когда шехзаде Мустафа взойдёт на трон, я стану его хасеки, — продолжала грезить несносная рабыня, надменная и заносчивая. — Я превзойду Хюррем Султан…       Злорадство озарило сердце Мюхюрназ-хатун, когда в гарем неспешно вошла Хасеки Хюррем Султан, женщина, которая по указу падишаха, была выше султан династии, сестер государя и могла по могуществу сравниться с матерью падишаха, что, разумеется, многим не нравилось. Мюхюрназ, безусловно, завидовала султанше. Будучи безродной рабыней, Хюррем Султан, подарила повелителю шестерых детей, пять сыновей и дочь. Она единственная властвовала в покоях Повелителя мира, ради нее он распустил гарем, оставил в Топкапы минимум рабынь для ухода за дворцом.       Мюхюрназ слышала об этой женщине много плохого. Надменная, жестокая, беспощадная и склочная, жаждущая власти и могущества. Слушая ядовитые речи Махидевран Султан, Мюхюрназ впитывала ее слова, как губка. Вот только Хюррем Султан оказалась обычной, вполне себе земной. Она выделялась разве что рыжими волосами и серыми глазами, полными чувств. Лицо у нее не было прекрасным, как у Махидевран Султан, ростом она была невысока, к тому же после родов раздалась в талии… Но все же в ней что-то было. Манера держать себя, внутренняя сила и уверенность в собственной красоте и уме.       Хюррем Султан вошла в гарем. Наложницы поспешили встать и склониться в поклонах. Сама Мюхюрназ от греха подальше тоже поклонилась, боясь навлечь на себя гнев госпожи. Теперь, когда уверенность в любви шехзаде Мустафы рухнула, у нее не было защиты. Приходилось полагаться только на себя.       — Какие громкие речи, — улыбнулась Хюррем Султан. Мюхюрназ издали слышала плохо слова госпожи, приходилась всеми силами напрягать слух. К счастью, гарем охватила мертвая тишина. — Спевра роди сына, а там будет видно.       — Я рожу шехзаде, — вскинула голову глупая Фериде-хатун. — И не одного.       — Учти, что каждый шехзаде рождается с шелковым шнурком вокруг шеи и пеленают его не в пелёнки, а в саван, — вкрадчивым тоном произнесла Хюррем Султан, но лицо ее осталось непроницаемым. — Что до твоих речей… При живом султане говорить о следующем падишахе — измена. Следи за словами, иначе лишишься головы.       Сказав это, Хасеки Хюррем Султан удалилась, только полы платья из роскошного фиолетового шелка развевались. Мюхюрназ подавила ухмылку, увидев бледное лицо русоволосой Фериде-хатун. Девушка вернулась в свои покои, но переступив опочивальню замерла, увидев Разие Бахар Султан, склонившуюся над колыбелью.       — Почему моя млемянница осталась одна? — спросила девочка, подняв на Мюхюрназ-хатун взор голубые, как небо, глаз. Она была облачена в платье из синего шелка с узкими рукавами. В черных волосах блестели сапфирами гребни. Старшая дочь падишаха была юной и прекрасной, она только-только начала расцветать. Мюхюрназ глядела на нее и думала, что Разие — ребенок, хотя ее саму отправили в гарем Сарухана в возрасте султанши.       — Я вышла в ташлык, — сказала, оправдываясь, Мюхюрназ. — Айше-хатун должна была следить за дочерью.       — И тем не менее, когда я пришла, никого в покоях не было, — покачала головой Разие. — Так ты ценишь единственного дитя моего брата. Он узнает об этом. Тебя вышлют.       — Прошу, пощадите, — взмолилась Мюхюрназ, глядя на сестру своего господина. У Разие Султан было милое личико, но словами она била не хуже кнута. И в кого только?       — Прочь с моих глаз, — велела Разие Султан, склоняясь над колыбелью. Нуршах Султан проснулась и теперь косила на тетю мутные карие глаза. Уже сейчас было заметно, что она мастью пойдет в отца. Оставалось уповать, что это сблизит ее с родителем, а значит подле господина найдётся место и для Мюхюрназ.       Наложница ушла в смежную комнату, села на тахту и взяла в руки вышивку, она хотела спишть для господина подарок — кошель, словно подарок мог бы купить его любовь…       «Он остынет, Нуршах подрастёт и шехзаде сможет ее полюбить», — убеждала себя Мюхюрназ-хатун.       

