Нежные оковы

“If you look in the mirror and don’t like what you see,You can find out firsthand what it’s like to be me.”

"The End"

Первый урок в году всегда вызывал волнение, но в этот раз оно было другим. В груди у Мирель копошилась глухая тревога — липкая и вязкая, как болото, от которого не отмыться. Амбридж. Жаба в розовом. Её имя было знаком не просто неприятности — а опасности. Мирель знала. Не по слухам, не по пересказам. До начала преподавательской карьеры Амбридж приложила руку к одной из инспекций, затруднившей карьеру её брата. Неважно, что Дориан был чист, умен и точен. Для таких, как Амбридж, он был просто очередной «слишком умный» слизеринец. «Надо написать матушке. И брату», — мелькнула мысль, пока она шла в кабинет Защиты вместе с остальными. — Рафаэл… — протянул Ашер с нарочитым пафосом, глядя в спину друга. Тот, лениво касаясь талии Селесты, едва повернул голову. — Да? — отозвался глухо, будто знал, что ждет. — Ты ведь спасёшь нас всех своим ледяным взором, верно? Что-то мне подсказывает, что сегодня над моей нежной душой учинят казнь… — и, драматично заваливаясь, он с обморочным вздохом уткнулся в плечо Каллиса. — Только не умирай, — тихо выдохнул тот, усмехаясь, — кто же тогда будет тра… — Оба идиота, — сухо отрезала Селеста, но без злобы. — Ах, Сел, ты разбила мне сердце… — шепнул Ашер с преувеличенной трагедией. Лив только шикнула, пользуясь моментом, чтобы ухватить Каллиса под руку и бесцеремонно затолкать в кабинет. Мирель вошла последней, поправляя зачарованные беруши. Её ладони были холодны, как будто пальцы сжимали лёд. Внутри будто бы медленно наматывался клубок — с каждым шагом туже. Кабинет гудел, как улей. Всё до жужжания в ушах было слишком — слишком шумно, слишком ярко, слишком розово, когда дверь распахнулась и она вошла. — Доброе утро, дети, — пропел квакучий голос. Шёпот прошёл по рядам. Некоторые — рассмеялись. Другие — замолчали. Мирель сжала колени вместе. Даже близнецы, вечно весёлые, напряглись под её взглядом, хоть и не подали виду. Они, глядя друг на друга, стали корчить рожицы, подражая Долорес. — Вы, должно быть, сыновья Артура Уизли, — слащаво сказала Амбридж, взглянув на Фреда и Джорджа так, будто читала обвинения по их лицам. — Сегодня — теория. Палочки — на парты. Книги — страница триста сорок вторая. Слова отзывались глухим эхом, как приговор. Мирель услышала, как кто-то рядом сглотнул. — Ну да, конечно, — прошептал Джордж. — В случае нападения кинем в дементора учебником? Мирель едва не прыснула. Но удержалась. В отличие от нескольких других. — Мистер Фред. Мистер Джордж. — перо Амбридж с мерзким щелчком указало на них. — Минус десять баллов. С каждого. И наказание. Сегодня вечером. Студенты Гриффиндора со стоном выдохнули, проклиная про себя близнецов. Те же, в свою очередь, возмущённо смотрели на профессора, их лица выражали искреннее недоумение: «Что мы сделали не так?» — Идиоты, — пробормотала Мирель, повернув голову. Рядом с ней молчал Тарин, читающий книгу. Его пальцы — длинные и спокойные — водили по строчкам, волосы падали на лоб, пряча родинки. — Интересно? — прошептала она, и он едва заметно улыбнулся. Но лёгкость продлилась секунду. — Оборона — это не магия, — Амбридж прошлась взглядом по классу. — Это послушание. Послушание — это порядок. Порядок — это защита. Её речь была длинной и скучной. Почти в каждом предложении она упоминала обожаемое министерство. Мирель была не в восторге от происходящего. В их положении в магическом мире такие лекции были лишь тратой времени. Прикусив губу, она вспомнила Аластора Грюма, который преподавал защиту от Тёмных искусств просто великолепно. Даже если он использовал непростительные заклинания. Мири утонула в собственных мыслях, смотря на окно, наблюдая, как облака соединяются и образовываются густые тучки. В груди было неспокойно, как-то дышалось трудно, но