Пастух для овечки

      Она ушла, когда мне было тринадцать.       Все её вещи уместились в один чемодан. Вся её любовь уместилась в одну фразу.       — Мне пора, Салливан.       Я не спросил куда. Не спросил зачем. Всё, что мне удалось вымолвить, это дрожащее:       — Когда ты вернёшься?       Она посмотрела на меня таким взглядом, что я сразу должен был понять — она никогда не вернётся. Она слишком устала от жизни в маленьком городе, от работы в булочной, от пьющего мужа и, в конце концов, от меня. Но ей было стыдно признаться, что она меня бросает. Легче было сказать:       — Не знаю, — и, увидев мой взгляд, поспешно добавить: — Когда буду готова.       Я поверил ей. Я всегда ей верил. Начиная с раннего детства, когда она уверяла меня, что никаких монстров под кроватью нет и заканчивая моими тринадцатью годами, когда она пообещала вернуться. Когда будет готова. Может, через неделю, — подумал я. Максимум через месяц.       Она посмотрела на свой чемодан. Я видел, как в ней борются два желания: первое, это поскорее уехать из Берристауна, и второе, остаться в моих воспоминаниях чем-то большим, чем просто бросившей ребёнка женщиной. В конце концов, второе победило. Она села на пол передо мной, хотя мы были одного роста, и притянула меня к себе для объятий. Я вдохнул её запах: корица и сахарная пудра. Она всегда пахла ими, когда возвращалась домой с работы.       — Ты очень хороший человек, Салливан.       Я погладил её по волосам.       — Не дай миру это испортить. Слышишь меня? — она посмотрела мне в лицо своими синими глазами с примесью испуга и, клянусь, любви.       Я ещё не знал, что это прощание. Я думал, она просто решила мне напомнить о собственной важности. Она иногда так делала. Обычно, когда отца не было дома, она прижимала меня к себе с такой силой, что я мог услышать, как быстро бьётся её сердце. Иногда она при этом плакала. Иногда смеялась. Иногда говорила, что не верит, что от него мог родиться такой ребёнок. А я верил. Я был очень похож на отца — у нас одинаково тёмные волосы и низкие голоса. Он уже был высоким, а я стремительно рос. Отец плохо работал левой рукой после перелома, а я с рождения. Только глаза у меня её. Такие же пустые.       — Я справлюсь, — пообещал я ей. — Ты вернёшься, когда всё будет хорошо?       Она ничего мне на это не ответила. А я не решился спросить ещё раз.       Мне было тринадцать, и я был очень не смел.       — Однажды ты сделаешь счастливым человека рядом с собой.       Она поднялась, и я попытался подняться вместе с ней, хотя и так вытянулся во весь свой рост. Она потрепала меня по щеке, и мне стало казаться, что я тоже пропах корицей и сахарной пудрой.       — Я и тебя сделаю счастливой, — пообещал я.       — Я счастлива, что ты у меня есть. Но, Салливан, этого… Этого мало.       — Я буду стараться, — сказал я, хотя и не знал, в чём именно я должен преуспеть, чтобы сделать её счастливой. Наверное, мне стоило лучше учиться. Больше времени уделять занятию спортом. Читать не только комиксы.       Мы недолго смотрели друг на друга, пока она не взяла чемодан в руки. Её тело дрожало, она не хотела больше со мной говорить. Она чувствовала вину. Наверное. По крайней мере, я надеюсь, что она чувствовала вину.       — Я люблю тебя.       Она открыла дверь и замерла на пороге. Я знал, что должен был сказать что-то ещё. И тогда я попросил:       — Не уходи.       Может быть, подсознательно я всё-таки уже знал, что вижу её в последний раз.       — Я люблю тебя, — повторила она и смахнула текущие по щекам слёзы.       — Я тоже тебя люблю, мама, — сказал тогда я и потянулся, чтобы вновь её обнять, но она резко от меня отстранилась. — И буду ждать тебя.       Больше она на меня не посмотрела. Она ушла, и её шаги по скрипящей лестнице преследовали меня ещё несколько лет по ночам. Я часто думал: может, вцепись я тогда в неё, начни плакать и умолять не бросать меня — она бы осталась? Но ответа я так никогда и не узнаю, потому что мне было тринадцать, и я просто смотрел, как она садится в свою старенькую машину, заводит двигатель и выезжает со двора.       Это был последний раз, когда я видел свою мать.

***

      Отец воспринял её уход спокойно, даже равнодушно — точно был к этому готов. Заявил, что с этого момента готовить ужин — моя обязанность, потому что он зарабатывает деньги и должен отдыхать после работы. Мама, в отличии от него, умудрялась совмещать смены в булочной с домашними обязанностями. Когда я напомнил об этом отцу, он разозлился и замахнулся на меня. Я ожидал удара, но вместо него отец произнёс слова, которые ранили меня гораздо сильнее пощёчины:       — Она нас бросила. Больше не вспоминай о ней в моём доме.       Он попросил о невозможном. Мама не могла так легко уйти из моей жизни — она была её неотъемлемой частью, даже если бы я прекратил говорить об этом вслух.

***

      О том, что меня нужно собрать к школе, отец вспомнил только за день до начала учебного года. Он разозлился и обвинил меня в том, что я разгильдяй. Я был с ним согласен. До этого мама всегда напоминала о том, что пора закупиться канцтоварами и (по возможности) новой одеждой, но теперь мамы рядом не было, и мне пришлось привыкать самому следить за своей жизнью.       Мы приехали в супермаркет вечером. К нашему спокойствию, затянули с покупками не только мы. Множество родителей и подростков бегали от полки к полке в отделе с канцелярией. Я присоединился к ним. Отец сказал мне не задерживаться и не выбирать что-то дорогое, и уехал вместе с тележкой в отдел готовой продукции. Мне пришлось удерживать все тетради в руках.       Я старался не присматриваться к тому, красивые на них обложки или нет. Брал первое, что попадалось под руку. Нейтральное. Одноцветное. Дешёвое. Пока не увидел сменный тетрадный блок с эмблемой могучих рейнджеров внизу каждого листа. Они отличались по цвету в зависимости от того, чей шлем был нарисован на листе. Я понял, что хочу именно это — я обожал могучих рейнджеров.       Но тетрадный блок стоил дороже обычной тетради. Отец велел брать что-то дешёвое. Я знал, что у нас немного денег, и мы не можем позволить себе лишние траты. Не сейчас, когда мамы не было рядом.       Я с трудом отвёл взгляд от желаемых мной листов и наклонился, чтобы взять с самого низа обычную клетчатую тетрадь. В конце концов, у нас было достаточно денег, чтобы купить канцтовары. У некоторых в нашем городе были проблемы даже с этим.       — Ох, блять!       Я попытался подняться, а он — наклониться. Наши действия произошли одномоментно, и мой затылок врезался в его лицо. Испугавшись, я выставил перед собой руки, чтобы защититься, но через мгновение опомнился и начал извиняться.       Он держался за нос с таким сморщенным выражением лица, что мне показалось, будто я сломал ему переносицу. Однако это было не так. Через несколько секунд он улыбнулся — широко и радостно.       — Тебе тоже нравятся рейнджеры? — спросил он.       Город был маленьким. Мне казалось, что я знаю всех своих ровесников. Но этот мальчик показался мне незнакомым. Никто в Берристауне не улыбался так же искренне, как он. Этот город не был предназначен для таких улыбок. Однако он улыбался — и я улыбнулся следом за ним.       — Нравятся, — согласился я.       Мальчик довольно захохотал и схватил меня за руки, сжимая их между своими пальцами. Руки у него были холодные и слегка влажные, но это ничего. Мне понравилось то, как его ладони касались моих. Никто прежде так меня не касался.       — Приятно встретить такого как ты в этом месте.       «Такого как ты» — эхом прозвучало у меня в голове. Я замер и задержал дыхание, и все тетради из моих рук повалились на пол.       — Меня зовут Хью, — продолжил он. — Мы с родителями переехали сюда пару недель назад. Поселились в доме с зелёной крышей на третьей улице.       Я жил на соседней улице и сразу понял, про какой дом говорит мой новый знакомый. Я видел, как риелтор ставил табличку со словами «ПРОДАЁТСЯ», воткнув черенок в подстриженный газон покойной мисс Ганн. Но никогда не замечал, что эту табличку убрали.       — Я Салливан, — тихо произнёс я своё имя. Признаться в каком доме живём мы с отцом мне было стыдно.       — Значит, Салли? — весело переспросил он.       — Значит, Салли, — кивнул я. Так меня называли только друзья.       Хью помог мне собрать с пола тетради. По большей части, именно он их и собирал, потому что я так пялился на него, что не мог посмотреть себе под ноги. Его светлые волосы гармонировали с очень светлой кожей, неприсущей никому в Берристауне, и пушистые ресницы накрывали глаза оттенка… Оттенка… Я не смог рассмотреть его, пока он не поднял на меня взгляд. Карие. Карие глаза. Я невольно сравнил его с ангелом, случайно произнеся это слово вслух, и Хью вдруг так сильно покраснел и отшатнулся от меня, что пришлось перед ним извиняться во второй раз.       — Хью, ты скоро? — послышалось недалеко за нами, и через мгновение к полкам с тетрадями выкатилась тележка, управляемая светловолосой женщиной. Она была очень худой и казалась нездорово бледной, но, когда она заметила нас двоих и улыбнулась, улыбка сделала её до того похожей на Хью, что я сразу почувствовал к ней симпатию. — Ты тут с другом?       — Его зовут Салли.       — Приятно познакомиться, Салли. Меня зовут Нора. Я мама Хью.       Она тоже взяла меня за руку, чтобы её пожать. Я смутился. Она была очень красивой женщиной. Не такой, как моя мама, но всё равно привлекательной.       — Здравствуйте, — произнёс я.       — Ты так тихо разговариваешь! — заметил Хью. Я решил, что это он мне мстит за то, что я сказал будто он похож на ангела.       — Хью! Нормально он говорит, — воскликнула Нора, бросая на меня обеспокоенный взгляд. Будто такая мелочь действительно могла меня задеть. — Мой сын иногда бывает резковат в своих высказываниях. Ты уж его прости за это.       Хью задумался на мгновение и спросил:       — Можно Салли придёт к нам на ужин?       Иногда я ходил на ужин к своему другу Маршаллу. Но никогда прежде меня не звали в гости люди, с которыми я познакомился несколько минут назад. Засмущавшись от такого предложения, я принялся растерянно оправдываться:       — Мне нужно закончить с покупками.       — Ну, конечно. Заканчивай, а потом приходи к нам, — не желал отступать Хью.       Я посмотрел на его счастливое лицо и понял: у него будет много друзей. Если мне повезёт, то я смогу стать одним из них. И эта мысль ошпарила меня приятным предвкушением.       — Хью, у Салли могут быть и другие дела, — пришла ко мне на выручку Нора. — Он может прийти к нам в любой другой день.       Если Хью и хотел поспорить с мамой, то не решился. В этот момент я ему позавидовал и подумал, что если бы Нора встретилась с моей мамой, то они бы явно подружились. Моя мама тоже была хорошей. И она тоже приглашала людей на ужины. А теперь этим, по всей видимости, придется заниматься мне: организацией встреч с друзьями и знакомыми. Потому что мама ушла, а отец сказал, что я главный по готовке.       — Я буду тебя ждать. А мама будет готовить на одну порцию больше, пока ты не придешь.       Он добродушно мне подмигнул и всучил в руки ранее упавшие тетради. На верху стопки я увидел блок с могучими рейнджерами. Я аккуратно убрал его обратно на полку, когда Хью ненадолго отвернулся.       — Ещё увидимся! — пообещал он мне.       — Пока.       Он махал мне до тех пор, пока они с Норой не скрылись за стендом с рекламой газировки. Я тогда подумал, как это странно так прощаться: мы ведь продолжали находиться в одном супермаркете и могли пересечься друг с другом в любой момент.       Но в тот день мы больше не увиделись, как бы сильно я его не выглядывал.

