Бонни и Клайд

Я сидела у костра, выбрасывая окурки один за другим в это небольшое пепелище перед собой. Рядом был пенëк. На душе было, как всегда, пусто. Оттого было и тоскливо. Я пыталась разогнать свои воспоминания к чертовой матери, когда брала и выкуривала одну за другой сигареты. Но это не помогало. На меня буквально накатывала необъяснимая тоска, и если бы пачка сигарет не кончалась, а окружающие люди дали бы пространство моему одиночеству, я бы, наверное, так и докурилась до смерти, или ушла бы в лес и завыла от этих непонятных мне ощущений. Воспоминания были, конечно, не из приятных. Какое-то время, еще в юности, меня постоянно окружала тьма, она буквально поглощала меня. Я была среди мальчишек, занимавшихся разбоем и грабежами. Попала я в эту компашку совершенно стихийно, и поначалу не собиралась там оставаться. Но меня привлекло два фактора. Первый - я очень бедно жила с матерью, которая уже была немолода, а с помощью этой деятельности можно было с легкостью обеспечивать нас обеих. Кроме того, познакомившись с ребятами, которые были более или менее моими ровесниками, я не испытала к ним отвращения. Наоборот же, я очень сильно привязалась к ним, особенно к одному пареньку. И не могла просто так его отпустить. Я сильно переживала за него. Поэтому, с учетом моих способностей и неплохих физических навыков, я быстро стала достойным членом их шайки. Мы и правда стали жить лучше. В какой-то момент я даже стала лидером этой группировки. Мы воровали, грабили, избивали людей лишь для того, чтобы получить деньги. Я чистосердечно не знала, за что они это заслужили, но быстро осознала, что это не было карой. Мы просто добивались своего от тех, кто был нам выгоден, но не важен. Тогда я постепенно погружалась в такую деятельность, сама не осознавая, как меня засасывает эта бездна, как я перестаю смотреть с восхищением на красоту мира, как перестаю быть чистой. Я не замечала, что выбивая из этих бедных и богатых, честных и подлых людей информацию, которая была важна для заказчиков, я выбивала тем самым человечность из самой себя. Убивая людей, я убивала себя. И все не как не могла воскреснуть. Можно подумать, что мне было стыдно, когда я с тоской смотрела на костер. Но нет. Я еще с юности ни разу не раскаялась в том, что сделала. Странно устроен человек. Я раньше никогда не думала о том, чего могла бы не делать, поэтому не жалела о содеянном. Но постепенно, даже несмотря на этот вечный и нетающий холод в душе, я с возрастом начинала анализировать, мыслить, понимать, и осознала, что тьма в сердце будто улетучивается, но не надолго. Мне никогда не доставляло удовольствия причинять людям боль, и я, как мне казалось тогда и после, мыслила здраво. С годами некоторые воспоминания постепенно удалялись от меня. Мне не было совестно, и я не хотела признавать свои ошибки. Собственно, для меня это и не являлось даже ошибкой, не говоря уже о проступке, грехопадении. Я лишь чувствовала грызущую пустоту, которая, быть может, с возрастом все больше меня съедала, а я, того не замечая, продолжала жить, не ведая, для чего. Временами моя голова была замечательно пуста и мечтательна, временами - я находилась в аду. И порой страдала из-за того, какой путь сама себе выбрала. В какой-то момент наша группировка распалась. Те, кто вырос и образумился, смогли найти достойную работу и ушли первыми. Отчаянных изловили. А я осталась меж двух огней, пытаясь скрыться от властей, от полиции, но не зная, как работать, думая, что в нормальную жизнь мне путь заказан, я продолжала грабить. Пока меня не завели в ещë большую путаницу. На тот момент я лишилась своих друзей. И того паренька, что я любила. Он