она отмахнулась, ссылаясь на волнение перед учебным годом. В следующий миг она заметила, как Долорес еще больше раздулась, и вздрогнула от пронзительного визга — Мисс Эйвери! что вы творите?! Вся комната застыла. В воздухе над партой Мирель парило перо, выписывающее розовыми чернилами: Амбридж — жаба. Вонь её — сильнее дикого тролля. Розовыми. Она чуть ли не задохнулась от возмущения и подавила приступ смеха. Ощутив спектр эмоций, выпалила. — Профессор, это не я! Я клянусь! — голос Мирель дрогнул. Она не врала. Не понимала, как. Однако было уже слишком поздно. Краем глаза она заметила, что её друзья смеются так сильно, что им, кажется, становится всё труднее дышать. С злостью в глазах она посмотрела на них, умоляя прекратить. Амбридж побагровела. Замахиваясь палочкой. — Пятнадцать баллов со Слизерина. И наказание. Сегодня. Вместе с мистерами Уизли. Это был сущий кошмар. После ужина, казалось, все здание Хогвартса затаило дыхание. Коридоры уже не звучали весело — только отголоски шагов и холодный свет факелов. Мирель шла между Фредом и Джорджем, с опущенной головой, сквозь вязкий стыд. Братья тихо переговаривались, но её не касались ни слова, ни интонации — только звон в ушах и навязчивое ощущение, будто за ней кто-то наблюдает. — Эй, не кисни, — попытался подбодрить её Фред. — Мы каждый год с этого начинаем. У тебя просто хорошее чутьё на легендарные поступки. Она не ответила. Перед кабинетом Амбридж Мирель замерла. — Всё нормально, — добавил Джордж. — Это всего лишь жаба в розовом. Потерпим. Но ей было не всё равно. Не на Амбридж. Не на наказание. А на то, что отец узнает. Уже в голове звучал его голос: разочарованный, сухой. “Первый день. Позоришь фамилию. Не умеешь молчать — зачем тогда вообще говорить?” Мирель сглотнула. Пальцы дрожали. В животе — ледяной узел. Ночь в Хогвартсе нависала тягуче, будто сама магия замерла в стенах. Лампы в коридоре горели тускло, и даже портреты молчали, наблюдая за тем, как трое учеников — двое рыжих, одна тёмноволосая — приближались к кабинету Амбридж. Брюнетка чувствовала, как под рёбрами разрастается тревога, словно чёрная сирень распускается в груди. Кажется, даже воздух стал гуще. Страх перед отцом — немой, укоренившийся, застарелый — прижимал её к земле. «Ты опозорила фамилию. В первый же день.» «Ты подставила мать. Подставила Дориана. Ты…» Она крепче сжала ремешок сумки, но руки всё равно дрожали. Внутри кабинета пахло розовой пудрой и сухой яростью. Амбридж ждала, сложив руки, как фарфоровая кукла, и её улыбка была оскалом. — Пишите. Без чернил. Особое перо, — пропела она. — Мирель хмуро посмотрела, но кивнула. Она не хотела смотреть на это перо, не говоря о том, чтобы прикасаться, но она села. Холодный стул остро ощущался, делая ситуацию еще более некомфортной С первого прикосновения — будто иголка под ноготь. А потом…хуже «Я не буду говорить плохо о преподавателях.» Снова. И снова. Слова, будто выжигались на коже. На пятой строке у неё начала дрожать рука. На десятой — мир затрещал. Сначала — шум. Как будто тысячи голосов, говорящих одновременно. Они шептали, кричали, пели и рыдали. Мирель закрыла глаза — но стало хуже. Когда открыла их снова — уже не было Амбридж, не было Фреда, не было кабинета.. Только комната с единственным зеркалом. Пол — белый мрамор, залитый кровью, по которой она стояла босиком. Руки дрожали. На коже — надписи, вырезанные чем-то тонким. На запястьях браслеты из слов.Белая палочка, которую она так сильно сжимала в руках, будто это было ее последней надеждой... Пропиталась кровью, которая стекала по ее запястью. В отражении перед ней — была она сама, только другая. Уставшая, вся в крови и в слезах. Её лицо было в порезах, из которых хлестала кровь, пачкая белоснежное платье, которое еле скрывало её тело. а в руках — не её палочка. — Мамина. — «Ты слышишь их?» — спросила та, другая, и глаза у неё были совсем чёрные. — «Голоса. Боль. Истина. Они Всегда рядом. С потолка начало капать красная жидкость. Волосы мерзко начали прилипать к коже.