***

      Учебный год начался с урока математики. Я был плох не только в ней, но и в ряде других предметов, однако перед началом года поклялся себе стараться и преуспеть во всех науках, потому что пообещал маме стать лучше. Мистер Райт удивился, когда я сам вызвался к доске, чтобы решить уравнение перед всем классом. К сожалению, моё рвение к учёбе не преувеличило мои знания, и я опозорился перед одноклассниками, когда в конце получил число с отрицательным знаком.       — Как так? — сокрушался мистер Райт. Он не злился. Он был добрым. Но всегда старательно делал вид, что это не так. Наверное, боялся, что ученики перестанут воспринимать его всерьез. — Тут даже нигде нет вычитания, Салливан.       Но он всё равно похвалил меня за старания и объяснил, как решить уравнение правильно. Я кивал с умным видом, наблюдая за его рукой, выводящей цифры мелом на доске. Вроде я даже что-то понял.       — Зачем ты вызвался отвечать? — спросил сидящий позади меня Маршалл, когда я вернулся на своё место.       Я не знал, как ему объяснить. Пожал плечами. Хоть Маршалл мой лучший друг, я ещё не говорил ему о том, что мама ушла от нас. Маршалл всё лето провёл в христианском лагере без телефона, а как писать письма я не знал. Когда с ухода родительницы прошёл месяц, говорить об этом стало страшнее, чем признайся я в день, когда за ней закрылась дверь. Словно она и правда не вернётся.       На перерыве Бен толкнул меня к шкафчику, и я больно ударился плечом. К началу ланча на руке появился синяк. Маршалл с интересом разглядывал его, иногда тыкая в самую середину раны под моё недовольное шипение.       — Бен просто придурок, — недовольно произнёс Марш. — Почему он такой придурок, Филипп?       Мы иногда обедали вместе с Филиппом. Обычно это происходило тогда, когда он подводил свою баскетбольную команду на тренировке и его выгоняли от их столика. Тогда он шёл к нам. Садился рядом со своим однотипным обедом (всегда одно и то же: картошка, бургер, яблоко) и делал вид, что не он несколько дней подряд игнорировал наши приветствия в коридоре. Но мне Филипп нравился. Периодически с ним можно было задушевно поговорить — он всегда отвечал грубовато, но я не знал человека, который бы был искренней него.       В первый день начала года Филипп ещё не должен был успеть облажаться. Но, судя по его дислокации, он достал своих друзей ещё на летних каникулах.       — Не знаю, — произнес Филипп и откусил сперва яблоко, а потом бургер. — Наверное, у него недотрах.       В тринадцать лет я ещё стеснялся слова «секс» и это было ужасно, потому что чаще, чем в этом возрасте, я никогда этого слова не слышал. Подростки говорили про секс в любой ситуации: допустимой и нет. Никто ещё им не занимался, но почему-то все себя считали в этом деле знатоками.       Они обсуждали что-то ещё, кажется, предстоящий баскетбольный матч. Я их не слушал, оглядывая столовую в поисках Хью. Мне очень хотелось его увидеть. Мы пообщались не больше пяти минут, но он показался мне таким классным, что я непременно хотел с ним подружиться. Я, конечно, со многими хотел дружить, но мало кто желал того же в ответ. Но Хью был другим. Я чувствовал это. Иначе бы он мне не улыбался так, как делал это в супермаркете. Так улыбаются только тем, с кем хотят общаться.       Но он всё не появлялся. Толпы школьников растекались к столам, а от них обратно в кабинеты для продолжения занятий. Я начал себя накручивать, что Хью мне лишь привиделся. Или я не запомнил, как он выглядит. Или я пропустил его среди других учеников. Или…       — А это кто? — спросил Филипп таким тоном, что я сразу понял про кого он говорит.       Я обернулся. Как раз в тот момент, когда Хью посмотрел на наш столик. Наши взгляды пересеклись, и он приветственно мне кивнул.       У меня чаще забилось сердце.       Я очень сильно хотел с ним дружить.       — Это Хью, — сказал я, когда мой приятель из супермаркета разобрался со своим подносом и направился к нашему столику.       — Откуда ты его знаешь и почему он идёт к нам? — прошептал Маршалл.       Ответить я не успел. Хью поставил свой поднос рядом с моим и сел так близко, что его колено коснулось моего. Мне показалось это очень естественным, точно мы были знакомы с десяток лет.       — Привет. — Поздоровался он с ними. И отдельно со мной: — Привет, Салли.       — Привет, — произнес я.       Хью мягко рассмеялся и наклонился к моему лицу. Его ухо оказалось возле моих губ, и я смог вблизи разглядеть светлые пряди волос Хью, аккуратно ложившиеся на его шею.       — И всё же, как же тихо ты разговариваешь!       — Извини, — пролепетал я. Разволновавшись, я стал говорить громче, но запинаясь.       — Никогда тебя раньше не видел в нашей школе. — Филипп констатировал. Подтверждение ему было не нужно. — Откуда ты приехал?       — Из Нью-Йорка.       Это объясняло и бледную кожу, и дорогие вещи, которые выделялись среди одетых в массмаркете школьников. Хью не мог не привлекать к себе внимание. Я краем глаза видел, с каким интересом посматривают на наш стол Бен с остальными баскетболистами. Филипп это тоже заметил, поэтому решил подружиться с Хью до того, как с ним подружусь я. Он не дал мне вставить и слова. Его глаза засветились недобрым огоньком, и он переложил свою картошку на поднос Хью.       — Клёво. Хочешь после школы покажу тебе одно крутое место? — предложил Фил.       — Хочу. Салли, ты пойдёшь?       Крутым местом школьники называли заброшенный школьный автобус в лесу. Я знал о его существовании, потому что Филипп иногда про него рассказывал, но обычно там зависали только друзья и подружки Бена, а я таковым не являлся, поэтому меня туда не приглашали. И услышав, как Хью позвали в заветный автобус в первый же учебный день, я не удержался от восторженного вздоха.       — Мне туда нельзя, — признался я.       — Это ещё почему? — удивился Хью. Он посмотрел на Филиппа и отодвинул от себя поднос с его картошкой.       — Салли не дружит с Беном, — пояснил Филипп.       — Я тоже не дружу. Я даже не знаю, кто этот чёртов Бен. И всё же, меня ты зовёшь.       — Потому что против тебя он не будет, а против Салли, — и Филип махнул рукой вместо слов, — у него много чего против Салли.       Я покраснел. Мне показалось, что я лишаю Хью чего-то весёлого и это было несправедливо — он заслуживал дружить не только со мной, но и со всей школой. Я попытался придать своему голосу больше уверенности, хотя Хью снова шутливо наклонился к моему уху.       — Сходи. Тебе понравится, — сказал я.       Хью очень долго смотрел на меня. В освещении столовой его карие глаза казались необычайно светлыми, почти как два вставленных в человеческое лицо янтаря. Маршалл закашлял в приступе целомудрия, когда наша игра в гляделки затянулась. Хью отвёл взгляд первым.       — Ладно. Тогда после занятий встретимся? — спросил он.       Филипп кивнул.       — Ага, только парней предупрежу, — поднялся баскетболист со своего места. — Пока, парни. Хью, до встречи.       Филипп ушёл, даже не убрав за собой. Мы остались сидеть втроем. Я принялся жевать сэндвич, мой первый сэндвич, который я сам сделал себе в школу. В нём не было ничего, кроме пережаренных тостов, ветчины и майонеза, потому что это было единственным, что я нашёл в холодильнике. Отец пообещал съездить после работы в магазин за продуктами.       — Ладно, я тоже пойду, — сказал спустя время Хью. Он ел очень быстро. — Ещё увидимся.       Когда я остался с Маршаллом, мой друг сказал кое-что постыдное про меня и мои взгляды на Хью. Я сделал вид, что не услышал его. Тогда он повторил свои слова и пообещал, что путь до Бога мне придётся ползти на коленях. Моя семья не была религиозной, но мама иногда ходила в церковь на Пасху и рассказывала мне про рождение Иисуса. Поэтому я испугался слов Маршалла, хотя в том, чтобы встать на колени перед кем-то могущественным не было ничего страшного.