был отчаянным и глупым, поэтому его судьба была уже давно определена, все это понимали. Я знала пути, по которым движутся контрабандисты, я знала тех, кого можно было ограбить и получить большой гонорар, а также тех, кого не стоило трогать. Я многое знала, но была мелкой и думала в масштабе своих лет, а не подпольных познаний. Я считала: быть лидером значит быть самым ответственным в группе, пусть даже состоящей сплошь из детей, но не учла, что лидер без группы порой остаëтся никем, если он зазнался. Так и случилось. Я оказалась совершенно беззащитна без тех, кого я считала глупее себя. И меня нашли цыгане - родственники одного из ограбленных нами в прошлом торгашей. Каким образом он вынюхал, где я жила - до сих пор одному богу известно. Но он начал шантажировать меня, угрожая матери. Она и так была серьезно больна, что значило для подземелья: безнадежно больна. Он говорил, будто я обязана по гроб жизни помогать ему лишь за то, что он не убьет мою мать. Так я стала точечно выслеживать нужные фигуры и сбивать их с игрового поля точно прицелом винтовки. Я была помощницей, но в некоторых вопросах постепенно мне отводилось всë больше свободы действий. В основном моей задачей было работать головой и лично помогать ему выслеживать, а затем своими руками "наказывать" недоброжелателей, которых, о господи, у этого цыганского барона оказалась просто куча. Я знала, что с ними лучше не связываться, но таких масштабов уголовных дел на одного человека я и представить себе не могла. Можно сказать: в тот момент я ясно поняла, что жизнь в Подземном городе - это сложные и отчаянные попытки пройти по лезвию ножа, чтобы не попасть в капканы одной и очень страшно работающей системы убийц, воров и различных преступников. В тот момент я повзрослела и поняла, насколько наивна была всë это время. И даже несмотря на всë пережитое и увиденное, внутри оставалось чувство, будто меня что-то тянет к этому днищу человеческого существования. Я буквально состояла из этой людской грязи, с юности привыкая к ней и пробуя ее на вкус вместо любви, добра и чувства прекрасного. И время, что грязь я считала приятной, продлилось очень недолго, как и ожидалось. Я работала при Клопене - так его звали - четыре года. За это время успело много чего случиться: мы почëм зря палили по людям, и несмотря на моë отвращение ко всему, в чем я была обязана участвовать ради матери, которая уже даже не замечала моего отсутствия сутками и просто жила моими подачками, почти потеряв рассудок; несмотря на всю эту неразбериху в моей жизни, я приблизилась к цыгану, и мы стали даже чем-то вроде приятелей. Это было неизбежно, учитывая сколько раз мы оказывались на краю гибели и в какие ситуации только не влипали. Я знала, что в конечном итоге он бы все равно меня продал, обманул и так далее. Но постепенно это будто оказывалось пеленой, которая отступала, и на смену ей приходило взаимное доверие. Нужно ли говорить о том, что переживала юная девушка, пусть уже убийца и воровка, но лишившаяся всех своих друзей, своей первой любви и знающая, что мать в скором времени тоже уйдет на покой. Я пыталась заглушить эту боль работой, и постепенно душевная рана рассасывалась, становилось легче, по крайней мере чувство безысходности скрылось где-то под семью печатями сердца. Так я сидела, все это нехотя вспоминая, невольно вглядываясь в пенек перед собой, на котором как на стульчике сиживали солдаты. Временами, думая о Клопене, я вспоминала его поблескивающие золотом и серебром перстни, и тогда доставала подаренную им косынку, накидывая еë, чтобы не замерзнуть в пространстве пустоты. Я отбросила мысли о прошлом, и все равно они ко мне