По лицу стекала кровь, попадая в глаза, на губы и шею, окончательно окрашивая некогда безупречно белое платье. Острый запах металла и привкус во рту вызвали у неё тошноту, которую она старалась подавить, пока не погрузилась в море крови. — «Ты больше не одна.» Шум стал нестерпим. Уши звенели. Лоб пронзила боль, будто кто-то воткнул туда раскалённую спицу. Всё вокруг пошатнулось. Мирель закричала — но не было ни звука. Фред сперва не понял, что случилось. Она просто замерла. Перо выскользнуло из пальцев, глаза остекленели, дыхание сбилось. А потом — рухнула, как кукла, потерявшая нити. — Мирель?! — Он подбежал, подхватил её, удержал, чтобы не ударилась. — Чёрт… эй… Смотри на меня, слышишь? Мирель?! Он опустился на пол, прижал её голову к себе на колени. Лицо было бледным. Ресницы подрагивали. Пальцы холодные. Будто несколько секунд назад в ней не было жизни. «Так нельзя. Нет. Нет, только не это.» Фред потряс её за плечи, почти в панике. — Очнись! Мирель, пожалуйста. Ты в порядке. Всё хорошо. Слышишь? Всё хорошо. От паники, которая охватила его, Фред не понимал, что говорит. Единственное, что было в его мыслях, это разбудить её любыми способами. Амбридж, стоявшая в шоке в углу кабинета, сбросила с лица улыбку. Лицо вытянулось, сжалось. — Я… Я… Она же… — пробормотала она. — Я не знала, что у неё есть… склонности. Тонкая психика. Это… Я разрешаю вам отнести её в лазарет. Быстро. И… и не говорите никому. Но Фред уже нёс её, прижимая к себе, как самое хрупкое в мире существо. Его руки дрожали, а дыхание становилось всё тяжелее, казалось, годы тренировок тут же испарились. Он бежал, боясь, что не успеет, ведь она становилась всё бледнее, и губы посинели. Джордж, который бежал рядом, вовсе не понимал что вообще происходит. Тяжёлая дверь распахнулась с грохотом. В коридоре было тихо, но Фред не чувствовал ни одной капли спокойствия. Мирель в его руках казалась почти невесомой — и это пугало больше всего. — Помогите! — крикнул он, вбегая внутрь. Мадам Помфри, средних лет, но бодрая ведьма с серебряными волосами, тут же подскочила из-за ширмы. — Что случилось?! — спросила она, подбегая. — Она… она просто упала. Без сознания. Не реагирует! — Фред говорил быстро, хрипло, будто сам задыхался. — Делайте что-нибудь, ради Мерлина! Он аккуратно опустил Мирель на больничную койку, прижимая к себе до последнего мгновения, прежде чем позволил её голове коснуться подушки. Мадам Помфри уже взмахнула палочкой. Лаймовое свечение скользнуло по лбу Мирель, потом — по сердцу, по ладоням. Женщина нахмурилась. Присела ближе, проверила зрачки. Веки Мирель не дрогнули. — Ну же… — прошептал Фред, опускаясь на колени у края кровати. — Мирель, слышишь? Это я. Очнись. Он сжал её руку. Потёр пальцы, пытаясь согреть их. Никакой реакции. — Вы же целитель! Делайте хоть что-нибудь! — взорвался он, вскакивая. — Она же дышит, но не просыпается! Почему?! Мадам Помфри отступила на шаг, поражённая его гневом. — Я… Я не понимаю. Нет следов внешней магии. Сердцебиение стабильное, но она словно… как в изолированной капсуле. Замкнутая внутренняя реакция. Такое… бывает при глубоких шоках. — Или вы просто не знаете! — рявкнул он. — Сделайте что нибудь! Прокричал он и мадам вздрогнула, но не от его голоса. Дверь распахнулась, и в лазарет влетел Тарин. Без мантии, волосы растрёпаны, глаза горели тревогой. Он выглядел так, будто прибежал сразу откуда-то, не думая. Заметив Мирель на кровати, он замер. — Что с ней? — спросил он, но голос прозвучал глухо, будто ему пришлось силой заставить себя говорить. — Она не просыпается, — бросил Фред, не глядя. — Ни на что не реагирует. Тарин подошёл ближе. Не торопясь. Смотрел на неё внимательно, будто искал…что-то. Он