Бонни и Клайд

Прошла неделя, и я стала приподниматься с постели. Ходить ещë было сложно, но прогнозы врачи давали положительные. Вскоре мне дали костыль, и с помощью него и медбрата я могла дойти до нужника и обратно. Также я выразила желание гулять во дворе больницы, и мне всë же разрешили, учитывая заметное улучшение в моëм состоянии. Я находилась в тумане, словно душу мне тоже поранили, и не могла прийти в себя. Но мне уже не приходилось скучать, как прежде, и я больше не чувствовала необходимости в том, чтобы выполнять ненужные или грязные поручения какого-либо начальства. Тем не менее, я не была святой, и понимала, что осталась полностью без средств к независимому существованию. Я осознавала, что мне придется выживать любым удобным способом. Но не это беспокоило больше всего. Я со дня на день невольно ждала, когда придут разведчики. Они могли найти меня в любой момент, и тогда мой последний шанс вернуть себе свободу был бы утерян. Меня тревожило это до момента, пока я не услышала, гуляя во дворе, звуки подъезжающей повозки и голоса наших медиков. Это случилось спустя сутки после того, как я попала в больницу. Выход на улицу можно было наблюдать из окна у моей койки. Приподнявшись, я стала смотреть, как повозка медленно останавливалась, и какой-то человек помог вытащить нечто из повозки. Я пристально наблюдала за тем, как вытаскивают обмякшее тело. Казалось, будто он уже помер. Я не видела лица, того трупа держали спиной ко мне. Последовали встревоженные голоса: - Прошу, помогите ему! Он еще дышит! Врачи и помощники резко схватили в свои руки тело этого человека, и, притащив носилки, стали укладывать его на них, переворачивая. Я была в шоке. Этот кто-то был Эмилем. Я стала как вкопанная, понимая, что Эмиль умирал. Я не могла поверить тому, что видела. Очнувшись через несколько мгновений от своего шока, я, хромая, как могла, быстро пошла в здание. Врачи тем временем заносили Эмиля через главный вход, тем временем я же заходила через задний. Я завернула за угол, чтобы хоть как-то попытаться посмотреть на то, что будет с этим солдатом дальше. Я в тот момент не знала, почему мне так важно было проследить за его положением. Я действовала невольно, искренне. Там я сумела только увидеть, как врачи переносили Эмиля в какую-то палату, далеко находившуюся от моей. Я видела Эмиля, но не разглядела, дышал ли он еще. Я только надеялась, что он доживëт до момента, когда ему помогут и донесут его в палату. Издалека не было даже видно, из-за чего он так пострадал. Но я и так догадывалась. Вероятнее всего, Эрена и Хисторию всë-таки похитили. И Эмиль, управлявший повозкой, в которой они лежали под прикрытием, пришëлся под удар в первую очередь. Я так мыслила, что, раз это случилось, значит в тот момент, когда меня ранили и мне кричал капитан, его тоже либо отвлекли, либо вообще вывели из строя. Но очнувшись на крыше, я тогда не увидела в радиусе двадцати метров никого и ничего, по крайней мере на крышах других домов. Оставалось думать, что капитан сбежал вместе с остальным отрядом. А недобитые не вошли в его план. Эти мысли очень давили на меня. Я смотрела на Эмиля, как его уносили, с пустотой в глазах. А затем вернулась к себе в палату и улеглась. Я лежала, тупо смотря в потолок, довольно долгое время. В этот момент как никогда было сложно находиться в одиночестве, понимая, что где-то в больнице может умирать Эмиль. Я не давала отчëта своим чувствам, да и было незачем. В тот момент я была в полном одиночестве, и не только физически. Я только что распрощалась со всеми своими знакомыми и была вновь как бы свободна от общения. Мне так было легче, не приходилось принимать удобное в ситуации выражение лица, хитрить и ëрничать ради своих целей, можно было быть честной с собой. Вдруг в кабинет зашла медсестра. Она разогнала мои мысли. - Как Вы себя чувствуете, Жанна? - Намного лучше. - Затем, немного помолчав, я сказала: - Я лично знакома с тем человеком. Медсестра приподняла брови и спросила удивлëнно: - С каким человеком? Вы о ком? - О том, кого недавно занесли из повозки еле живым к вам в палату. Женщина побледнела. - Значит, Вы с ним знакомы... Что ж, тогда расскажите поподробнее о нëм. Откуда он, полное имя, возраст, если знаете. - И она, как бы пытаясь вырваться из