притягивались, что банный лист. Порой это вызывало знакомое отчаяние. Незаметно появился Эмиль, он присел со мной рядом. - Ну что, уже всю пачку выкурила? И как ты после этого до кровати доберешься? Я с некой брезгливостью посмотрела на Эмиля, ясно взглядом давая понять, что он тут лишний. - Совершенно как всегда. Я за раз могу и больше выкурить. Что пристал? Он усмехнулся. - Да нет, скучно было. Сигареты почти кончились. Думал у тебя попросить. Я бросила последний окурок в костер. - Ну, как видишь... Тут только травой под ногами затягиваться да самокрутки делать. - Она и вправду хорошо пахнет. Он погладил осоку, а затем резко выпрямился, обхватил рукой мои плечи, обогнув ею шею, как бы по-товарищески навязчиво меня обнимая. Видимо, он был слегка поддат. Улыбнувшись, сказал: - О чем думаешь? Выкладывай. Я посмотрела на него равнодушным взглядом, сняла его руку и сказала: - Еще чего. Займись делом. Например, пойди отлей. Я и так уже по уши наслушалась этих звуков от тебя. Он звонко рассмеялся. А я встала и ударила ему ногой по заднице, больно, но терпимо. Я была не в настроении общаться. Он тëр свой зад и продолжал веселиться. - Ха-ха. Ладно, ладно, успокойся. Уходя, он крикнул, маша мне рукой: -Ты от меня так не от-де-ла-ешься! Я насмешливо хмыкнула и пнула рядом находившийся пенëк, который начал обугливаться, перекатившись к костру. *** Утро началось очень тихо и ясно. Все были встревожены, но нежность погоды и сам тот факт, что мы уже два дня прожили в этом домике, как бы обжив его, давали некую уверенность в настоящем. Разумеется, никто не знал, когда нам придется покинуть это место, и даже что мы будем делать дальше. Леви, похоже, и сам толком не знал, ведь невозможно было предугадать, что случится. Не знаю, как другие солдаты, но я даже не располагала сведениями о тех, кто нас мог преследовать, кому было это нужно. Я плохо разбиралась во внутренних делах армии, но меня это и не сильно заботило, ровно до того момента, когда ко мне лично не подошел капитан Леви. Это было еще до завтрака. Настроение после того, как я вчера ближе к ночи выкурила с десяток сигарет, стало еще отвратительней. Мне было совсем паршиво. Обычно я спала крепко и было сложно вставать спозаранку. Но в августе солнце еще рано встает, а в тот день я спала довольно плохо, и, проснувшись рано, я так и не смогла заснуть. Я вышла в конюшню. Там было легче находиться, чем наедине с самой собой. Всë-таки присутствие рядом кого-то живого, дышащего, несколько успокаивало нервы, и я просто оперлась руками о бортик, за которым стоял конь, и, наклонившись, налегая на калитку, расслабилась и думала о своëм, не издавая ни единого звука. Я думала, что Леви тоже не спал. Я уже давно замечала, как поздно вечером он где-то бродил вокруг дома, как будто забывая о том, что его видят подчинëнные, или просто стоял, спиной опираясь о стену, наблюдая то ли за солдатами, то ли за ночным пейзажем. И при этом он вставал раньше всех. Он никогда не курил и не выпивал. Меня это в нëм несколько поражало. Он будто был ограничен какими-то своими рамками, и я с интересом частенько смотрела на него, пытаясь понять, почему же он себя так сковывал - необщителен, неразговорчив, неэмоционален, не пьëт, не курит, безоговорочно следует солдатскому уставу... Странно мне всë это казалось, учитывая его манеру общения со мной, когда я его раздражала, да и вообще с любым дерзким солдатом. Но пришëл не Леви. Появился Эмиль. Несмотря на вчерашнюю выпивку, он выглядел бодрее некуда. - Что ты тут делаешь в такую рань? Зачем пришëл? - спросила я. - Хотел составить тебе компанию. -сказал он, присаживаясь. - Ты против? Я недоброжелательно ответила: - Да нет, останься, раз пришел. Что-то ты бодрячком после вчерашнего. Он усмехнулся. - Да я выпил-то немного. Всего ничего. Я обмерила его строгим взглядом. — Не сомневаюсь. Мы помолчали немного. Затем Эмиль повернул голову в мою сторону и пристально посмотрел на меня. Я же, все также чуть наклонившись вперëд, смотрела на лошадь перед собой. - Слушай, что с тобой происходит? Я ясно вижу, что у тебя словно на душе кошки скребут. Ты сразу улучаешь любой удобный момент для того, чтобы побыть одна, и всегда так тоскливо смотришь куда-то, что даже мне становится не по себе. Я цокнула, нахмурилась и еще больше наклонилась. - Не лезь мне в душу, парень. Ты же знаешь, кто я. Но на Эмиля мои угрозы не действовали. Я вновь для себя отметила, насколько сильно он отличается от других солдат, хотя был всего на пару лет их постарше. Он, совсем молодой, словно бы уже пережил многое на своем веку, и никаким образом не осуждал меня, не боялся, а, скорее всего, видел во мне обыкновенную девчонку. Меня это в нëм удивляло, уж слишком он был добр и простодушен. Эмиль не изменился в лице, а продолжал спокойно со мной беседовать. - Эй, мы все тут товарищи. Если у кого-то что-то не так, нужно сказать об этом другу. Мы делимся своими печалями и радостями. Не огораживайся, по крайней мере от меня. Я друг. - сказал он вкрадчиво, легонько толкнув меня в плечо. Хмурая и злая на то, что мой покой нарушили, я отвечала: - Никому здесь нет дела до того, что происходит со мной сейчас и что было в прошлом. В том числе и тебе не должно. Он устало вздохнул. - Но интересно. - Тогда разберись как-нибудь сам с этим. Уверена, у тебя богатое воображение. - и я оттолкнулась от калитки, направившись на выход. Но Эмиль остановил меня, перегородив дорогу и вновь толкнув меня в плечо, на сей раз гораздо сильнее. Я понимала, что Эмиль хочет помочь, но его напористость просто бесила меня. Тем более тем утром я чувствовала себя отвратно. Именно поэтому моя вспыльчивость дала о себе знать, и я не раздумывая взглянула на Эмиля и, скажем, не проговорила, а прокричала: - Да кто ты мне, чтобы я с тобой вообще о чем-либо говорила? Сказано было, не лезь ко мне в душу. Что тебе нужно от меня? Просто оставь меня в покое, ты мне никто, и я тебе никто! Мне плевать на ваши товарищеские правила, плевать на этих твоих товарищей и на тебя в том числе! Ты как бельмо в глазу, оставь меня и не смей трогать. - я сделала небольшую паузу, а затем продолжала.- И знаешь что, пошел вон! Вон, я сказала! Я смотрела на Эмиля с ненавистью и негодованием, указывая рукой на выход. Эмиль не ожидал услышать такой тирады от меня и буквально опешил. Должно быть, я его ничуть не разозлила, но всë-таки задела своими словами. Он посмотрел на выход, затем взглянул на меня и спокойно сказал: - Что ж, тогда сиди и грызи себя дальше. И он легко и быстро вышел из конюшни. Я с досадой сплюнула и, подождав, когда он скроется, вышла вслед за ним. К тому моменту уже наступало время завтрака. Я решила набрать воды для чая из колодца, чтобы не идти внутрь, потому что не хотела видеть Эмиля. Отражение в колодце ясно показывало мне причину, по которой Эмиль так беспокоился о моей душе. Моë лицо было хмуро, сумрачно и явно отражало всю ту мерзость, что покоилась внутри и вот сейчас всплывала на поверхность. Можно было сказать, что даже у Леви выражение лица было подобрее, чем моë в тот момент. Так я застыла, разглядывая своë лицо, опуская ведро в воду, как внезапно позади послышался чей-то кашель. Я в момент обернулась и увидела капитана. - Мне нужно с тобой поговорить. Я, злобная и невероятно нагрубившая Эмилю, всë же не стала с ним вступать в распри без