Бонни и Клайд

Звук знакомый замка снова будит меня Вновь на сердце тоска заключëнного дня

Мы сидели, мы лежали, мы спали или, вернее, пытались заснуть. Периодически раздавался звон замочной скважины, железной связки ключей о решëтку, который не давал поначалу уснуть. А потом, спустя несколько мгновений кромешной тишины, вновь будило нас во мраке это назойливое дребезжание железок друг о друга. Затем мы привыкли. Почему "мы"? Я не смогу ответить на этот вопрос. Я была одна все эти долгие сутки. Признаться честно, мне было весьма неуютно обитать в подобном месте. В прошлом темницы для меня были просто замкнутым пространством, а что для человека, выросшего в подземелье, есть клетка? Это клетка меньшего размера, чем та, где ты родился и жил. Но совсем иначе чувствуешь себя, когда только-только вырываешься на свободу, и едва успев выползти из своей вонючей и гнилостной норы, в которой пробыл всю свою коротенькую жизнь, - снова падаешь в пропасть, в подвал без света, цвета, запаха... Просто тьма. Я была одна. Где был Гу? Не знаю. Скорее всего, где-то рядом, но в недоступном голосу и уху месте. Нас бросили в карцер, всë как обещал Леви. Было бы глупо смотреть на него щенячьими глазами и обвинять в том, что он поступает с нами нечестно. Потому что это было неправдой. Мы заслужили наказание, и, переглянувшись тогда с Гу, я видела его в последний раз. Леви и Ханджи с ребятами к нам не приходили. Я догадывалась, что молодых они вдвоëм просто-напросто не пускали, чтобы не давать им повод разжалобиться и совершить наивную глупость. Мы с Гу не были уж откровенно расчëтливыми мерзавцами, но за любую возможность выбраться из этой тьмы каждый из нас вцепился бы зубами и не упустил еë. Поэтому, даже находясь чуть поодаль друг от друга, мы могли действовать вполне слаженно, только пока что не было повода - решëтки были двойные, как и замки. Просто так вскрыть их было тяжело - это был карцер в подвале штаба полиции или чего-то в этом роде, судя по количеству часовых и их солдатской выправке. Мои руки были в кандалах, и даже если бы я могла вскрыть замок, я не дотянулась бы до него. Когда вновь послышались шаги, я уже почти задремала. Странным было то, что нас будто пытали недостатком сна, хотя карцер это отнюдь не место для пыток. Видимо, кто-то из солдат знал, кого сюда посадили, и воспользовался темнотой и глухостью пространства, чтобы, вероятно, отомстить за своих товарищей из военной полиции или гарнизона. Так шли дни. Банально, но и очевидно необходимо упомянуть о потере чувства времени. Мы с Гу стали гораздо более уязвимы, когда выбрались на поверхность: тело и глаза привыкли к смене дня и ночи, и, оказавшись в вечной тьме, нам стало не только физически плохо, но и жутко. Этот мрак был связан и у меня, и — я знаю точно — у Гу в первую очередь с самым ужасным временем нашей жизни, когда мы совершали ужасные вещи, даже сами не понимая, что творим. Тьма асоциировалась с началом всех наших последующих несчастий; с замыканием порочного круга, который разомкнется только с нашей смертью. Мысли об этом были словно зуд: они не давали покоя, не давали спокойно спать, и возникало чувство безвыходного положения. Я знала: Гу где-то там, он меня не услышит, если я позову, но он чувствует то же, что и я. И это знание было моим спасением. Кто-то знакомый и родной где-то там тоже греется только этой мыслью. Просто потому что мы всегда держались друг за друга, хоть и никогда это не признавали. Может, именно по этой причине я сохранила рассудок, когда спустя примерно две недели "посиделок" в камере строгого режима ко мне пришëл некто непривычно адекватнее остальных. Впервые я услышала его ещë из коридора, который соединял мою камеру с рядом других. Человек кого-то бранил, вероятно, он был новым здесь персонажем, но чином повыше. Слова я почти не различала, потому что потеряла силы в темноте и от бессонницы, и сутками находилась в полудрëме, просыпаясь лишь ради пропитания. Затем я упала, и где-то из другого измерения до меня доносилось собственное имя. Я понимала — меня кто-то зовëт, но не смогла ответить. Даже стыдно признаться, что в последнее время я стала падать вот так по разу на дню. Меня это тревожило: это означало, что в моем теле недостаточно сил настолько, чтобы даже стоять на ногах хотя бы в течение получаса. По сути, я медленно умирала. Я наполовину осознавала, что кто-то меня вытащил из камеры, понëс на открытое пространство, где было яркое освещение. Когда сознание вернулось, я несколько минут лежала с закрытыми глазами, чтобы попривыкнуть к свету солнца, пусть даже и из окна темной комнаты. Когда я очнулась, я увидела темный, кажется из дуба, кабинет какого-то офицера. Везде торчали и так и мозолили глаза гербы военной полиции и