трансового состояния, заторможенно пододвинула стул к моей кушетке и взяла тетрадь с пером, чтобы записать данные для протокола. Я нахмурилась. - Что? Зачем Вам... - И, широко раскрыв глаза, я с нескрываемым ужасом посмотрела на неë. Вдохнув побольше воздуха, я спокойно сказала: - Разрешите мне его увидеть. Я уже могу ходить. Медсестра вмиг поняла, в каком состоянии я пребывала, так как сама как будто была сильно сбита с толку происходящим. Я не понимала, почему она, медик, была так встревожена, но главное я осознала лучше некуда. Эмиль был уже мëртв. Она помогла мне подняться, и меня провели по коридору к дальней палате. Войдя, врачи встретили меня недовольным взглядом, но, увидев сзади медсестру, сразу смягчились. Я молчаливо подошла к Эмилю, с ужасом смотря в его безжизненные глаза. Уверена, в тот момент мои глаза тоже были как у мертвеца. Не знаю почему, но в тот момент я чувствовала, что внутри меня что-то оборвалось. Я правда не знала, по какой причине это происходило. Почему я так сильно привязалась к нему. Так я минут десять продолжала стоять, ничего не слыша и не видя. Я не трогала его, даже не поинтересовалась, отчего конкретно он умер. Просто находилась в состоянии аффекта. Затем медики начали потихоньку уводить меня от этого шокирующего для меня зрелища. Я лишь опустила веки и молча повиновалась им, когда меня направили в мою палату. Я была в трансе какое-то время, сидя на своей кровати. Сначала я ничего не хотела ни слышать, ни видеть. Затем же пришло время тревоги. Я вспомнила то, что сказала Эмилю за день до его смерти. Это были мои последние слова человеку, который один единственный за прошедшие месяцы действительно заботился о том, как я себя чувствую. А взамен я лишь грубо оскорбила его и оттолкнула, такова я была. Меня впервые за многие годы начала грызть совесть. Тогда, в конюшне, я сказала свою правду. Эмиль действительно для меня ничего не значил, и, может, мне и не стоило обращать внимание на его смерть. Но я не могла так. И в тот момент я сказала лишь то, что думала прежде, и сказала это, чтобы сделать ему больно. И теперь я несла на себе бремя своих же хамских слов. На самом деле, только теперь я поняла, Эмиль был моим другом. И он был прав и искренен в том, что тогда сказал мне. Его слова вмиг стали ценнее любого золота для меня. И в эту минуту я как никогда понимала, что слова Эмиля я буду вспоминать с горечью и болью всю свою жизнь. У меня было всегда мало по-настоящему близких друзей, вернее тех, кто по правде думал обо мне и беспокоился. И несмотря на то, что Эмиль со мной говорил всего лишь каких-то пару раз, я успела почувствовать и понять его ко мне любящее отношение. И от этого на меня еще больше накатывала тоска. Это была не та пустота от нежеланного долга, что угнетала мою душу прежде. Эта была настоящая тоска. Я чувствовала в тот момент, как сильно виновата перед Эмилем, с которым мне уже никогда не поговорить. И меня это подавляло больше, чем моë прошлое, больше, чем все те ужасные поступки, совершенные мной на легкую и скорую руку. Прошло несколько часов. Я лежала всë в таком же состоянии, ни с кем не пытаясь разговаривать и ничего не выспрашивая. Медсестра сказала еще прежде, что я иду на поправку, и я попросила отпустить меня из больницы раньше срока. Мне ответили, что, поскольку сейчас в больницу не поступает много пациентов, меня оставят в палате поправляться до полного выздоровления. Я с этим не смирилась и просто выждала момент, когда смогу одна выйти во дворик. Всех медиков созвали на консилиум по поводу лечения какого-то тяжело больного молодого человека, а я взломала запертую дверь и, костыляя, побрела на выход. Я решила выйти через задний ход, чтобы никто меня не заметил сразу. Задний двор был огорожен высоким забором, но его было возможно преодолеть, даже с моей ногой. Она просто сильно болела, но я свободно могла ей двигать. Я кое-как перелезла через стену, естественно больно упав после этого по ту сторону забора, но, к счастью, не травматично для моего раненного бедра. Первое, что мне нужно было сделать - найти какой-то приют. Я раньше жила в другом городе, и этот район мне совершенно был незнаком. Напроситься к кому-то переночевать было сомнительно удачным решением, тем более этот город был на грани