опустился на стул у её изголовья, медленно протянул руку нежно прикасаясь к ее ладони поглаживая большим пальцем и тихо шепча. — Мири…открой глаза. Мирель вздрогнула. Резко. Будто от толчка током. Её пальцы дёрнулись, губы раскрылись в беззвучном вдохе, глаза — распахнулись, полные слёз и чего-то более жуткого: как будто она смотрела не на потолок лазарета, а сквозь реальность. — Тарин… — её голос был ломким, словно треснувшее стекло. Она попыталась приподняться, и он тут же подставил руку ей под спину, поддерживая бережно, как хрупкую вещь, которая вот-вот может разбиться. — Я здесь, ты в безопасности, — тихо сказал он. Фред стоял в стороне, почти окаменев. Он не понимал. Он из-зо всех сил пытался разбудить её. Он нес её сюда на руках, чувствуя, как с каждым шагом холод ползёт вверх от её неподвижного тела. Но она не проснулась от него. Она проснулась от его присутствия — от присутствия Тарина. Медленно, с чувством глухой, изнуряющей боли и раздражения, Фред отвернулся. Просто выпрямился, сжал челюсть, и вышел, не оглядываясь. Ветер проходил между зубцами башни мягко, но цепко, как рука, гладящая по волосам. Камень под ногами был холоден, но не враждебен — он помнил. Всё: слёзы, поцелуи, споры, признания. Здесь каждое движение казалось громким, а каждая мысль — оголённой. Фред стоял, облокотившись на парапет, и держал между пальцами сигарету. Дым медленно поднимался в воздух, теряясь среди звёзд. За спиной раздался голос. — Ты собираешься всю пачку в одиночку выкурить? — лениво спросил Джордж, подходя и протягивая руку за одной. Фред молча отдал. Пару минут — только щелчки зажигалки и затяжки. Потом: — Она очнулась, — хрипло сказал Фред. — Только когда он до неё дотронулся. Даже не слово. Просто… прикосновение. Джордж бросил на него короткий взгляд, потом выдохнул дым в сторону башенных арок. — Это странно, — признал он. — Но, может, совпадение? — Нет, — ответил Фред. — Я это чувствовал. До этого — ничего. Ни дрожи, ни звука. Я её звал, звал и звал. А потом этот чёртов Селвин просто подошёл и… Он стиснул зубы. Руки дрожали. — Ты что, влюбился в неё? — спросил Джордж без издёвки. Тихо. Почти сочувственно. Фред молчал. Джордж покосился. — Знаешь, ты всегда влезаешь в это первым. Спасаешь, несёшь, орёшь. А потом — вот так. Кто-то другой говорит одно слово — и всё. — Это не ревность, — пробормотал Фред. — Это… Я просто не понимаю. Почему? Кто он ей? Почему на него она откликается, а на меня — нет? — Иногда, — сказал Джордж, выдыхая, — это не имеет смысла. Или ещё не имеет. Она только проснулась, Фред. Дай себе и ей время. Фред усмехнулся, горько. — Ага. А пока — я постою в сторонке и покурю, пока этот аристократичный ублюдок творит чудеса одним прикосновением. — Ну, ты хотя бы драматично звучишь, — усмехнулся Джордж. — Хочешь — я выбью его палочку. Или подсыплю ему в чай мерзкое зелье. Фред молчал. Он не обернулся, когда Джордж что-то спросил — просто продолжал смотреть вверх, в бездонное ночное небо. Его глаза, обычно смеющиеся или озорные, сейчас были полны тревоги, тихой и липкой, как туман, заползающий в грудную клетку. Звёзды отражались в его зрачках, но он будто не видел их — не смотрел, а всматривался, надеясь найти в этих далеких огоньках хоть какой-то ответ. Он чувствовал: с Мирель что-то происходит. Не просто настроение или усталость — нет, это было глубже, словно часть её ускользала туда, куда он не мог дотянуться. Как будто она начала двигаться по орбите, которая медленно, но неуклонно отдаляла её от него. И в этом ощущении было что-то мучительное: беспомощность, раздражение, странная ревность к тому, кто, возможно, поймёт её раньше, чем он. Фред никогда не боялся не быть первым. Но сейчас это чувство било под дых: он не знал, что с ней, не знал, как помочь, не знал, как удержать. И впервые за долгое время — не был уверен, есть ли у него на это право.