главнокомандующего. Вдали я увидела энного человечка в форме военного. Видимо, это была важная шишка в военной полиции. Я его видела впервые, но мне было совершенно наплевать на его высокий статус, потому что единственным моим желанием оставалось справить нужду и выблевать все свои кишки. И я это сделала, чуть-чуть не дойдя до солдатской уборной. Этот командир сразу понравился мне: он даже на это особо никак не отреагировал, лишь приказал убрать за мной. Я спросила у него, мол, что вообще происходит. Он стал уныло рассказывать про "какого-то маргинала, видимо, твоего дружка", который стал орать на всю тюрьму, буянить и вести себя невыносимо настолько, что пришлось доложить руководству о его поведении. Когда пришëл офицер, Гу стал жаловаться ему на свинское отношение солдат к его особе, мол, видите ли, стучат решëтками часовые, не дают ни уснуть, ни съесть суточную норму еды. На что офицер лишь посмеялся и захлопнул клетку ещë более жестоким образом. Тогда к Гу подослали более опытных солдат. Но и они проиграли ему: он стал угрожать их семьям, рассказывать во всех подробностях, как убивал своих же из военной полиции только ради собственной шкуры, как отнимал у людей самое дорогое и тому подобные сочинительства, на самом деле далëкие от лжи. В результате солдаты перестали тревожить его сон; стали приносить нормальные порции еды и некоторые — даже не так сильно хлопать замками. Гу потребовалось достаточно много времени на изучение солдат. Он подгадал момент, когда человек подобрее подойдет ближе, и стал изображать припадок эпилепсии. Да, глупо, но он повелся, и в результате Гу выбежал из своей камеры, кое-как освободившись от "оков". Но он не рассчитал силы, и двое следующих часовых сразу его схватили. Слух об этом дошëл и до моего рассказчика. А уже он решил сообщить об этом в разведку. После услышанного, солдаты там были слегка взбудоражены. Леви, думаю я, не был сильно удивлен, узнав о нашем состоянии, но, по словам чудака из высших чинов, он "неслабо так побранился на бездельников в карцере", и тогда нас с Гу вынесли солдаты военной полиции по приказу этого человека. Как его звали — хотя он представился тогда мне, — всë не могу вспомнить имя, но добрый он был. — Стойте, а как я тут-то оказалась? Где разведчики? — Пока ты будешь находиться под надзором военной полиции, по закону Людской Хартии мы не можем тебя передать разведке, даже если ты служила под их началом. В карцер, вы с ним, естественно, не вернëтесь. Тебя в скором времени доставят в больницу в сопровождении нашего солдата. Я лично выберу того, с кем ты будешь отбывать наказание на воле. С Гу я виделась всего-ничего — только помню, как нас выносили, а затем меня завели в этот самый кабинет, а он, видимо тоже по закону пресловутой "людской хартии", не мог находиться со мной рядом, был, должно быть, за стенкой. Я сдурела. Задавала дурацкие вопросы вроде: "ой, Вы же про Гу-то не забудете?" - и говорила риторическое "заботьтесь о нëм как следует". Военный был заметно уставшим. Я отчëтливо понимала, что сейчас он пытается держать себя в руках, чтобы не сорваться на меня. Ибо относиться к тому, кто, во-первых, лишил твою армию с солдатами на вес золота части военных сил, — а во-вторых, тем самым заварил всю эту канитель с карцером и ещë стал невольным участником создания всех правдивых слухов о порядке в полиции — относиться к такому человеку хотелось не вежливо и с вниманием, а так, как любят военные, пока их не приструнили: справедливо и жестоко. Разумеется, приставили ко мне по выходе из плена просто мерзопакостного помощничка. Он не давал мне и шагу свободно сделать, одновременно пользуясь моим покалеченным состоянием и своими прыткими ногами. Он любил поколотить меня по самым больным местам, а когда удар хотел вернуться к зачинщику, Яник — так звали его — ловко отпрыгивал, подобно зайцу. И посмеивался. К слову, бывают такие натуры, в которых сочетается наружная красота и умственное уродство. Или наоборот: ужасно некрасивое лицо, а душа светлая, как весенний тëплый денëк. Как раз красоты в Янике не было совсем ни крохи. Его лицо было омерзительно и безобразно, так же как и то, что происходило у него внутри: гниль и пустота. Даже эти кожные волдыри, которые покрывали его тело во многих местах, стали асоциироваться с его словами и действиями. Как будто каждый раз после какой-нибудь очередной его пакости в качестве наказания какой-то добрый волшебник насылал на него ещë одно гнойное проклятие. С Гу, конечно же, мне не давали встречаться. Даже если бы мне постоянно не ставил палки в колëса этот безобразный человечишка, с Хьюго встречи всë равно не разрешили бы. Моя тогдашняя жизнь превратилась в рутину, окрашенную гнилостными ощущениями, которые мне каждый день дарил Яник. Я ненавидела