голода, как говорили кругом и о чем рассказывали мне разведчики. Поэтому я решила пойти на рынок и заняться привычным и подходящим мне делом. Я выследила торговца побогаче и своровала у него мешочек, куда он складывал выручку. Там оказалось достаточно денег для того, чтобы прожить неделю в каком-нибудь дешëвом трактире и нормально питаться в течение этого времени. Я, как и все воры, зарабатывающие этим на жизнь, с юности жила настоящим, поэтому дальше недели не мыслила о своем финансовом положении. Торговец не заметил, кто конкретно свистнул у него кошелëк, и, уже отдаляясь от него, я услышала позади крики и ругань. В тот момент меня спасло количество народу, сбежавшегося покупать у него качественный товар, поэтому меня, костыляющую женщину, никто бы не заподозрил. К слову, свои погоны с эмблемой разведкорпуса я на всякий случай аккуратно сорвала, так что мой плащ превратился в обычный потрепанный осенний плащик. Я быстро нашла место в каком-то первом попавшемся трактире. Я забила комнату себе на два дня, а сама отправилась на улицу, накупив себе простецкой еды на ужин и на завтрашний день. Мне пришлось бы залечь на дно, поэтому завтра, мыслила я, лучше было бы вообще не выходить из дома. Наступил вечер. Звезды тихо поднимались на небо, а затем падали вновь. Небосклон был еще голубовато-зелëным, и только в зените появлялась глубокая синева, рождавшая созвездия. В августе день был еще не таким коротким, как в сентябре, но темнело уже рано, и я имела возможность наблюдать этот прекрасный вид ночного неба несколько часов кряду, потому что заняться было всë равно больше нечем. Я смотрела вглубь этой лучезарной и сверкающей синевы и вспоминала о том, что видела сегодня. Вспоминала Эмиля, его улыбку, то, как он интересовался моим состоянием, моей жизнью. Вспоминала что-то хорошее, ушедшее и больше не возвращающееся. Было грустно, конечно, и тяжело. Но это мгновение было прекрасным. Я бы запомнила его на многие годы. *** Я лежала, и вдруг услышала стук в дверь. Я еще не спала, и поднялась с кровати, попросив войти стучащего. Неожиданно я увидела знакомый силуэт. Это был Леви. Он вошëл, сказав только тихо: - Здравствуй. На его лице не было ни тени гнева или раздражения, которое он обычно ко мне испытывал. Наоборот, я могла прочесть на его лице даже капельку сожаления и горечи. Я опешила, когда он вошëл, но поприветствовала его. Приподнявшись, я тяжело навалилась на тумбочку рядом с кроватью, и встала, взявшись за костыль, чтобы налить ему чаю, который мне принесли по традиции заведения. Капитан будто не удивился моей травме, спросив сразу: - Как себя чувствуешь? Я внимательно посмотрела ему в глаза и, поставив чашку перед ним, а себе налив остатки воды из кувшина, спокойно, но тихо и задумчиво отвечала: - Я в порядке. А затем повернула голову к окну, что было расположено прямо у нашего столика. Я будто забыла на какое-то время о существовании капитана и думала о своëм. Вдруг он сказал хмуро и горько, смотря на меня: - Ты его больше не вëрнешь. Я резко метнула растерянный взгляд на капитана. Я поразилась его проницательности. Откуда он мог знать, что я с ним успела пообщаться более тесно, чем с другими солдатами? Его способность залезать мне в голову просто поражала меня. От неожиданности я не успела и даже не имела права ответить неискренне. Уже была почти ночь, и на душе было тихо и спокойно, но тяжело, какой-то камень лежал на сердце. Костер дотлевал. Тяжело вздохнув, я медленно подняла тяжелые веки и посмотрела на капитана прямо, искренне и совершенно потерянно. - Но его вернуть хочется. Он был бы мне очень дорог. Если бы я тогда... - Я цокнула от смущения и растерянности, вспомнив единой картиной всë, что тогда наговорила Эмилю в последний наш разговор. И, нахмурившись, наклонила голову, слегка откинувшись на бревнышке-сиденье. Неожиданно я почувствовала прикосновение. Капитан взял мою ладонь в свою и крепко сжал по-дружески. А затем вставил: - Слова тоже не вернуть. Я мрачно сидела, высвободив свою руку из его, вся замкнувшись, когда услышала продолжение его сентенции: - Всем людям свойственно совершать ошибки, и порой судьба застаëт нас врасплох. Такова жизнь. Тебе придëтся принять этот факт. Перед взором открывались только обуглившийся пенëк, летающие искры, пепел