***

      Хью отправился с Филиппом и компанией Бена в заброшенный автобус. Я же отправился домой. Маршаллу было в другую сторону, поэтому мы расстались на перекрестке недалеко от школы. Он напомнил мне, чтобы я не падал низко. Я пообещал ему быть осторожным.       Когда я зашёл в дом, отец уже сидел перед телевизором. У него был нормированный график на заправке, и он не должен был уходить раньше семи вечера, поэтому я решил, что что-то произошло. Пройдя по тёмному коридору до гостиной, я остановился на пороге в комнату. Валяющиеся на полу банки из-под пива стали самым ярким объяснением того, что на самом деле случилось. Вздохнув, я потянулся к лежавшему недалеко от всего бедлама мусорному мешку, намереваясь прибраться. Отец меня остановил.       — Иди сюда.       Я подошёл, потому что это был мой отец, а когда-то давно — папа. Он показал мне на место рядом с собой, и я сел, стараясь держать спину прямо.       — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя?       Он был пьян, но не настолько, чтобы говорить что-то бессознательно. Я заёрзал. Подумав немного, потянулся и обнял его. Отец похлопал меня по спине. Он сильно пах пивом и бензином.       — И маму твою я люблю. Не будь она такой дурой, мы бы счастливо жили. Веришь мне?       — Верю, — сказал ему я.       Хотя я не верил. Если бы он действительно её любил, она бы не подумала о том, чтобы уйти.

***

      Может, тогда и я её недостаточно сильно любил.

***

      На следующей день Хью подошёл ко мне до начала уроков. Он застал меня в момент, когда я пытался достать учебники из шкафчика, но они все падали вместе с прошлогодней макулатурой, и я злился, пытаясь придержать книги плечом. Хью помог.       — Там и правда было весело.       Он говорил с восторгом в голосе. Я ему поверил.       — У них там висит кольцо для дартса, и мы по очереди стреляли дротиками. Я набрал больше всех очков и за это мне вручили… Сейчас, погоди, — он полез в свою сумку. — Вот, смотри.       В руках у него был брелок в форме большеголовой мультяшной мыши. Когда Хью нажал на маленькое тельце зверя, глаза мыши забавно вылезли вперед, а рот на мордочке приоткрылся. Я засмеялся. Попытался засунуть в открытую пасть палец, но он не влез, поэтому Хью «укусил» меня за кончик ногтя.       — Нравится? — спросил он.       — Ага, — признался я.       Он подошёл ко мне поближе и раскрыл тёмный металл карабина на брелке. Я догадался, что он хотел сделать, но всё равно удивился, когда мышь повисла на петле для ремня в моих джинсах.       — Тогда теперь это твоё.       Растерявшись, я даже забыл его поблагодарить. Вспомнил об этом, когда начались занятия. Хью ушёл на испанский, я на английский, и пока мои одноклассники рассказывали про прочтенные за лето произведения, я то и дело, что сжимал мышь в руках. Пока не оказалось, что если сжать её слишком сильно, то она начнёт пищать.       Учительница заставила меня вслух читать «Макбета» до конца урока. Она то и дело говорила мне быть громче, и класс хихикал, когда я нервничал и путался в словах. Один раз я даже умудрился назвать Ангуса «анусом», и одноклассники громко загоготали. И даже мой приятель Филипп смеялся, смеялся громче всех, пока не увидел у меня на джинсах брелок.       Следом за ним замолчал и весь остальной класс.

***

      Мы сидели с Маршаллом в моей комнате. Он смотрел на брелок, который я повесил возле лампы над столом, чтобы он всегда был в моём поле зрения. Я ожидал, что Маршалл что-то скажет по этому поводу, но он промолчал, неодобрительно качая головой. Ну и плевать.       — Нужно, чтобы у Красноголового был помощник. Или помощница.       Мы уже несколько лет планировали создать собственный комикс. По нашей задумке, Маршалл должен был стать его автором, а я — художником, но пока нам удалось сойтись только на дизайне главного героя. Это был высокий мужчина, который всегда носил красную маску на лице, делающую его похожим на рогатого демона. Весь смысл был в том, что он казался окружающим злым, но на самом деле творил добро во благо мегаполиса. Городом его деяний мы решили взять Нью-Йорк, причём решили это совсем недавно.       — Если будут какие-то вопросы, мы сможем спросить у Хью. Он же из Нью-Йорка.       — Ладно, в этом есть смысл, — хоть Маршалл и чувствовал к Хью необоснованную неприязнь, я был прав, и он не мог с этим не согласиться.       Лёжа рисовать было неудобно, но Маршалл занял место за столом со своим ноутбуком. Он что-то долго печатал, пока я выводил Красноголового на альбомном листе. Это был уже десятый рисунок, где герой просто стоит на одном месте, незначительно меняя позы. Стать художником я решил не так давно, и мне не хватало опыта, чтобы нарисовать что-то другое. Но я обещал Маршаллу тренироваться. Когда его не было рядом, и он не мог подсмотреть в мои рисунки, я делал Красноголового более мускулистым и изображал лежащим на постели. Иногда голым. Это были первые проявления моего пубертата, но я этого знать не мог. Потом догадался, когда отец положил передо мной бритву и сказал, что детский пушок становится усами.       — У твоей мамы сегодня смена в булочной? — спросил Маршалл так внезапно, что у меня заскользил карандаш и я пририсовал Красноголовому лишний рог.       — Ну… — я всё ещё не рассказал ему. — Ага. Вроде того.       — Жаль. Я надеялся, что она приготовит ту вкусную лазанью.       Тогда я отложил карандаш в сторону и с очень серьёзным видом посмотрел на Маршалла.       — В этом доме теперь готовлю я.       — Вот как, — не понял моей реакции Маршалл. Когда он чему-то удивлялся, то сразу поправлял очки на лице. — Тогда, может, ты приготовишь мне лазанью?       — Ещё чего, — фыркнул я. — Дома поешь!       — Негостеприимный ты хозяин, Салли.       На самом деле, я просто не знал, как готовить лазанью. И не был уверен, что у нас есть для неё продукты. Отец часто забывал заезжать в магазин. А иногда ездил, покупал себе целый ящик банок пива и удивлялся, что в холодильнике ничего больше и нет.

***

      Ходить в магазин стало моей обязанностью. Отец давал мне по тридцать долларов, и я набирал на эту сумму продуктов на неделю. Для двух мужчин этого было мало, но отец говорил, что мне нужно уметь распределять средства, если в будущем я хочу завести семью.       Я не знал, хочу ли я заводить семью. Когда она распадается — это больно.

***

      Я оставил на телефоне матери сороковой пропущенный. Об этом узнал отец. Он велел мне больше ей не звонить.       Впервые с её ухода я расплакался.

***

      После школы Хью позвал меня к себе в гости. Сказал, что я задолжал ему ужин.       Дом его семьи почти не изменился с того дня, как им владела мисс Ганн: такой же большой коттедж, выделяющийся своей яркой крышей. Уже на подъездной дороге я почувствовал себя крохотным и лишним. Как внезапная дырка на подоле дорого платья.       В центре холла возвышалась массивная лестница, ведущая на второй этаж. Я пялился на лестницу, наверное, с минуту, пока Хью не предложил мне наконец-таки по ней подняться. Но я отказался. Сказал, что очень голоден после занятий. Это была правда. В подтверждение слов у меня заурчал живот.       Нора была рада тому, что я пришёл. Она даже обняла меня, хотя Хью верещал, чтобы она этого не делала. Но она сделала, и мне понравилось обнимать такую красивую женщину. Она была невысокой и её нос щекотал мою шею. Я заулыбался. Хью возмутился такой раскованности матери, он даже назвал её каким-то мне незнакомым, но явно нехорошим словом. Нора не обратила на это внимание. Тогда я подумал, что Хью, должно быть, часто ругается.       Его отец выглядел моложе своего возраста. Он был как те благородные мужчины из журналов, уже поседевшие, но сделавшие это красиво. В аккуратно подстриженной бороде пряталась сухая улыбка. Мы пожали друг другу руки, и он назвал меня полным именем. Я назвал его «сэр». Тогда он сказал, что называть его Дереком будет достаточно. Я решил, что это самое подходящее имя для такого человека.       Так семья Хью стала для меня Норой и Дереком.       Они накормили меня свининой в кленовой глазури и напоили домашним лимонадом. Дерек сказал, чтобы я ел побольше, потому что очень худой. Я решил воспользоваться возможностью и попросить добавки. Ужин был очень вкусный. Гораздо вкуснее всех тех, что готовил я нам с отцом.       — Кем работают твои родители, Салливан? — спросила Нора ласково, заискивающе.       В их большом доме, перед их дорогой мебелью и белоснежными скатертями мне стало стыдно отвечать. Но все трое смотрели на меня не мигая, и я решил, что будет невежливо проигнорировать прямой вопрос.       — Отец работает на заправке.       К счастью, никто не изменился в лице. Им на самом деле было плевать, кем работают мои родители. Может, они спросили это просто для поддержания разговора?       — А мама? — снова спросила Нора.       — А мама… — я замолчал. Внезапно воздуха в комнате стало так мало, что мне пришлось втянуть его громко и отчаянно. — А мама…       Я закрыл глаза. Досчитал до пяти. Когда открыл их, и Нора, и Хью, уже стояли рядом со мной. Нора гладила меня по голове, шептала какие-то нежности, хотя я так и не ответил ей. Кажется, они и так всё поняли. И мне стало легче. Семья Хью стала первой, с кем я поделился своим секретом.

***

      Хью позвали в баскетбольную команду. Он не умел играть и был не таким высоким, как остальные ребята, но Хью понравился Бену, а это обозначало, что он понравился и всем остальным школьным спортсменам. Я всё чаще и чаще замечал их болтающих друг с другом на школьном коридоре, пока однажды Хью не появился в зеленом бомбере — фирменной вещице наших школьных спортивных команд. Тогда Бен закинул на голову Хью руку, по-свойски прижимая его к себе. Они прорычали спортивную кричалку:       — Мы зелёные орлы, и к победе мы летим, И один непобедим, коль из ягодных глубин.       Все в коридоре захлопали, в том числе и учителя. Я аплодировал сильнее всех, когда Филипп и Бен подхватили Хью на свои плечи. Он поднял вверх кулак и засмеялся, придерживаясь за их головы. Бен, как капитан команды, пообещал собравшимся ученикам, что следующий сезон они начнут и закончат рядом побед. Мы все им поверили.