его до глубины души, но в тот момент и словом с ним не могла обмолвиться. Потому что мне было достаточно той ругани, которую я слышала от него. Жили мы в подвале энного дома у штаба полиции. Надо сказать, что такое место было единственно безопасным для моей жизни. Я думала только о том, всë ли хорошо с Гу. Потому что после погрома, который начался с засады в доме знакомого офицера Гу и закончился массовыми убийствами военных и гражданских, нас уже давно должны были убить если не власти, то частные лица, у которых был заточен на нас зуб. А таких наверняка было море. Именно по этой причине я не предпринимала абсолютно никаких действий. Осторожность, как понял уже, вероятно, читатель, не была моей сильной стороной, но даже я понимала, что сейчас лучше стать невидимкой. В моей теперешней бытности был один важный плюс: Яник, как бы сильно от него ни тошнило, всегда закрывал глаза на мой внешний вид. Я могла менять образ как угодно, и это действительно была хорошая его черта, удобная, вернее: с одной стороны, он бы не полез ко мне, с другой, я могла менять прически и маскироваться под любого прохожего, ибо я постоянно думала о побеге, несмотря на все логические доводы против. Это мерзкое отродье, как ни странно, было совершенно асексуально. Ему было глубоко наплевать на пол человека — если можно было сподличать и подставить его, он был в деле. Но ни мизинцем он ни разу при мне никого не трогал — только чтобы пнуть, да и то только меня, ибо был трусоват и боялся, что если будет бить кого-то с улицы, — его уволят. Яник был человеком мерзким и довольно таки примитивным — вроде монстрика из детской сказки. Но одна была в нем странность. Когда он приводил меня к вечеру в этот подвал, сначала, всегда в одно и то же время с точностью до минуты, он садился за письменный стол в форме небольшого квадратика и, надев очки, взяв лист почтовой бумаги, чернила и перо, принимался писать. В этот миг он становился совершенно иным человеком: серьезным, сосредоточенным и погруженным в себя. Он писал около получаса. Можно было подумать: что такого в этом? Солдат, пишущий донесение в штаб о проделанной ежедневной работе; письмо родному или вообще кому угодно. Но нет. Писал он так, будто это был не солдатский раппорт, а любовное послание. Я сзади наблюдала и видела, как он писал, хмурился, комкал бумагу и снова доставал лист почтовой бумаги. А еще он ни разу не запечатал письмо, хотя мы отправляли письма, закрепленные красной печатью, которой Яник вообще не пользовался. Видимо, он отправлял чужие письма в качестве поручения от офицеров. Получается, эти бумаги он писал исключительно для себя. Затем, заранее приковав меня к цепям у кровати так, чтобы я могла лечь и уснуть, он гасил свечу, раздевался и ложился к себе на койку, ровно ни слова мне не говоря. Меня не переставала удивлять эта ежедневная перемена в нем в назначенный вечерний час. И неожиданно я поняла, в чем был смысл его "писем". Как-то раз он случайно выронил из кармана своих штанов бумажку, она по счастливой случайности упала мне на кровать, а я, пока он этого не заметил, накрыла одеялом эту записку. Вечером того же дня, пока он писал другое "письмо", я, накрыв одеялом бумажку, чтобы не слышен был ее шелест, раскрыла ее и прочитала так быстро, как только могла, а потом быстро сунула себе под подушку. В записке было вот что: "Они видят во мне верного пса... Верного, готового на все... Я так рад! Они верят мне. Я унижаюсь..." С другой стороны записки было написано неровным почерком, более сбивчиво: "Эти зубы... Эти глаза... Они снятся мне каждый день. Каждый день я пытаюсь перебороть этот страх. Прошло три года, а я все так же вижу сны про то, как теряю Эмилию, Давида... Как бегу, и не могу убежать... Как пытаюсь поднять руки и достать хоть что-то, чтобы дать ему бой... Я вижу во сне свои же глаза, вырезанные и сложенные отдельно, в этом мрачном подвале, свои части тела. Я вижу, как меня разрывает на куски титан, а потом, будто я уже мертвый, я смотрю, как разрывают моих близких. Эмили, где ты? Не слышишь ли ты меня? Прости..."   