и сплошь ночная темень. Мне было очень плохо. Этот разговор поднял всю мою боль за последние дни на поверхность, и я чувствовала, как ещë немного, и я благополучно кану в Лету. Прямо здесь и сейчас. В этот миг я будто разом не вспомнила, а ощутила всë то, что совершала в своей жизни ужасного и отвратительного, начиная с убийства и заканчивая бранью на Эмиля; от обкрадывания бедных и голодных детей и их матерей и до богатого торговца, что сегодня лишился своих заработанных денег и тем самым пополнил мои финансы. В тот миг я действительно почуяла запах смерти, что исходил от меня же. Умереть хотелось как никогда. Было чувство, что я лишь блоха, которая должна сдохнуть, чтобы не мешать добрым людям комфортно жить. И от неприятия собственного существования и бытия становилось еще отвратнее. Я закрыла лицо руками, опершись локтями о колени. Кажется, вновь начиналось трансовое состояние, как днëм, или что-то вроде панической атаки, и я уже не замечала ничего вокруг себя. Может, мне и хотелось сдержаться, но силы сдали, и я начала рыдать. Слëзы были не лëгкие, не ясные, не светлые. Они были тяжкими, горестными и мрачными. Пожалуй, далеко не все бы люди меня поняли. Но таков был мой путь. Я несла на себе бремя ответственности за всю боль людей, которым причинила вред, и за боль их близких, которым, может быть, пришлось тяжелее, чем самим жертвам моих преступлений. Так я сотрясалась в рыдании, постепенно теряя всю свою силу духа и волю к жизни. Меня одолевала пустота, которая годами всë ближе и ближе подбиралась ко мне больным осколком воспоминаний. Убрав руки от лица, открыв глаза, я видела, как Леви в полуприсяде смотрит на меня. Он глядел прямо в душу своим зорким взглядом. Я уже не знала, как себя вести с ним. Уже совершенно растерялась. - Успокойся. - сказал он с совершенно безоблачным выражением глаз. Меня немного привел в себя его дружеский жест, но я все равно еще не до конца понимала, что это в принципе был Леви, а не какой-то приятель. Я не ждала от него поддержки, он застал меня врасплох и оттого я уже не могла себя вести иначе. Уже было поздно. Я открыла ладони. Леви сидел рядом и был ниже меня, но в тот момент я все равно ясно ощутила, как он меня успокаивает своим присутствием, как рядом с ним становится легче, как будто в один миг он стал мне кем-то вроде отца или дяди. Он лишь смотрел на меня своим неколебимым и даже мерцающим неким спокойствием взглядом и молча ждал, когда я приду в себя. Было видно, что ему тоже тяжело, и это взаимное сочувствие, казалось, разрушило целую пропасть и заставило соприкоснуться наши души. Это и называлось пониманием без слов. А затем я вновь услышала стук. *** Это был стук в дверь. Меня будто подняла неведомая сила, и я, открыв глаза и посмотрев на себя, поняла, что лежала на своей койке в одежде, сильно вспотев после тяжелого, но крепкого сна, и вся в слезах. — Войдите. Это оказалась служанка, которая зашла убрать кружку, что принесла мне для чаепития еще вечером. Она уходила, а я, не обратив внимания на ее персону, подошла, прихрамывая, к окну. На дворе было раннее утро. Небо становилось золотисто-голубоватым. Казалось, вот-вот да и появятся купидоны и ангелы и начнут звенеть крыльями и трубить о начинающемся божьем дне. Но были только вороны, почему-то целой стаей слетевшиеся на крышу неподалëку. И голуби. В общем-то, было обычное ясное утречко. Я какое-то время пребывала в странно сонливом состоянии. Казалось, я вообще не спала, а всю ночь занималась тяжелой атлетикой. Суставы и мышцы болели, и кости похрустывали. И спокойно так и не стало. Я остро ощущала перебои в сердце, не дававшие глубоко дышать. Такое случалось со мной, когда я мало или тревожно спала. Тем не менее, мозг еще не проснулся, и я ощущала заметное облегчение после вчерашнего. Я чувствовала недавние дружеские тëплые прикосновения, которых и не было, но которые согревали. Я не знала, как бы себя повел капитан в реальности, оказавшись в такой ситуации и зная обо мне всë то, что было на данный момент важно. Но всë, что он сделал для меня во сне, было плодом фантазии, некой наконец выразившейся в отчëтливой мечте и приятных образах идеи. Получалось, я сама себя успокоила, как и всегда. И это давало определëнной уверенности в собственной живучести.