***

      Отец разбил зеркало в мамином трюмо.       Не знаю, что он там увидел, но я так испугался от его рычания и звука бьющегося стекла, что выбежал на улицу прямо в том, в чём был. В Берристауне разница между летом и зимой была не слишком велика, но по ночам всё равно становилось холодно и в одной пижаме я замерзал.       В городе у меня не было родственников, а идти к Маршаллу или Хью мне было стыдно. Отец не навредил мне, но я не смогу им объяснить, что всё в порядке. Поэтому я пошёл в единственное место, которое было открыто по ночам и где меня знали.       — Салли? — спросил Гарри.       В заправочном магазине всегда пахло сигаретами. Хоть курить в подобном месте было строго запрещено, кто-то явно игнорировал правила, раскуривая одну за другой. Я был уверен, что это Гарри, но он никогда не сознавался.       — Можно я тут посижу?       Гарри явно оценил мой вид: в растянутой домашней футболке, пижамных штанах и тапочках, надетых по счастливой случайности — иначе бы я пришёл босиком. Но Гарри ничего не сказал. Гарри знал моего отца и знал, что не случилось ничего плохого. Я был цел и здоров, просто немного напуган.       Гарри разрешил мне переночевать в подсобке. Пару лет назад кто-то её и оборудовал так, чтобы в ней можно было поспать. Коробки были составлены на манер кровати, а сверху кто-то заботливо расстелил старые рабочие робы. Я закрыл за собой дверь и лёг на всю эту конструкцию. Было неудобно, она упиралась мне в спину, но это лучше, чем спать на улице. В тринадцать лет я оставался заядлым оптимистом. Даже после того, как моя мать меня бросила, а отец стал медленно стремиться к социальному дну, я всё равно думал только о хорошем.       И очень много я думал о Хью. О том, как ему шла новая зелёная форма. И как мне повезло, что у меня есть такой популярный друг. Но больше, почему-то, про форму, так идеально подчеркивающей широкие плечи.       Не встретившись со сном, я достал из кармана телефон. У меня было мало контактов: родители, дедушка, Маршалл и несколько одноклассников. В тот вечер я добавил ещё и телефонный номер Гарри. И хоть мой список пополнился, я всё равно продолжал звонить по одному и тому же номеру, в надежде, что со временем она всё-таки возьмёт трубку. Но она не брала. И тогда мне стало так горько, что я снова заплакал, и сам себе застыдился. Пытаясь справиться со слезами, которые всё не кончались, я не сразу услышал, как на заправку кто-то пришёл. Замер, когда услышал высокий голос Бена.       — Пять бутылок пива, две текилы и три кока-колы.       Мне стало любопытно: неужели Бен планирует купить алкоголь? Ему было тринадцать, и он выглядел на тринадцать, ни один продавец в здравом уме не продаст ему. И уж тем более Гарри.       Я поднялся с коробок и прижался к щели между стеной и дверью. Бен стоял, спрятав руки в карманах, и раскачивался на пятках, словно это могло добавить ему цифр к возрасту. Но позади него стояли парни, которых я раньше не видел. Они выглядели старше Бена. Гораздо старше. Может, им даже было шестнадцать.       — Удостоверение, — затребовал Гарри.       — Дома оставил, — ответил самый высокий из парней.       — Тогда продам только колу.       Гарри был непреклонен. Он сцепил руки на груди и посмотрел на подростков недовольным взглядом, и им ничего не оставалось, кроме как громко выругаться. Опешив от таких слов, я подался вперед. Совсем немного. Но этого было достаточно, чтобы дверь скрипнула.       Испугавшись, что меня заметят, я отскочил в сторону, уходя глубоко в тень. Не помогло. Дверь раскрылась. Из всех людей в помещении, именно Бен уставился на меня в недоумении. Остальные ребята продолжали разбираться с Гарри.       — Ты чё… ты чё тут делаешь? — спросил он, разглядывая меня. А потом заметил конструкцию постели за мной. — Ты тут живёшь?       Я не знал, чего в его голосе больше: радости от возможности лишний раз меня задирать или жалости, потому что я спал на коробках в подсобке заправочного магазина. Внезапно победило второе. Бен поджал губы и побледнел.       — Я здесь работаю! — выпалил я.       — Не ври.       — Я не вру.       Но я врал, а врать я не умел.       — Бен, ты идешь? — позвала его компания. — Поедем в центре попробуем купить.       — Да, сейчас, — откликнулся он и снова посмотрел на меня. — Мы не друзья, Салливан. Но я никому не расскажу.       Я был удивлен. Даже поражен. Я уже представлял, как завтра же по школе будут гулять слухи про то, что я бездомный и сплю на коробках. Но Бен сдержал своё слово. И так между мной и парнем, который меня ненавидит, появился секрет.

***

      Я рассказал Хью про Красноголового. Вернее, мне пришлось ему рассказать. Кто-то взломал несколько шкафчиков, в том числе и мой, и все рисунки оказались брошены на пол. Было стыдно. Ребята смеялись. Но Хью даже не улыбнулся. Он поднял лежавший возле его ног клочок бумаги и спросил:       — Это кто?       — Супергерой.       Оказалось, что Хью нравятся комиксы. Он начал расспрашивать меня про суперспособности Красноголового и про то, какая у него биография. Сперва мне было стыдно рассказывать, но Хью выглядел так, будто ему и правда интересно, и я не заметил, как взахлеб объяснял из каких мест Красноголовый может стрелять лазером, а из каких — выпускать газы. Хью сказал, что это очень мерзкая способность. Я согласился. Он предложил поменять на стрельбу кислотой. Это услышал Маршалл.       — Ничего мы менять не будем! — заупрямился мой друг.       — Вы хотите, чтобы супергерой выпускал… газы? Вам что, по семь лет?       Хью сказал это тоном очень взрослого человека. Я покраснел, а вот Маршалл даже не поправил свои очки.       — Тебя это не касается, — заявил Маршалл и ударил кулаком по одному из шкафчиков. — Ты не автор нашей истории.       — Кажется, вам нужен другой автор, — скучающе произнёс Хью.       — Что?!       Маршалл был набожным. Вернее, его родители были такими, а ему просто пришлось жить по их правилам. Но всё-таки он придерживался основных правил своей религии и никогда не ругался, никого не обижал и всегда ставил за собой стул на место. Однако, когда Хью сказал, что Маршалл лишний, я был уверен, что драка неминуема. Маршалл был низким, но коренастым, поэтому у него могли быть шансы. Зато Хью держался увереннее. Он даже кулаки сжал.       Я поспешил встать между ними.       — Красноголовый и его история еще не дописаны до конца. Мы планировали всё редактировать, — примирительно произнёс я. — Маршалл, к замечаниям Хью нужно относиться как к честному отзыву от нашего первого читателя.       Мне понравилось, как я всё вывернул. Маршалл задумался, принимая более безопасную позу. Следом за ним сразу расслабился и Хью. Проходящие мимо нас ученики разглядывали нашу компанию с удивлением. Я поспешил перестать себя вести как рефери. Подобрал оставшиеся на полу рисунки и засунул их обратно в шкафчик.       — Хью, поделишься своими идеями немного позже, пожалуйста? — произнёс я одновременно с раздавшимся над нашими головами звонком.       — Хорошо.       Маршалл поспешил на урок. Я собирался пойти следом, но Хью остался на своём месте, и я невольно тоже замедлился, перебирая с места на места свои художества. Нам не часто удавалось побыть с Хью наедине. Он начал готовиться к соревнованиям вместе с баскетболистами, а я стеснялся к нему подойти, когда вокруг него было столько людей.       Хью осторожно дотронулся моего запястья. Провёл по торчащей костяшке, пальцем опускаясь к синим венам. Нажал на них. Я вздрогнул. Было бы лучше, возьми он меня за руку по нормальному. Но мальчики так не держались. Мальчикам стоило обходиться такими вот незначительными прикосновениями.       — Давай придумаем другую историю? — предложил мне Хью, и моя рука оказалась в опасной близости от его губ.       — Маршалл обидится, — не отводя взгляда от его глаз, прошептал я.       Хью хмыкнул.       — Мы ему не расскажем.       Я подумал, что он говорит вовсе не о комиксах. Но не понял, о чём именно. Хью был умнее меня. Хью был хитрее меня. Хью вырос гораздо раньше.       — Ладно, — легко согласился я, не в силах устоять перед его щенячьим взглядом.       — Ладно, — повторил он и отпустил мою ладонь.

***

      Отец принёс с работы целую коробку моего любимого мороженого. Я подозревал, что Гарри рассказал, как я ночевал в подсобке на заправке и отцу стало стыдно. И если мороженое — попытка помириться, то у него хорошо получилось.       Я лежал на диване, а отец сидел в кресле. Каждый из нас ел мороженое. Никто не пил пиво. По телевизору крутили передачу про капибар. И это был счастливый вечер. Я бы хотел, чтобы таких вечеров у нас было больше.

***

      Вместо тридцати долларов на еду отец стал давать сорок пять. Я начал учиться готовить по рецептам из Интернета. Первым моим блюдом была запеченная курица. Она немного подгорела, но всё равно вышло вкусно.