Тогда был обычный день. На улице стояла теплая, но свежая погода — лучший вариант осенью. Листопад только начался, а я видела, что осень золотая. Но округ, где мы находились, был, к сожалению, сплошь застроен домами, так что деревьев было слишком мало. Хотя день был красив лучезарностью осеннего неба и солнечным золотом, так характерным для сентября и порой даже начала октября. Я любила эти деньки и наслаждалась, чем могла. Я понимала сложность работы денно-и-нощного наблюдения за преступником: это очень утомило бы. Еще повезло, если попался кто-то вроде меня — спокойный, загнанный в угол. Однако вот так справляться с человеком двадцать четыре часа в сутки, да еще и спать с ним почти бок о бок — этого я не понимала и сама бы наотрез отказалась от такого риска, будь я солдатом. Но я им, слава богу, не была. Я понимала, что мне некуда бежать. Сам факт того, что меня уже выпустили из карцера — огромная поблажка от Леви, ведь теперь можно было хотя бы дышать свежим воздухом, спать и есть нормально. Я понимала: если бы не ненависть капитана к трупам, меня уже давно бы повесили. — Ну, что? — вдруг раздался голос, выводящий из размышлений. — как себя чувствуешь? Он смотрел мне в глаза спокойно, внимательно. Я онемела. Никогда прежде этот ублюдок не разговаривал со мной, как с человеком. — Что?.. — Как дела, спрашиваю. — отвечал он в той же спокойной манере, слегка улыбаясь. — Пошел нахер. — пинок. — Блять... Ты ëбнул... — удар поддых, затем мой кашель. — Честно, когда-нибудь я... — еще удар в грудь. Еще мой кашель. — я выколю тебе глаза и закопаю заживо, уро... — удар. Снова в живот, на этот раз я начала задыхаться и упала. Когда встала спустя минуту, увидела его привычную беззаботную улыбку. Видимо, решил меня так спровоцировать, чтобы найти еще один весомый повод избить. Право, я терпела это. Подземная тюрьма, откуда вытащили меня разведчики против моей воли, была богата побоями более жестокого рода. Меня там не насиловали. Резали, били. Тогда я чувствовала себя мешком с костями гораздо больше, чем человеком. Такие воспоминания вызывал во мне Яник. Даже не из-за боли, а из-за жестокости и неприкрытого равнодушия к другому человеку. По сути, он бы с удовольствием размозжил мне череп. Но меня спасала его трусость перед вышестоящими, особенно, я предполагала, он боялся встречи с Леви, зная о нем по слухам много разных жестоких историй.   Вечером, когда мы вернулись на ночевку, первое, что я заметила — он не стал меня приковывать к кровати, как обычно. На стене у моей кровати было четыре петли в метре друг от друга каждая, расположенные квадратом. Они периодически использовались им, когда мне нужно было поесть. Он приковывал к ним одну мою ногу и одну руку, чтобы я не могла нанести ему серьезную травму. Однако я не делала этого, потому что любое мое поползновение к нему каралось карцером, в лучшем случае. Он же был трусом и боялся моей агрессии, когда она была опасна для него. Все же он отлично понимал, что у меня были личные мотивы не трогать его, поэтому наносил мне какие угодно травмы, главное чтобы это не заметили старшие офицеры. Хотя я была уверена, что они специально назначили такого солдата надзирателем. Он явно был опытен в работе с преступниками моего типажа, и я не была его первой «жертвой», скажем так. Как я уже сказала, эти петли всегда им активно использовались, чтобы дать мне поесть. Однако на ночь мы оба никогда не ели. Он приковал одну мою руку. Я почуяла неладное и стала бить его ногами. Он был спокойнее, чем обычно, даже в это время суток. Когда оправился, даже ничего мне не сказав, отряхнулся, зажег свечу и поставил подсвечник с нею на пол недалеко от меня. Затем взял перо со стола и поддел им половую дощечку под стулом, на котором обыкновенно сидел и писал свои «письма». Из-под доски высунулся ящичек. Я не видела, что там, но по грохоту и железному лязгу предметов внутри я поняла: там металлические предметы. Он поставил ящик на стол, открыл и высунул оттуда пару каких-то карточек, оставил их лежать. После взял лезвие из солдатского снаряжения и стал приближаться ко мне. Всë, как в классических историях с насилием. Я быстро поняла его условия и что за этим последует, однако приняла их. Он стал угрожать мне, молча направив клинок в мою сторону, приставив к ноге и надавив. Просочилась первая кровь. Я стала брыкаться, ноги-то были свободны. Но клинок был в его руках почти произведением искусства. Он не позволил мне ни разу даже захватить оружие. Это было нетрудно, ведь увернуться от ног легче, чем от рук, которые не дотягивались. Он усмехнулся: — Чего молчишь? Напугана? Вижу, у тебя плохо получается мне мешать. — он зыркнул недобрым блеском в глазах, а я в злости пойманного хищника стиснула зубы и холодно смотрела на него, зная, что бывает дальше. — А теперь, — уголок его рта вновь приподнялся, и он с силой надавил на уже прорезанную рану своим клинком. Я крикнула. — Если ты помешаешь, — он приблизился к моему лицу и ядовито смотрел мне в глаза, надавливая на ногу сильнее, — я стану резать тебе конечность...— он усмехнулся, когда я вновь вскрикнула. — Пока не знаю, нижнюю, — я закричала, — или верхнюю? — поставил клинок чуть повыше запястья на левой руке, и сделал порез, точный и резкий. Слезы текли, но я сдержала крик. Он шмыгнул носом буднично.