причины. - Говорите. Леви стоял как ни в чëм не бывало, сложив руки на груди, и со спокойным выражением лица. - Тебе придется научиться владеть УПМ за ближайшие дни. Я, набирая воду, отвернувшись от капитана, услышав это, вытаращила глаза, а затем резко сказала: - И как это понимать? - Никак не понимать. Просто ты должна будешь за сегодня-завтра освоить это устройство. Я буду тебя тренировать. Я возмутилась. - Вы хотя бы объясните, для чего мне нужно уметь им владеть именно сейчас, когда, судя по всему, титаны не главная наша проблема? Капитан сделал вдох, и, помолчав немного, сказал: - Придется пользоваться УПМ ради самообороны и, возможно, атаки в городской местности. - Вы хотите сказать, там будут титаны? - я спрашивала это с раскрытыми глазами, а затем, посмотрев на хмурого капитана, высказала предположение: - Ах, кажется, я поняла. Мы будем убивать людей. И я здесь буду ценным бойцом, не так ли? Капитан без колебаний ответил: - Это вполне вероятно. А бойцом ты будешь хорошим, только если будешь слушать меня. Пока что ты отвратительный солдат и уж тем более ужасный боец. Я спокойно выслушала его критику, положив руки на бедра. - После завтрака я жду тебя прямо здесь. Без опозданий и оправданий. Вольностей никаких я не потерплю. Будь осторожна, ведь на сей раз тебе пощады не будет, если решишь действовать самовольно. Он сделал паузу, и пристально вгляделся мне в глаза, будто мать, видящая по одному твоему взгляду, что ты недавно натворил. А затем добавил: — И не смей задирать моих солдат. Развернулся и ушëл. Я посмотрела ему вслед и тоже отправилась на кухню. *** Так мы начали тренироваться с Леви. Я слушала его, выполняла все его приказы, пока он тренировал меня. Даже на его ворчливые фразы я никак не реагировала. Надо сказать, мы с ним отменно сработались. Он был нетерпелив, но я быстро схватывала, поэтому он даже не злился на меня. Я же умела себя контролировать, когда дело касалось физической нагрузки и боевых условий, поэтому капитан в основном не прилагал каких-то заоблачных усилий в моей подготовке, и тем более не должен был вбивать мне в голову боевую психологию. Так он готовил меня два дня. Я, конечно, была еще неопытна в использовании УПМ, но быстро осваивалась и была уверена в том, что готова к обороне и атакам противника. Всë было хорошо только касательно физической подготовки и уверенности в своих навыках. За эти два дня молчаливых тренировок с капитаном я успела заметить, как он пронизывал меня взглядом, как часто, пытаясь что-то донести до меня, он буквально следил за каждой моей реакцией. Несмотря на его неразговорчивость, мне стало казаться, будто он словно пытается узнать меня получше, понять, кто я такая и почему веду себя именно таким образом. Вечером, в конце моей подготовки спустя несколько дней он сказал: - Ты свободна. Ты усвоила основные знания об УПМ и, думаю, сможешь свободно им пользоваться вживую, в реальном бою. Так держать. Он похвалил меня, а я, чертыхнувшись на это устройство и скинув его с себя, отвернулась было подальше от тренировочной площадки и потянулась за сигаретой. Уходя, Леви тихо сказал: - Ты сама виновата в том, что не можешь справиться со своими проблемами. Я вскинула голову, посмотрев на капитана рассеянно. И переспросила его. Он, будто не слушая меня, продолжал рассуждать. - Не хочется людей калечить? Я сначала напряглась и отвела взгляд от Леви, но затем спокойно ответила: - А кому это понравится? Я не маньяк, хоть у меня и незавидное прошлое. Капитан слегка наклонил голову и промолвил тихо: - Да уж. - затем, помолчав мгновение, посмотрел на меня и сказал: - Тебе сейчас нельзя киснуть. Собирайся. Мы скоро отправляемся.