***

      Как-то у меня зазвонил телефон. Мне редко кто звонил, обычно это либо был Маршалл, либо отец, прося что-то прикупить в магазине по дороге из школы. Поэтому я удивился раздавшейся мобильной трели в восемь вечера — для Маршалла было уже поздно, а отец спал в родительской комнате.       Незнакомый номер не был сохранен в моих контактах. Я почувствовал, как внутри меня всё переворачивается от одной только мысли — мама! Хоть я и пытался сдержаться, на глазах появились слёзы ещё до того, как я успел поднять трубку.       — Алло, — шепотом, чтобы отец не услышал, сказал я и прикрыл дверь в своей комнате.       Но это была не мама.       — Салли! Узнал?       Хоть это оказалась и не она, меня всё равно затрясло от мандража. Я никогда не давал Хью своего номера. Он никогда его не спрашивал. Значит, он каким-то образом его узнал. Постарался, чтобы набрать мне.       Я ощутил, как растянулись мои губы в глупой улыбке.       — Привет, — я.       — Привет, — он.       — Как дела? — снова я.       — Теперь отлично, — снова он.       Кто-то по ту сторону связи засмеялся рядом с Хью. Он и сам хохотнул, и голос его стал далёким, словно он убрал трубку, чтобы я не слышал его разговор. Когда голос снова стал отчетливым, Хью уже не был таким радостным. Скорее, перевозбужденным.       — Приходи, а?       — Куда? — спросил я, хотя понимал, что пришёл бы сейчас куда угодно.       — К автобусу.       Я не поверил. Заставил Хью повторить. Он снова рассмеялся и у меня в ухе послышалась чужая возня. Шелест тканей, шёпот, подростковый восторг. Когда по ту сторону снова заговорили, это был уже не голос Хью.       — Салливан! — это Бен сказал. — Я, Бен Макнилл, официально приглашаю тебя принять участие в нашем заседании внутри старого школьного автобуса. Не позднее, чем… через двадцать минут. Пи-и-и-п! Время пошло.       — Никакого таймера! — снова Хью. — Салли, подходи к воротам школы и звони мне. Я приду за тобой.       Я промолчал, не в силах выдавить из себя и слова. Хью добился для меня приглашения в автобус? Неужели я был настолько важным человеком, что даже в обществе самых популярных ребят он подумал обо мне?       — Салли?       — Да. Да, я приду.       — Отлично. Буду ждать.       Я собрался за считанные секунды. Двадцать минут — это Бен даже много назвал. Я запрыгнул в шорты, накинул толстовку поверх футболки и был таков. Тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить отца, спустился на первый этаж и оставил записку. На всякий случай, если он проснется до утра и заметит мою пропажу. Я написал: «Ушёл гулять с друзьями. Вернусь до одиннадцати».       Подсознательно мне хотелось, чтобы отец нашёл эту записку. И чтобы побеспокоился, что его ребёнок ушёл гулять в ночи.       Я добежал до школы и уже собирался было звонить Хью, как он выглянул из-за ворот и протянул мне банку из-под газировки. Она была открытой, и когда я отпил из неё, то почувствовал горьковатый привкус чужих губ.       — Ты быстро, — заметил он.       — Спасибо.       Хью почему-то снова рассмеялся.       — Знаешь, они говорили про тебя, — сказал мне Хью, когда мы шли в сторону леса. Мне это не понравилось, потому что одноклассники никогда не говорили про меня хорошее. Они считали меня странным. Однажды Бен сказал, что я похож на парня, который в выпускном классе может принести в школу двустволку и всех расстрелять. — Ты правда убил щенка?       — Что?! — от такого обмана меня перекосило и я воскликнул. Очень громко. Но я очень любил щенков. — Я бы никогда не навредил животному.       «Кроме курицы, которая была на ужин» — вспомнилось мне, но озвучивать я не стал. В конце концов, она ведь продавалась уже мёртвой.       — Я так и подумал. Ты не похож на плохого человека, Салли.       — Спасибо.       — Хватит меня благодарить.       — Извини.       Я очень редко заходил в лес Беррисвуда. Он был большим и деревья стояли так плотно друг к другу, что в некоторых местах через них приходилось пролезать боком. Если здесь потеряться, то есть большой риск того, что тебя не найдут. В моем детстве фотографии подростков постоянно появлялись на упаковках молока. Мама взяла с меня клятву, что я никогда не пойду в лес один. По сути, я её не обманул — со мной ведь был Хью.       Но бояться было нечего. Дорога до старого автобуса оказалась протоптана бесчисленным количеством ног. Я услышал голоса своих одноклассников ещё на самом подъёме к лесу. Хью ускорился. Я поспешил за ним. Когда автобус был уже близко, я понял, что мы бежим наперегонки. Хью подначивал меня, то и дело поворачиваясь и показывая всякие жесты пальцами. Он оказался быстрее меня. Я не расстроился. Всё же, это он из нас двоих занимался спортом.       В целом автобус выглядел так, как принято выглядеть школьным автобусам. Жёлтый, но местами с потрескавшейся краской и неприличными надписями граффити. Из разбитых окон торчали поломанные ветки деревьев. Шины сняли и ободья стояли на серых кирпичах. Было атмосферно. Как в фильмах про зомби. Я хотел заглянуть внутрь, но вход мне заслонил Бен. Он был немного выше меня, но смотрел с таким видом, словно разница между нами была в несколько голов.       Девчонка за его спиной включила «Re-Do» на круглом магнитофоне. Я узнал покачивающееся под музыку тело раньше, чем узнал её лицо. Это была Шелли. Она прокола пупок в девять. Многие парни были в неё влюблены. Когда-то мне казалось, что и я тоже её люблю.       — Ты пришёл, — Бен произнёс «ты» с северным акцентом.       Хью пригрозил ему пальцем.       — Не смей. Мы договаривались.       — О чём? — стало любопытно мне.       Как оказалось, это не моё дело.       Бен закатил глаза и сделал шаг в сторону, позволяя мне забраться внутрь. Ступеней в автобусе не было и пришлось хорошо потрудиться, чтобы залезть в салон. Я старался действовать так грациозно, как только было возможно, но всё равно запнулся о внутренний бортик и приземлился на колени. Ухмылки Бена спиной я не увидел, но почувствовал, как она прожигает мне кожу.       — Ты в порядке? — залез за мной Хью. Он протянул руку, поддерживая меня под локоть и помогая подняться.       — Просто царапина, — глянул я на кровоточащие колени. Зря я надел именно шорты.       — Ты уверен? — Хью тоже увидел две красные ссадины на моих ногах.       — Здесь так здорово! — поспешил сменить тему я.       Внутри было хуже, чем снаружи. Грязнее. Зато сразу становилось ясно, что этим местом владеют мои ровесники. Никто не стеснялся лепить жвачки прямо на уцелевшие сидения и рисовать мужские половые органы на полу. Я прошёлся по дорожке из пенисов до конца автобуса и выглянул в заднее окно. На очищенной от деревьев поляне возились мои одноклассники. Пара ребят играли в мяч. Некоторые, преимущественно девочки во главе с Шелли, разучивали танец. Получалось у них плохо, но они больше акцентировали внимание на демонстрацию взрослеющего тела, чем на синхронность движений.       Хью подошёл сзади.       — Ты улыбаешься, — он взъерошил мне волосы. — Рад, что я позвал тебя?       — Да. Большое спасибо тебе, — я застеснялся показывать зубы, и улыбка стала не такой искренней, как секунду назад.       Хью показал мне на самое чистое кресло, которое осталось стоять в автобусе.       — Сядем? — предложил он.       И мы сели. Места было немного, и наши колени снова коснулись друг друга. Мне даже показалось, что Хью несколько раз шутливо их стукнул друг о друга. Потом он всё-таки повернулся ко мне боком. В отражении заката, его глаза отдавали приятной теплотой. Я невольно задумался какие глаза сейчас видит перед собой Хью. Синие? Ведь я сидел со стороны падающего света. Или голубые? Ведь на улице всё равно ещё было светло.       — Я подумал насчёт комикса, — заговорщицки произнес он.       — О.       — У тебя есть с собой бумага и карандаш? — но Хью заметил, что у меня ничего с собой не было. Только телефон в кармане. — Не беда, сейчас попрошу у кого-нибудь.       Он перелез через меня и выглянул в одно из разбитых окон.       — Эй, у кого есть бумага? И чем писать. Да не пи́сать, придурок! Спрячь свой член обратно в трусы. О-о, блять.       По правде говоря, мне не хотелось рисовать. Я хотел выйти наружу и поиграть с ребятами в мяч. Или попытаться с ними поиграть — меня обычно набирали в команду по вышибалам одним из последних. Я плохо ловил. Зато хорошо отбивал. Но Хью казался таким взбудораженным, что я не посмел ему об этом рассказать. Всё же, проводить время вместе мне тоже нравилось.       Кто-то принес с собой блокнот. Вместо карандаша пришлось использовать уголь от недавно догоревшего костра. До этого я никогда не рисовал углем и не понимал, с какой стороны мне стоило за него браться. Он пачкал руки, пачкал бумагу, пачкал одежду. Даже Хью испачкал, хотя тот просто сидел рядом и диктовал:       — У него будет маска на глазах, из которой по бокам будут торчать антенны. Зеленые, будто он пришелец. Да, вот так, и загни их немного. Супер! — Хью вытер испачканные ладони о свои же штаны. На серых спортивках остались чёрные разводы. — У тебя очень красиво получается. Ты никогда не думал поступать на художника или типа того?       — Не думаю, что у семьи есть деньги на такое.       — Брось. Все родители создают сберегательные счета на обучение их детей. Твой отец, наверное, просто тебе не рассказал.       Хью говорил об этом с такой уверенностью, что я чуть было ему не поверил. Наверное, хорошо было жить в таком светлом мирке, где каждая семья беспокоилась о будущем детей. Но у меня дома не всегда была возможность купить лишнюю пару брюк, что уж там об оплате колледжа.       — Возможно, — уклонился я от ответа и стал рисовать ещё старательнее. — Может, добавить ему дырок в плаще?       — Зачем?       — Постоянно в бегах. Часто оказывается в перестрелках.       — Он же супергерой. Что ему какие-то пистолеты?       — И то верно…       — Ты что, приуныл? — Хью схватил меня за щёки. — Ну ладно, давай добавим дырок в плащ. Только больших. Словно он со зверем дрался.       Я нарисовал с десяток эскизов. У меня заболела правая рука и почти полностью перестала двигаться левая. Когда Хью наконец перестал фантазировать, часы на телефоне показывали уже двенадцать часов. Я забеспокоился. На улице потемнело, и большая часть компании уже разошлась.       — Мне нужно домой. Я обещал отцу вернуться до одиннадцати.       — Тебя проводить? — Хью сложил все рисунки в стопку и начал натягивать снятые прежде кроссовки.       — Нет, не нужно. — Отказываться не хотелось, но не сделай я этого и Хью бы узнал в каком старом доме я живу. — Тут же по прямой пробежаться.       — Тогда напиши, как придёшь.       Я остановился уже на выходе из автобуса. Хью никуда не спешил. Он развалился на сидении и смотрел на меня из-под полуприкрытых глаз, будто планировал уснуть прямо на том же месте.       — Зачем? — заколебался я.       — Что зачем? Писать? — Хью удивленно поднял бровь. — Чтобы я знал, что тебя никто не украл по дороге домой.       Никогда никто не беспокоился о том, что я дошёл до дома. И когда я бежал обратно, в свой маленький домик на конце улицы, сердце у меня сильно билось от одной только мысли, что за меня переживают. Я представлял, что будет, если я не напишу Хью. Может, он начнёт узнавать у одноклассников мой адрес? Может, явится к моему отцу и поднимет на уши весь город? А может, первым делом расскажет Норе и Дереку?       Я проверил телефон ещё до того, как забежал на участок. Новых сообщений и пропущенных звонков не было. Зайдя внутрь дома, я убедился, что отец не просыпался. Можно было не спешить возвращаться. Всё равно никто даже не заметил, что я уходил.       Зато заметят, если я не приду.       Смяв оставленную записку, я вышвырнул её в пакет с пивными банками. Номер Хью я подписал как просто «Хью», но это показалось мне скучным, поэтому я поставил ещё несколько улыбающихся смайликов.       «Привет это салли ты сказал мне написать когда я приду домой».       «Привет. Ещё раз. Принял к сведению! Добрых снов».       «Спокойной ночи».