— В общем, не двигайся, поняла меня? Я замерла, я чувствовала, что он не просто ради запугивания угрожает мне. И молчала, холодно наблюдая, как он заковывает вторую руку в цепь на петле слева, так что мои руки оказались согнуты по обе стороны от головы. Затем приковал мои ноги. Все это время я удивлялась его мастерству, даже чувствуя себя в полной заднице. Потому что он сумел приковать обе ноги и левую руку одной правой; левой же точно и напряженно держал клинок на моей ране, готовясь надавить при любой моей попытке движения. Он поднимал его все выше, давая понять, что я брыкнусь еще — и он уже порежет мне не просто бедро, он будет резать внутреннее бедро, а, может, и до его начала дойдет. Самый сложный этап он завершил. Это были самые настоящие пытки. А заковать преступника, который уже учуял опасность, в цепи — самое опасное занятие. Надо сказать, что ноги мои он приковал таким же способом, что и руки: я сидела, а он их расставил с силой так, что они обе доставали до стенки. Благодаря еще с юности хорошей растяжке мне не было больно. Но сидеть так долго все равно стало бы сложно. Было понятно: в такой позе он лучше всего будет видеть мои гениталии. Иначе нашел бы положение поудобнее для нас обоих. Я думала в тот момент лишь о том, какую бы более медленную и мучительную смерть ему подарить при следующей встрече. «Быть может, я еще доживу, — думала я. — ну или хотя бы эти пытки закончатся. Черт! Нужно было сразу его прирезать его же лезвиями, а не жалеть только потому что он такой же человек, как и я.» Нет. Он был чудовищем. Однако за два месяца я узнала его достаточно хорошо. После прочтения его записки я стала глубже понимать Яника. Он был трусом, и об этом знали все. Но источник его трусости был в какой-то далекой травме. Он до обдутых штанов боялся титанов и даже упоминаний о них. Возможно, он потерял кого-то из самых дорогих ему людей по своей же вине, из-за своего же страха перед гигантами, и, скорее всего, сам чуть не погиб вслед за родными. Этот страх был как-то связан с раболепством перед начальством. Возможно, он боялся, сам того не осознавая, что в один прекрасный день ему прикажут драться с тварями. Он боялся; но с другой стороны внутренне восхищался теми, кто смог преодолеть такой же животный страх, и пресмыкался перед старшими чинами, как «пес». Восторг он испытывал, насколько могло его жалкое сердце. А еще я предполагала: он боялся, что какую-то сокровенную правду о нем узнают высшие чины. В силу своей тщедушности, страх он скрыть не умел. Когда чего-то пугался, начинал подрагивать сначала головой, позже всем телом; он начинал издавать что-то вроде кряхтенья и смешков одновременно, хмурился, но брови тоже дергались все сильнее; он сильно сутулился и притягивал голову к плечу, будто его мышцы спазмировались, и тогда наступал апофеоз его нервного припадка. А после — спад, и он заражался яростью, которую потом срывал на мне. Я была закована и не могла шевелиться под угрозой отрезать мне конечность — все так. Но я могла говорить. Он не закрыл мне рот, и очень зря. Сразу же он приступил разрывать мою рубашку, так что грудь стала видна, а лохмотья продолжали висеть. Затем то же он проделал со штанами и повязкой под ними, служившей мне вместо трусов— будто мясо разделывал. То есть, открыл грудь и влагалище. Не притрагиваясь ни пальцем, отошел и сел на стул, развернувшись ко мне и тупо уставившись на нижнюю часть моего тела. Он смотрел без вожделения: бесчувственно, даже устало. Будто для него это привычная работа. — Что, не боишься, что придет начальник? — стала глупо дразнить его я. Он уставился на меня и слушал, не моргая, будто пытаясь выйти из транса. — Тебе, наверное, нравится потешаться над таким лакомым кусочком, преступницей и разведчиком одновременно... — он насторожился и вернул внимание к происходящему, но продолжал сидеть. — Почему не долбишь меня? Боишься, что если трахнешь разведчика, титаны трахнут тебя? — его взгляд вдруг стал мутным, он затрясся, прижимая голову к плечу, посидел, дрожа мелкой, но заметной мне дрожью, а потом наступил откат — гнев. Он вскочил со стула, развернулся к ящику, что-то схватил и ринулся ко мне. Он зверски смотрел на меня, брови хмурились, как у обиженного ребенка. — Знаешь, что такое стигматы? Я закричала от боли. Он с обеих сторон впивал в мои ладони гвозди, медленно, методично прокручивая их внутри с хрустом и кровью. Когда мне было больнее, он хохотал громче и так искренне, что я ужасалась. Даже я ужасалась. Я кричала, пока он не добрался до стенки, вколотил их уже каким-то молоточком туда, чтобы мне было больно ими двигать даже слегка. И остался с этой широчайшей, добрейшей улыбкой на своем лице. Потом он пришел в себя. Теперь он просто выглядел повеселевшим. — Ха-ха, думаю, ты все-таки больше преступница. Я знаю, — говорил он вкрадчиво, мои горящие ненавистью глаза все ближе впивались в его, жалкие и хищные одновременно.