***

      Будни правителя давались ему удивительно легко, что многим не нравилось. Особенно сторонникам рыжей ведьмы Хюррем. Но Мустафа знал, что его бабушка и мать задумали очередную интригу, способную погубить хасеки. О чувствах отца он в этот момент не думал, ожидая всем сердцем возмездия за одинокое детство.              После Совета Дивана Мустафа отправился на обед в покои Валиде Султан, куда были приглашены только Махидевран Султан и ее дети. Войдя в покои управляющей гаремом, шехзаде помимо воли ухмыльнулся, увидев подле матери Исмизар-хатун. Наложницу своего брата, ушедшего в поход. Исмизар была облачена в белое платье, подчёркивающее ее невинность и чистоту, ее золотистые волосы были завиты и собраны в аккуратную причёску, которая открывала тонкую шейку. Как же хотелось дотронуться до нежной кожи этой рабыни, пугливой, как лань и хрупкой. Дотронуться нежно и осторожно… Или быть может сжать на ее шее ладонь, вдавить в постель, чтобы девица не смогла вырваться, а в глазах ее начали блестеть слезы… Мустафу никогда не ужасали вспышки злости и жажда крови и чужой боли. В конце-концов первого врага он убил в четырнадцать лет, в военном походе против неверных. С каждым разом, с каждым убийством, ему становились безразличны мучения других людей.              — Мустафа, мой лев, — с гордостью его поприветствовала Махидевран Султан. — Пришло письмо от Ибрагима-паши. Он пишет, что Ахмед достойно себя проявляет и вступает на советах дивана. Падишах им доволен.              Гордость и радость, что звучали в словах матери обжигали не хуже огня. Мустафа растянул губы в усмешке, садясь за стол. Он сутремил взор на тихую и скромную Исмизар, которая не знала, как себя вести.              — Мой брат вырос достойным человеком. — заговорил шехзаде. — Но пусть будет осторожен. Враги коварны, могут выстрелить из лука в спину и империя лишиться такого славного воина.              Исмизар-хатун побледнела и вздрогнула.              — С вашего позволения, я вернусь в свою комнату, — пролепетала наложница, подняв взгляд на Валиде Султан, которая ответила кивком. Исмизар поклонилась присутствующим и поспешила прочь из покоев. Мустафа усилием воли подавил желание обернуться ей вслед. В голове его зрел коварный план, как сделать эту хатун своей, подчинить ее своей воле.              — Хюррем совсем потеряла страх, — некоторое время спустя произнесла Валиде Султан, когда Разие Султан вышла на террасу, подышать свежим воздухом. — Пообещала казнить твою наложницу, Фериде-хатун, — сообщила мать падишаха.              — Ее слова все слышали? — спросил Мустафа, начиная размышлять, какую выгоду можно поулчить из услышанного.              — Да, Мустафа, Мюхюрназ все рассказала Разие, — поспешила заметить матушка.              — Гарем — змеиный клубок, вам ли не знать? Одно неосторожное слово… и ты пал, — рассуждал Мустафа, попивая щербет, хотя он не отказался бы от вина. — Убейте Фериде-хатун и сделайте так, чтобы все вспомнили слова Хюррем.              — Ты пожертвуешь любимой наложницей? — изумилась Махидевран Султан, величайшим страхом которой было то, что он кого-то полюбит так же сильно, как слутан Сулейман полюбил Хюррем Султан.              — Я люблю только себя и вас, матушка, — усмехнулся Мустафа. — Что до Фериде… Чтобы срубить короля, нужно пожертвовать пешкой.              — Ты прав, мой лев, ты прав, — кивнула головой матушка, косясь на притихшую Валиде Султан, которая, очевидно, думала, как воплотить замысел в реальность.              После обеда Мустафа вышел на текке, желая потренироваться с мечом. На поле тренировался шехзаде Мехмед, старший сын змеи Хюррем. Мальчику было одиннадцать лет, он был черноволосым, смуглым и черноглазым. Со стороны они вдвоём казались родными, полнокровными братьями… Но это сходство только злило Мустафу.              — Не хочешь сразиться? — спросил Мустафа, глядя на Мехмеда, который встал рядом с Рустемом-беем, назначенным падишахом наставником Мехмеда. Рустем-бей был умным человеком, ставленником Аяза-паши, он был молодым и амбициозным. Жаль, что этот человек, утверждающий, что служит падишаху, выбрал не ту сторону. Строну Хюррем и ее выродков.              Мехмед покосился на Рустема-бея, и ответил только после кивка наставника.              — Как пожелаешь, брат, — улыбнулся шехзаде, отчего на его все еще пухлых щеках появился румянец.              Они взяли тренировочные мечи, хотя Мустафа испытывал желание сразиться настоящем, чтобы намеренно поранить брата. Мехмед был сосредоточен и не желал проигрывать, он приемущественно уворачивался от меча брата, но Мустафа, будучи старше на шесть лет, победил, намеренно сильно ударив по мечу брата, чтоб сделать ему больно. Мехмед вскрикнул, а в следующий миг Мустафа приставил затупленное лезвие к шее брата. Тот взглянул на него с изумлением в карих глазах.              — Мустафа, — прошептал Мехмед, глядя испуганным взглядом. Да, меч тупой, но если надавить сильнее, что он без труда вспорет крупный сосуд на глотке мальчишки. Соперника не станет, Хюррем останется без любимца. В конце концов можно просто поцарапать, а потом дать Мехмеду мазь с ядом. Никто не узнает.              Но Рустем-бей тут же подошел к ним, положив руку на рукоять кинжала в ножнах.              — Ты за кого меня принимаешь, раб? — спросил высокомерно Мустафа, опуская меч. — Думаешь, я способен причинить вред брату?              — В моей голове не было подобных мыслей, господин, — склонил голову Рустем-бей. Голос у него был тихий и покорный, но склонялся он только для вида. Проклятый шакал.              Мустафа отдал ему тренировочный меч и ушел прочь, понимая, что может причинить вред брату, не сдержаться. Отец явно не будет в гневе, если пострадает его любимец.              Поняв, что нужно претворить план в жизнь, Мустафа велел Ташлыджалы привести верного евнуха, Землюта-агу, который служил ему в Манисе.              — Ты должен заманить Исмизар-хатун в бельевую около кухни, сегодня вечером, — велел Мустафа, когда верный слуга пришел на его зов. Они говорили в тени раскидистого дерева, чья густая листва скрывала их троих: его, Яхъю и Землюта от чужих глаз. — Скажи ей, что Ахмед приготовил для нее подарок, девица придет.              Его верные сторонники не задавали лишних вопросов, за что Мустафа их особенно ценил. Решив, что наградит их, если план сработает, и он отведает прелести наложницы брата, Мустафа довольно усмехнулся, предвкушая славную ночь. О чувствах рабыни он, разумеется, не думал. Лишь жажда досадить брату доставляла ему удовольствие.