***

      Казалось, теперь мы должны были начать переписываться. Но Хью не писал мне первым, а я стеснялся и не знал, что ему сказать. Как назло, в школе почти не происходило ничего интересного. Хью всё больше тренировался с баскетболистами и даже делал успехи. Я слышал, как хвалил его учитель по физкультуре в школьной раздевалке. Он сказал, что такими темпами Хью может стать капитаном команды.       К сожалению, это услышал не только я, но и Бен. Я старался не пялиться на его перекошенное от злобы лицо, но он так вцепился в свои руки ногтями, что оставил яркие кровавые лунки на внутренней стороне ладони. Игнорировать такого Бена было невозможно.       — Это ведь не значит, что он станет капитаном. Может, Хью и сам этого не хочет, — попытался подобрать я слова. Мы ведь теперь все вместе зависали в старом автобусе. И Бен хранил мой секрет.       А ещё он хранил в себе злость, которой может хватить на целый батальон.       — Закрой пасть, Салливан! Я знаю, что ты счастлив, что твой дружок обходит меня.       Мне было приятно, что он назвал Хью моим дружком. Но неприятно, что мой рот обозвали пастью.       — Ну, Хью быстро схватывает.       Мне не хотелось унижать Хью ради того, чтобы Бен успокоился. Всё же по иерархии моих друзей Хью был гораздо выше Бена. Я даже предпочитал считать, что Бена в этом списке и вовсе нет. Он слишком долго отпихивал меня к шкафчикам во время школьной давки и заливал супы из столовой в капюшоны моих кофт.       Мои слова Бену не понравились. Он даже покраснел от ярости и задышал так часто-часто, словно воздух пообещали на днях сделать платным. Я уже видел его в таком состоянии, когда его команда проигрывала игру. И видел, что он делает с людьми рядом, когда впадает в лузерское безумие. Но я все равно не успел отойти в сторону. Он ударил меня по лицу. От жгучей боли я на секунду перестал видеть что-то, кроме белых искр перед глазами. Щека запульсировала, и языком я нащупал кровь, натекающую в рот из-под разорванной десны.       Я разозлился и захотел ударить его в ответ, но он быстрее схватил меня за воротник и прижал к стенке. Мне пришлось встать на носочки, иначе бы он порвал одежду. Теперь я был выше, но Бен был грознее и у него не был перемазан подбородок в собственной крови. Я схватил его за плечи и попытался отпихнуть от себя. Бен стоял как скала. В таком небольшом теле оказались поразительно крепкие мышцы. Я решил, что было бы неплохо и мне наконец-то начать заниматься спортом.       Бен прорычал мне в лицо:       — Не смей. Иначе я всем расскажу.       Я знал о чём он расскажет. Поэтому и не ударил.

***

      Синяк расцвел на моем лице некрасивым фиолетовым пятном. Я рассчитывал, что у меня получится его скрыть, но на следующий день он стал таким ярким, что даже мамин тональный крем оказался бессилен. Проходя мимо, люди оборачивались мне в след, а учителя шарахались, отдавая бланки с заданиями лично в руки. Их взгляды, напряженные и сочувствующие, вызывали во мне больше злости, чем благодарности. В конце концов, это был просто синяк. У меня такие последние три года ежедневно появлялись на руках, но это никого не беспокоило. А в чём разница, рука или лицо? В том, что лицо легче рассмотреть? Или в том, что избитое лицо портило мой внешний вид?       После второго урока меня вызвали к директору.       Дожидаясь своей очереди на беседу с мистером Альваресом, я съел почти целую миску печенья, заботливо поставленную рядом со мной его секретаршей. Милая женщина старалась не смотреть на меня слишком пристально, но наши взгляды то и дело встречались, и она смущенно принималась раскладывать листы на своём столе. В тринадцать лет я решил, что я ей нравлюсь. В тринадцать я решил, что и она мне нравится, потому что у неё были длинные пальцы и красивые волосы. Когда она пригласила меня пройти в кабинет к директору, то наклонилась, и вырез её блузки стал таким глубоким, что я увидел фиолетовый лифчик с чёрным кружевом. Она увидела, куда я смотрю, и поспешила прикрыться рукой.       — Салливан, здравствуй, — поздоровался мистер Альварес, показывая на стул перед своим столом.       С левой стороны от меня сидел наш школьный психолог. Я не знал его имя, потому что он появлялся в школе очень редко, обычно, когда происходило что-то серьёзное. И мне не понравилось, что он появился в кабинете вместе со мной.       — Мистер Альварес, что-то случилось?       Я решил, что они хотят мне рассказать про маму. Но они всё-таки хотели поговорить про синяк на моём лице. Психолог участливо мне улыбнулся и предложил принести чай или газировку. Я попросил «Фанту». Они сказали, что «Фанты» нет, поэтому пришлось пить колу без сахара.       — Это ты мне расскажи, — мистер Альварес тоже попытался улыбнуться, но все его улыбки выходили до того неискренними, что он сразу прекращал попытки их состроить. Его старческие мускулы были не способны поддерживать радость с демонстрацией всех зубов. — Как у тебя отношения дома? Ты привык жить только с отцом?       Я уставился на них, не понимая, откуда они узнали.       Потом оказалось, что родители уже подписали бумаги на развод. Просто мне никто не сказал.       — Привык, — всё ещё ошарашенный, только и смог вымолвить я. — Теперь я готовлю ужины и закидываю одежду в стирку.       Психолог и мистер Албано переглянулись.       — Я недавно приезжал на заправку твоего папы, — заговорил психолог. Голос у него неприятный. Высокий и звонкий, словно он вот-вот сменится на писк. — Он показался достаточно несговорчивым мужчиной. Наверное, всё ещё переживает из-за ухода твоей мамы из семьи?       — Ну да, — я вспомнил, как он разбил её трюмо. — Он её любит.       — Я не сомневаюсь, Салли. Но ему наверняка сложно справляться одному с сыном-подростком.       — Я не влезаю в неприятности.       — А откуда синяк на лице? — мистеру Альваресу видимо надоело ходить вокруг да около. Психолог недовольно поджал губы — какую-то его игру бессовестно прервали.       — Ударился.       — Где?       — Зацепился и врезался в шкаф.       — Это не похож на удар о шкаф.       — Поверьте.       Я всё равно пытался врать, как бы плохо это у меня не получалось.       Молчание.       — Салли, мы просто хотим, чтобы ты понял: мы не враги. Если тебя кто-то обижает, здесь или дома… Ты можешь сказать нам. Мы позаботимся о тебе, — снова психолог.       И я наконец-таки понял к чему все клонили. И мне стало так обидно за то, что они позволили себе предположить, что это мой отец меня ударил. Они ведь даже не знали его. Мало ли, какой он на работе — дома он не размахивал кулаками. Приходя домой, отец либо ложился спать, либо смотрел телевизор. Моей жизни ничего не угрожало. Даже если у него и случались вспышки ярости, я-то был в безопасности. Они сделали вывод только потому, что застали его однажды не в настроении.       Я сжал свои колени и опустил голову. Смотреть на директора стало невыносимо. И ещё тяжелее — на этого дурацкого психолога. Поэтому я смотрел на стол перед собой. Он был красиво организован: все документы лежали строго друг на друге, и ни один из листов не торчал, даже самым краешком. И ручки у директора стояли рассортированные по цветам. Тёмные оттенки — в органайзере, цветные — в кружке с надписью: «Храни вас Бог!». Я быстро смекнул, почему мистер Альварес не пил из неё кофе. Ставить внутрь канцелярию выглядело меньшим богохульством.       — Я ударился о шкаф, — повторил я.       Может, было бы проще рассказать им про Бена. Но для капитана команды проявление насилия может стать веским поводом понижения в должности, если не полным исключением из команды. Бен мне этого не простит. Он превратит мою жизнь в настоящий Ад. Я знал его тринадцать лет — достаточно времени, чтобы понять человека и то, на что он способен.       Ничего не добившись, директор меня отпустил, но предупредил, что теперь лично будет за мной следить. Я не знал, чем мне это грозит, но был рад, что могу наконец-таки уйти из душного кабинета.        Секретарша обновила миску с печеньем. Теперь в ней лежали конфеты. Она протянула мне несколько леденцов.       — Заходи, если что-то случится.       Я уверен, что это был флирт.