— сколько лет ты убивала людей, прежде чем тебя поймали тюремщики, я разговаривал с тамошними. Ха! Думаешь, они забыли, как тебя били все, кто только мог? Но, знаешь, я понял, что тебя это не воспитало. Но ничего, — он поправил прядь моих волос. — Я хороший наставник. Я сплюнула. — Что, правда? Тогда чем ты отличаешься от меня? Он уже не слушал. Молча стал дрочить, вернувшись на стул, уже более заинтересованно, но все так же бессмысленно смотря в мою дырку. Надо сказать, что член не вставал долгое время. Ему не было неловко: он, скорее, злился. Я усмехнулась. — Может тебе помочь чем-то? Даже к изнасилованию не можешь сам подготовиться! Он ничего не ответил. Не подошел, а подбежал, и вставил мне в рот свой «неподъемный» кран и начал двигаться так быстро, что я стала задыхаться. Он доходил до глотки, и я не могла дышать. Стала терять сознание, а он слегка вытащил член и потрепал меня по голове, продолжая двигаться у меня во рту, видя, что я пришла в себя, но еще не могу его укусить. — Тише, тише, дорогая. Тебе еще не время спать. Затем, кончив, он высунул этот мерзкий кусок плоти из моего рта. Я сплюнула сперму со слюной. Кажется, он еще более возбудился и продолжал дергать свою штуку. Затем приступил к попыткам вставить мне снизу. Наконец он вновь принялся посмеиваться, еще более успокоившись. Разумеется, в такой позе вставлять член было неудобно, и он, взяв со стола несколько игл, подбежал и воткнул по одной игле мне в ягодицы, обхватив тело руками. Боль ощутилась не сразу, но зажглась выстрелом в заднице. Я инстинктивно приподнялась насколько можно выше и подальше от стенки, с которой иглы соприкасались, но Яник остановил меня, надавливая на тело руками, так чтобы я чуть спустилась, и грубо вставил член в меня.  Когда он это сделал и стал двигаться – я почувствовала целый ритм из новых болевых ощущений, ведь каждый раз, отбиваясь ягодицами, в которые он впивал иглы, я невольно вдавливала их еще глубже в мясо. Когда он глубже входил – я стонала, ведь билась задницей о стену, а он, все прекрасно понимая и специально это сделав, все же будто хотел думать, что я кричала от наслаждения, и давил еще сильнее. Взгляд у него снова стал животный. — Ну что, приятно, да? – сжал мой подбородок и потряс головой.- Теперь не будешь так много болтать! Я заставлю тебя насладиться...  Он широко улыбнулся, кончив внутрь меня, и, высунув член из влагалища, задумчиво проговорил: — Что, сделаешь мне ребенка? Надеюсь, получится... Было бы приятно, ха-ха, если у тебя останется память об этом вечере и обо мне. Я плевалась ему в лицо, а его это еще более возбуждало в таком состоянии, и он все входил и вдавливал свой пенис в меня. Я вспотела от боли: я чувствовала, что эти иглы уже как минимум на половину вошли в мои ягодицы. К слову сказать, то, что я напрягала их вследствие боли, тоже очень заводило уродца. Вдруг Яник, чуть-чуть отвлекаясь, совершенно неожиданно воскликнул: — О! Совсем забыл! Сейчас, дорогая моя преступница, — нежно погладил он меня по плечу. — Я совсем забыл кое-что взять. — я впервые за это время подняла уставшую голову и смотрела за его следующими действиями. Он вернулся к столу, а член все так и торчал, взял те самые карточки и положил их почти у меня под ногами лицом вниз. Я уже приготовилась увидеть у него в руках новый инстурумент пыток, и, увидев эти фотокарточки, я еще сильнее насторожилась. Он надушился розовыми духами и попрыскал меня этой же дрянью, очевидно желая возбудить меня таким способом. — Мужик, это выглядит мерзко, — остановилась я от нехватки воздуха. — с твоими духами тем более... Ты... Ты правда думаешь, что твои духи возбудят меня, когда у меня...в жопе две иглы, а руки приколочены к стене — остановилась я, — гвоздями? Да я чуть не сблевала на тебя твоей же спермой, пока ты меня насиловал, урод. — сказав это, я смотрела на него усталым, но упорным взглядом, а после уронила голову вновь. Но он не хотел давать ей отдыхать. Он сжал мои губы в подобие поцелуя, приподняв голову рукой и проговорил вполне спокойно: — Тише, тише. Ты была очень хороша! Но ты все равно кончишь. — И стал вылизывать мне влагалище, надавив головой на тело так, чтобы иглы полностью вошли в задницу. Он умел это делать, и я быстро поняла, что тело начало работать против головы — я смирилась со своими стонами и с тем, что скоро кончу. Когда я была готова это сделать, он отвлекся, у меня потекли слюни, а тело задрожало от желания оргазмировать; а потом поднял к моим глазам те самые фотокарточки и стал мастурбировать мне правой рукой, вместе со мной рассматривая фото. На карточках я увидела расчлененное тело Гу и параллельно успела кончить. Это чудовище посмеивалось. В начале я почувствовала ярость и стала трястись в припадке