***

      У нас с Хью и Маршаллом появилось своё место. Рядом с подвалом была лестница, которую почти никто никогда не использовал, а под ней оказалось достаточно пространства, чтобы можно было прийти и посидеть, когда от кричащих на переменах школьников начинала болеть голова.       — Скажи, кто тебя ударил, — затребовал Хью, когда увидел мой синяк. Это произошло спустя два урока после встречи с директором.       — У тебя половина лица синяя, — не постеснялся уведомить меня Маршалл.       — Да, я видел в зеркале, — мне не хотелось рассказывать о Бене даже Хью, поэтому я решил отвечать только Маршаллу.       — Кто? — повторил Хью.       — А ты видел в зеркале ту соплю, что торчит у тебя из носа? — Маршалл.       — Ты гонишь, нет никакой сопли, — я. И я всё-таки на всякий случай вытер нос.       — Игнорируешь меня? — Хью.       — Да ответь ему, он же кричит мне прямо на ухо. — Маршалл.       — Ну, это… — я.       Хью обхватил моё лицо руками. У него были по-прежнему холодные ладони, и прикосновение к синяку, пускай уже и начавшему процесс заживления, оказался приятен. Я отвёл взгляд. Хью потряс меня, заставляя смотреть только на него. Я не повёлся. Тогда он прижался губами к моему уху и зашептал так быстро и горячо, что мне пришлось оттолкнуть его от себя.       — Скажи, кто тебя ударил. Я найду этого парня и вдарю ему по яйцам с такой силой, что он больше никогда в жизни не рискнет к тебе приблизиться.       — Я сам могу за себя постоять.       — Не можешь, — без тени юмора сказал Хью. Его взгляд напомнил мне о психологе в кабинете директора. — Ты слабак.       И он снова схватил меня за щёки. Теперь воздух из его рта попадал мне прямо на лицо, и я щурился, потому что Хью постоянно жевал ядреные мятные жвачки.       — Поэтому скажи мне, и я тебя защищу.       Я так и не рассказал. Не в тринадцать лет.

***

      «Привет хью это салли».       «Привет, Салли, это Хью, и у меня записан номер твоего телефона. Можешь больше не представляться».       «Я хотел спросить какого цвета лучше делать твоему супергерою волосы».       Хью ответил только через четыре часа.       «Светлые. Как у меня».

***

      Я получил высший балл за контрольную по математике. Мистер Райт похвалил меня перед всем классом и вручил мне набор стикеров с могучими рейнджерами. Он всегда считал, что учеников нужно как-то стимулировать к получению хороших оценок. Я же считал это дурацкой затеей, но только до тех пор, пока у меня в руках не появился стикерпак по любимому телесериалу.       — Спасибо, — прошептал я.       — Ты делаешь успехи, — прошептал он в ответ.       Мистер Райт стал моим любимым учителем.

***

      Я решил оставить стикеры в шкафчике Хью. Он ведь тоже фанат могучих рейнджеров. И он когда-то подарил мне брелок с мышью.

***

      Хью обклеил стикерами весь свой шкафчик и подбросил мне записку со словом «спасибо» на уроке биологии.

***

      Перед Рождеством отец вернулся домой с ночной смены в добром расположении духа. Он держал в руках сразу два пакета из продуктового магазина и сказал мне принести ещё один из машины.       — Сегодня я буду учить тебя готовить индейку, — пообещал он.       Оказалось, что и отец неплохо готовит. Мы провели на кухне весь день и к ночи были такими уставшими, что даже почти ничего не съели. Развалившись на диване, я устроился головой на отцовских коленях, а он гладил меня по щеке и говорил, что мы можем хорошо отпраздновать праздник и без «всяких людей». Я сказал, что с мамой тоже было весело. Отец нахмурился.       — Это потому что ты был маленьким. В детстве всё кажется веселым, ей даже не нужно было стараться. Достаточно просто сказать про Санта Клауса.       — Значит, сейчас я взрослый?       — Тебе уже тринадцать. Я в этом возрасте на первую работу устроился.       Думать, что я уже вырос, мне не нравилось. С возрастом приходила и большая ответственность, а я ещё едва справлялся с домашними обязанностями: один раз мне не посчастливилось оставить отцовскую белую футболку со своими черными носками.       — Теперь давай подарки.       Отец поднялся, оставляя меня на диване одного. К своим годам он стал толстым и лысым, но в его шагах ещё оставалась твёрдость, присущая всем дзюдоистам. Отец рассказывал, что занимался этим спортом с четырех и до семнадцати лет. Он клялся, что если бы не открытый перелом руки, то он бы стал очень успешен и мы бы жили богаче. Я спросил, если бы мы были очень богатыми, мог бы я еженедельно ходить с Маршаллом в книжный магазин за покупками? Отец рассмеялся и сказал, что я бы мог ходить туда ежедневно. А потом назвал мои желания мелочными.       Коробку он не обернул подарочной бумагой, как это делала мама, но я всё равно был удивлен, что мне что-то дарят. Я был уверен, что вкусный рождественский стол и был моим главным подарком. Но отец протянул мне коробку, и я дрожащими руками взялся за что-то очень дорогое, очень ценное.       — Приставка?       Портативная игровая приставка. Последняя модель. У меня задрожали ещё и губы. Не у всех в школе такая была.       Я крепко обнял отца, повиснув у него на шее. Наверное, это была самая дорогая вещь в нашем доме.       — Нужно тебя иногда и баловать, — весело сказал мне мой старик. — Ты большой молодец.

***

      Я рассказал Маршаллу про приставку. Он пришёл ко мне сразу после Рождества и завалился с ней на постель.       — У тебя ещё будет куча времени в неё поиграть, а у меня не больше часа.       Наши с Маршаллом семьи находились примерно в одном материальном положении, потому что его родители заботились ещё и о лежачей бабушке, на которую уходило много денег. Маршалл как-то принёс мне показать счёт, выставленный на обеспечение женщины всеми лекарствами и аппаратом искусственного кровообращения. Сумма была внушительной, больше, чем должны были зарабатывать оба его предка. Тогда Маршалл прошептал мне на ухо свой главный секрет — он мечтал, чтобы женщина поскорее умерла и перестала вытягивать из его родителей все силы. «Она бесполезна» — сказал он, — «она просто лежит там и ни на что не реагирует».       Я не мог поверить, что кто-то может так говорить о своей бабушке. Обе моих были очень хорошими, и я был бы рад иметь возможность снова ездить к ним на летние каникулы.       — Ладно, играй. А я тогда поработаю над комиксом.       Маршалл кивнул, считая, что я буду делать зарисовки про Красноголовому. И я правда пытался нарисовать его, его красную, уродливую рожу. Но из-под карандаша упорно выходили только светлые волосы и очки, с раскручивающимися на них антеннами. Как у представителя НЛО.       Тогда я нарисовал Пришельца и Красноголового вместе. Сперва они просто стояли вместе, но чем больше зарисовок я делал, тем ниже опускались их тела, пока Пришелец не навис над Красноголовым с вызывающим баблом текста:       «Теперь моя очередь тебя защищать».       Я порвал лист и выкинул его в окно.       — Моя мама ушла от нас летом, — признался я, наблюдая за тем, как разорванные клочки бумаги кружатся над соседским участком.       — Чего? — Маршалл не сразу отлип от приставки. — Что ты сказал?       — Мама нас бросила.       — Чувак…       Маршалл обнял меня со спины. Он не любил прикосновения и делал это неуклюже, не понимая, с какой стороны правильнее подступиться. Его руки сжались у меня на груди. Кажется, он даже поцеловал меня в щёку.       — Она бросила твоего отца. Не тебя.       Но я знал, что он не прав. Неделю назад её старый номер перестал обслуживаться.

***

      В комнате Хью было много плакатов. Он признался, что все постеры с баскетболистами он повесил пару месяцев назад, когда к нему впервые пришёл в гости Бен и остальные ребята из команды.       — Это Майкл Джордан, — рассказывал он про мужчин на стене. — А это сэр Чарльз.       — «Сэр»?       — Его так на площадке называют. На самом деле он Чарльз Баркли.       Мне не было интересно слушать про баскетбол, но Хью рассказывал так воодушевленно и красочно, что даже забывал дышать. Ему приходилось останавливаться на середине слова, набирать побольше воздуха в грудь, и только после этого продолжать монолог.       — Я никогда не думал, что мне может так понравится играть в баскетбол, — признался он мне, когда я оказался на его кровати. Двуспальной, с ортопедическим матрасом. Хью сел рядом и продолжил показывать пальцем на различные предметы в своей комнате. — В Нью-Йорке я занимался робототехникой. В старой школе заставляли выбирать кружок, который будешь посещать после занятий. У меня даже остались наработки материнской платы. Видишь, на комоде лежит?       — Вижу.       — А рядом глобус с подсветкой. Это за участие в олимпиаде по географии.       Я лёг. Кровать Хью оказалась очень удобной. Будь у меня такая, мне было бы сложно по утрам из неё вылезать.       — Почему твоя семья уехала из Нью-Йорка?       Рука Хью была очень близко к моей. Я случайно это заметил, когда разглядывал его загоревшую под солнцем Берристауна кожу. Местами она была золотистой, местами — красной. Очень неудачный загар, но Хью слишком красивый, чтобы кто-то обращал внимание на такие мелочи. Я вот не обратил. Сразу перевел взгляд на глаза. Они насмешливо смотрели на меня сверху-вниз.       Хью двинулся вперед. Сделал вид, что хочет поправить подушку под моей головой, а сам дотронулся своим мизинцем моего.       — Доктор сказал, что маме нужно больше находиться на свежем воздухе. А отец как раз хотел расширить сеть своих магазинов на этот штат. Вот как-то так и получилось.       — Нора болеет?       Мизинец Хью обхватил мой.       — А ты сам не видишь?       Я не знал, какие слова нужно говорить в такой ситуации. Хью не выглядел расстроенным или опустошенным болезнью матери. Так что я сказал банальное:       — Всё будет хорошо.       — Да, — банально согласился он.       Его голова оказалась рядом с моей. Одной подушки было мало для нас двоих, но я лежал, не желая лишний раз шевелиться. Хью сильно пах мятой и кокосовым гелем для душа. Или кокосом пахла его простынь? Я втянул запах поглубже, на случай, если больше не удастся его почувствовать.       Хью не отпускал мою руку.       — Ей становится лучше. Раньше она даже из дома не выходила, а сейчас пытается высадить целую клумбу с цветами.       — Я видел кусты с розами возле вашего гаража.       — Вот их она и будет садить.       Телефон на тумбочке завибрировал. Хью сказал, что не хочет брать трубку, потому что «это явно Бен, который хочет позвать позависать в автобусе». Я вспомнил, каким злым стал Бен, узнав, что у Хью в будущем появится возможность занять его место капитана. Мне показалось важным предупредить Хью об этом, хоть я и явно запоздал по времени. Мой приятель покрутил пальцем у виска и приподнялся на локтях, снова глядя на меня сверху.       — Что, прямо взбесился?       — Ага. Очень, — я едва сдержался, чтобы не коснуться своей щеки. Синяк почти зажил, но неприятное ощущение появлялось, когда я вспоминал об ударе.       — Ну, пусть тогда начинает играть лучше. А то пропускает каждый второй мяч и ноет, что его сместить хотят, — фыркнул Хью. — Блять, а я-то думал, что он мой друг.       Хью заворочался на постели, перекатываясь к телефону. За собой он утянул и одеяло, и подушку, на которой я лежал. Мне пришлось подняться следом.       — Кажется, у меня здесь кроме тебя вообще друзей нет.       — Неправда. Ты классный и всем нравишься.       Хью застучал пальцами по клавиатуре, набирая ответ для Бена. Судя по его хмурому лицу, ничего хорошего он ему не печатал.       — Не думай, что я буду сильно переживать из-за отсутствия огромного количества друзей. Мне достаточно нравиться только тебе одному, — не отвлекаясь от телефона, через плечо сказал мне Хью. — Главное же качество дружбы, а не сколько у тебя человек, с которыми можно провести вечер.       И сразу в тот же момент такое лишнее:       — Ну и вообще, по секрету, я ребятам из команды нравлюсь больше, чем Бен. Это они мне сами сказали. Если нужно будет выбирать — выберут меня.       — В чём выбирать? — спросил я, всё ещё не придя в себя после заявления, что дружбы со мной одним Хью будет достаточно. Я не был настолько многогранной личностью, чтобы заменить всех людей.       — В роли капитана, конечно же.       Отложив телефон, Хью со стоном повалился на спину, потягиваясь. Теперь это он оказался подо мной. Под моими бёдрами. Мне нужно было лишь немного податься вперед, чтобы провести джинсами по его носу.