гнева. Гнева не на общество, не на себя. Я видела конкретную цель — Яника. Я знала: сделал это он. И сделал, уже тогда зная, что мы с Гу дороги друг другу. Уже зная, что будет моим надзирателем. Пока он продолжал мастурбировать мне, я пыталась вглядеться в лицо своего дорогого друга. Оно все было изрезано ножами. Очевидно, что все это он подготовил заранее и лишь только ждал все это время, когда же сможет показать мне этот сюрприз. Я молчала, во мне не было ни страха, ни сомнения, ни даже скорби по потерянному любимому человеку и единственному другу. Я, шокированная, не до конца верила в это документальное подтверждение, и пока еще могла мыслить — подняла поникшую голову. Яник смотрел прямо мне в глаза, будто зная, что со мной будет происходить дальше. Увы, он не знал. — Что, кончила на фотографию даже расчлененного друга? — затем почти вплотную приблизился ко мне, так что я чувствовала его дыхание, и сквозь зубы он проговорил: нет... Ты неправа... Кончила ты благодаря мне... Знаешь что? Ты должна сказать мне спасибо... — он засунул палец мне в рану на ноге, ту что сделал в самом начале. Я закричала — что же я могла еще сделать? Текли слезы, кровь и слюна... Сперма. Когда он вытащил палец, продышавшись и накричавшись, я поймала момент его спокойствия. Собралась. Усмехнулась. Он поднял бровь. — Знаешь, с такой изящной работой тебя и вправду взяли бы в разведку. Будешь героем, а не таким букой... — он, кажется, вздрогнул и наклонил голову к плечу. — Сможешь поменять жизнь кардинально, — он хотел перебить, залившись смехом, но я продолжила, хлебнув воздуха. — сам подумай: будешь летать и уничтожать этих тварей, — Его стало потрясывать, — прямо таких же, как мы, — я моргнула и кивнула, указывая на себя, впиваясь все более желчно в его глаза, а затем посмотрела на карточки, которые он успел кинуть на пол. — Эти огромные тела, — Его передернуло с новой силой; он сгорбатился и его стало сильнее трясти, а глаза теперь смотрели жалостливо, а не хищно. — жирнющие затылки... Только представь, Яник! Ты будешь их перерезать и высекать из них сочные куски мяса... Прямо так же, как с Гу. Уверена, ты будешь очень рад таким большим кусочкам... Ты же любишь мясо? — Он весь сжимался в комок, даже не думая о том, что я ничего не могу ему сделать. Этот страх был сильнее его рассудка. Перед глазами у него, наверное, стоял тот самый момент, когда он потерял своих близких и сам чуть не умер. Он будто находился уже не со мной рядом, а где-то далеко, когда-то далеко, и переживал свой самый страшный кошмар... Я испытывала блаженство, так же как он пару минут назад, и сильнее зверела с каждым своим словом. — Не надо... Не н... — проговорил он одними губами, но я услышала. — А помнишь эти глаза? — Его скрутило так, что он не мог даже посмотреть на меня. Его трясло и он был уже не в состоянии говорить, потому что зубы стучали друг о друга как бешеные. Таким он мог даже язык себе покусать. — Нет, дорогой мой, послушай, пожалуйста... Ведь ты сможешь наконец подлететь на том газу. — я блеснула глазами в сторону его баллонов, которые он носил для вида, ни разу не использовав. — Ты подлетишь к одному из них, и... бах! Вырежешь оба глаза, поместишь их, быть может, к себе в подвал... — я знала, что вырезанная плоть испаряется, но, видимо, он был неопытен, да еще так напуган, что было плевать на границы разумного. — Н-нет... — еле-еле проговорил он, изгибаясь всем своим скрюченным телом, чтобы только посмотреть на меня своим жалобным взглядом. — п-прошу... Я... Я не с-смогу с-смотреть на них... — Я перебила: — О! А представь: ты спишь дурно, просыпаешься ночью, а в темноте ты видишь... Эти глаза, они смотрят на тебя... — он закрыл лицо руками. — Так заинтересованно... Почти, как дети смотрят... А еще, представь, Яник: они светятся своей ярчайшей голубизной... Так ярко, что хоть глаз выколи! А губы... Губы говорят: прости, Эмили... На этой ноте он перестал выдерживать мою пытку. Я как озверевшая говорила то, что — была уверена — сильнее всего заденет его и, возможно, нанесет еще одну психологическую травму. Я знала, что он человек нестабильный и припадочный. Почти сумасшедший. Однако я не ожидала, что он даже не найдет способа защитить себя от этой фантазии. В сущности, это была типичная страшилка из детства. Но он клюнул. Все это время его еще терзали мои слова, все его нутро кричало о том, что никакими заткнутыми ушами или закрытыми глазами он не приглушит то, что происходило у него внутри. Он не мог шевелиться нормально, все тело его сводило. Увидев во мне кого-то вроде монстра или высшего наказания, может, просто начальника, он не понимал, что может меня заткнуть очередной пыткой. Он пытался высвободить меня. Надо сказать, что его талант работать одной рукой так же помогал ему расковывать меня, пока все тело тряслось и переставало подчиняться ему. Но я знала, что в какой-то момент он станет спокойнее и будет вновь пытать меня, поэтому всячески кошмарила его разными словами, связанными с титанами и разведкой. Он выпустил меня. Но руки же были приколочены гвоздями к стене, в заднице торчали иглы. Осталось лишь одно: вытащить кисти, шляпками гвоздей еще сильнее продырявив себе руки. Пока я кричала от боли и бессилия, Яник стал приходить в себя. Поэтому заметив его возвращающийся гнев, я сразу же стала бить его ногами по голове — к счастью, сделать он ничего не мог, так как судорога еще долго не проходила. С силой я все же высвободила руки. И тогда, вся истекая кровью, с огромной болью взяв молоток, я стала бить им по ногам и рукам этого кривового человека. Он потерял сознание, а когда очнулся, уже был прикован к тем же самым петлям, только стоял. Я продолжала его избивать, теперь уже ногами, ведь руки даже молоток еле держали от боли. Он же уже почти не мог прийти в себя: длительное коматозное состояние и резкая боль совсем истощили его неподготовленный организм. — Скажи спасибо, что я не пытаю тебя твоими иголочками. Я подняла с пола, где спала, карточки с изображением Гу и положила в карман мундира Яника. Затем достала скальпель из его ящичка и стала медленно резать ему шею. Он кричал, вырывался. На лице сквозила все та же улыбка страха, в глазах было страдание забитой собаки. — Что ты лыбишься? Смешно? А вот... так? — и он кричал, пока мог, пока не потерял связки. А потом испустил дух, которого, может, у него и не было. Я дорезала и пнула голову в другой угол комнаты: она теперь вся была испачкана кровью. — Вот тебе, уебище! — вонзила нож ему в грудь. — Ты был за всю свою жизнь достоин лишь быть разделенным со своей головой своим же скальпелем. Я чувствовала, что сама теряю сознание, и пролежала на полу еще часа три, уставившись куда-то в стену. Когда я встала, я осознала окончательно, что Гу я больше не верну никогда. И закричала. —Почему? Почему ты бросил меня? Гу? Ты меня слышишь? Где же ты, чертов... мой дорогой друг? Да зачем теперь блять я вообще живу, Гу? Ответь! Ты же обещал... Ты обещал, сукин ты сын! Ненавижу тебя... — Я рыдала. Изо всех сил. Я кричала так, что, казалось, соседние здания должны были разрушиться. Я ничего не осознавала и думала только об одном: тот, кто дарил мне крохи свободы всю мою жизнь, теперь тоже ушел. Безвозвратно. Его больше нет — эта мысль, сколько бы смертей знакомых и близких мне людей я ни пережила, резала по открытой ране. Я взяла ящик с инструментами и воткнула каждый по всему его мелкому и уродливому, ужасному телу. Меня не волновало, что он только что изнасиловал меня и физически, насколько это могло быть больно, и психологически: я еще в утробе матери была подготовлена, потому что мне суждено было родиться в Подземном городе. Хоть меня никогда не пытали, я была в тюрьме и вдоволь насытилась терпким вином из боли, крови и слез. Я не боялась этого. Внутри была ненависть к Янику за то, что он сделал с Гу. Я и так всегда ненавидела этого уродца, но терпела его. Я не презирала его теперь; я испытывала животную потребность замучать его до смерти. За то, что он отнял у меня единственное, что было мне дорого. За то, что он так спокойно вызывал во мне оргазм, наслаждаясь воспоминаниями о том, как расчленял моего друга, успевая каждый вечер пожалеть себя и вспомнить о своих слабостях. Однако он оказался неожиданно уязвимым и даже не умел скрывать свои душевные раны от такого человека, как я. Странно это, ведь “работал” он на холодную голову, сумев подождать моей реакции на фото кусков Гу целых два месяца. Со мной это работало только на первых порах, но я с самого начала видела, что он, опытный в пытках человек, очень легко поддавался ударам по слабым местам. Может, со временем он стал меньше котролировать свой рассудок... Когда я вставила последний нож в его член, в каком-то бешенстве я надела его мундир, взяла газовые баллоны, пару ножей... А потом вспомнила, что он поддевал дощечку, чтобы достать ящик... И я увидела там гору бумаг, которые он писал, видимо, еще до встречи со мной. Я бросила их в сторону и под ними заметила край какого-то железного суденышка. Чтобы достать его, нужны были как минимум не порезанные руки, но я выбила молотком кое-как еще пару досок и сумела открыть этот железный шкафчик. Внутри были части тела Гу. Он уже заметно так разложился, но я все равно распознала. Запах в комнате не стоял, потому что металлическая крышка герметизировала этот шкафчик. Я знала, что лучше не трогать давно протухшее тело: можно было подхватить какую угодно болезнь. Вместо этого я отрезала кулон Гу, который я ему отдала однажды. И кинула в карман.