***

      Я нарисовал Пришельца целующимся с Красноголовым. На случай, если Рай существует, я извинился вслух перед Богом и моими бабушками.       Подумав, спрятал рисунок в коробку из-под старой обуви.

***

      У наших баскетболистов начались игры. Из соседних город приезжали другие команды, и на табло над потолком их обозвали «гостями», хотя я всегда считал, что гостям нужно радоваться, но, когда парни в красной форме выходили друг за другом на площадку, все мои одноклассники заулюлюкали и посоветовали им проваливать. В этих воплях негодования и ненависти я ощутил такой сильный командный дух, что и сам произнес несколько грубостей, но не слишком обидных, потому что прямо передо мной сидела учительница по биологии.       Хью носил форму под номером тринадцать, и это было странно, потому что игроков в команде нашей школы было всего десять. Все, кроме Хью, носили номера по порядку своей важности: от Бена под номером «один» до Филиппа под номером «девять». А вот Хью был тринадцатым. И появлению Хью школьники радовались больше остальных.       Он пробежал по площадке самым последним и помахал рукой сидящим на трибунах болельщикам. Сидящая рядом со мной Шелли вместе со своей подругой подскочили, держа над собой плакат:

«ХЬЮБЕРТ МОРАНДИ НАШ ИГРОК НОМЕР ОДИН»

      Бена, который действительно считался игроком номер один, перекосило прямо посреди приветствия с командой соперников. Он смотрел на выведенную зеленым маркером надпись и мне становилось не по себе, потому что я был так близко к Шелли, что, казалось, Бен смотрел и на меня. Хорошо, что его глаза не умели пускать молнии.       — Мы рады приветствовать среднюю школу имени Отиса Кросби… — сказал мистер Альварес в микрофон под вопли своих подопечных. Даже некоторые парни из нашей баскетбольной сборной показали соперникам пальцы вниз. — …надеемся на честную игру. И бла-бла-бла…       Конечно, он не сказал «бла-бла-бла». Он читал заготовленную еще с прошлых лет речь. Просто я его не слушал. Даже если бы хотел услышать, то у меня бы не получилось, потому что Шелли болтала не только со своими друзьями, но и со мной. Наверное, потому что я тоже пришёл поболеть за Хью. И, наверное, потому что она знала — мы с ним хорошие друзья.       — Салливан, как думаешь, с каким счётом наши сегодня выиграют?       — Пять-три? — прикинул я.       Шелли дала мне подзатыльник и посоветовала больше никогда так не позориться. В каком-то смысле она велела мне никогда не открывать свой рот, но сразу после гимна села на место и снова заговорила со мной первой:       — Он пришёл позже всех, но уже играет в основном составе.       Когда она подняла руки в очередной кричалке, её топик задрался, демонстрируя колечко пирсинга. Оно выглядело грязным, и возле кожи пупка засохли жёлтые гнойные выделения. Вмиг Шелли перестала казаться мне красивой девчонкой, и я заметил не только неухоженный прокол, но и забитые в носу чёрные поры.       — У него есть девушка?       Шелли не посмотрела на меня и можно было решить, что она спрашивает у всей площадки. Но её ноги были повернуты в мою сторону, ее руки касались моих коленей, и она не могла задать этот вопрос никому, кроме меня, потому что я был для Хью самым близким другом в этом городе.       Команда нашей школы первой получила мяч. Бен понесся к кольцу соперников через всю площадку, не стесняясь использовать ложные выпады не только с чужаками, но и своими сокомандниками. Хью махнул ему рукой, чтобы тот сделал бросок, но Бен, наплевав на наблюдающего за ними директора, отослал Хью средний палец и, уйдя от высокого парня с пышным афро, швырнул мяч в баскетбольный щит. Не в кольцо. Один из соперников перехватил его прямо в прыжке.       «Что ты творишь?!» — прочитал я по губам Хью, подлетевшего к Бену. Что ответил ему капитан команды видно не было, но он показал жест рукой ещё раз и судья дунула в свой свисток.       — У Хью есть девушка, — вырвалось само по себе. Не ожидав такого вранья от себя, я покраснел. — То есть, нет. Нет у него никого.       — Так есть или нет? — лениво протянула Шелли, при этом дёргаясь, как заводной утёнок.       — Нет.       — А почему ты сказал, что есть? — она тыкнула мне пальцем в щёку. В ту самую, которую как-то ударил Бен. — Хочешь, чтобы он с двумя сразу встречался?       — Он не такой, — заступился я за друга.       — Уверен? Вы ведь всего полгода знакомы.       — Уверен я!       Хью перехватил мяч из рук соперника. Обхитрил парня, которому пасовали, и сделал передачу своему игроку. Бен попытался прорваться под руку моего одноклассника с занятий по английскому, но тот грубо оттолкнул капитана и Бен приземлился на пол. Все зрительские ряды ахнули, глядя на распластавшегося посреди площадки Бена.       Лежал он недолго. С диким рыком подскочил на ноги и прыгнул на парня, который его толкнул. Мяч вылетел из рук бедолаги и запрыгал по площадке в сторону команды из средней школы имени Кросби, но те стояли, как вкопанные, наблюдая за попытками нашего капитана прикончить своего игрока. Вряд ли хоть раз до этого они сталкивались с подобным. И вряд ли они когда-то так сильно жалели о том, что во время матча нельзя приносить с собой в шортах мобильные телефоны.       Судья схватил Бена за шиворот и начал оттаскивать от мальчишки, которого он пытался то ли побить, то ли сразу задушить, но капитан настолько крепко вцепился в кряхтящего юношу, что пришлось вмешаться тренеру и парню с афро из команды соперников. Только им втроем удалось усадить Бена на скамейку запасных.       — Что это с ним? — Шелли ожидала, что я знаю ответ.       Я знал ответ. Но решил его не озвучивать.       Наши баскетболисты всё равно выиграли со счётом семьдесят три-шестьдесят девять.       Шелли пришла к выводу, что Бен в команде не очень-то и нужен.

***

      Вопреки всем предположениям и сплетням, Бен остался капитаном.       Хью сказал мне об этом нехотя, странно отводя взгляд и кусая губы. Его движения выдавали настоящее желание: Хью хотел быть капитаном. Возможно, после произошедшего посреди игры он даже нацелился им стать, и решение тренера сохранить роль за Беном его огорчило. Настолько, что за весь последующий сезон он не передал Бену ни одного мяча.

***

      День Святого Валентина в Берристауне никогда не отмечался торжественно. Я знал, что в некоторых школах учителя устраивали для учащихся целые балы с танцами и пуншем, но наш преподавательский состав считал, что в школе ученики должны только учиться и ничего более. Единственное, на что согласился директор Альварес под давлением восьмиклассниц, так это на почту Купидона.       На протяжении трёх дней можно было оставлять валентинки в специально оборудованном ящике, украшенном красными и фиолетовыми сердечками. Достаточно было только написать имя получателя на открытке, вложить ее в щель сверху ящика и ждать, когда восьмиклассники вдоволь нахихикаются, читая чужие признания, и разнесут почту.       — Ты будешь отправлять валентинку кому-то? — спросил я у Хью.       Он сказал, что это глупо.       Тогда я спросил у Маршалла, будет ли он отправлять кому-то валентинку. Маршалл сказал, что будет, но ни за что мне не расскажет кому, и что бы я отстал, потому что от меня пахнет луком, а в День Святого Валентина это кощунство. Был ли он серьёзен или шутил — не знаю, но на всякий случай взял у Хью жвачку.       Как оказалось, не зря.       Последним уроком была математика, и стол мистера Райта оказался завален самодельными сердечками из картона, бумаги и даже пластика. Это неудивительно — всем нравился мистер Райт. К тому же, он был самым молодым учителем, только пару лет как окончившим университет. Девчонки часто на него заглядывались. Пару раз заглядывался и я. Он хорошо одевался, стильно, а не как остальные училки — мистер Райт осуждал восхваляемые вязанные жилетки и ремни с большими пряжками. Было ожидаемо, что он окажется самым популярным человеком в Берристауне в этот день.       Урок шёл плохо. Все хихикали и перешептывались, ожидая, когда заявятся девочки с крыльями из салфеток и раздадут каждому по открытке. Я получал валентинку лишь однажды, в третьем классе, но всё равно каждый год надеялся, что в этот раз что-то изменится, и я получу ещё одну. Хотя бы маленькую. Хотя бы вырезанную наскоро на перемене. Может, мне бы даже хватило записки на вырванном из тетради листке.       — Они идут, — вбежал в класс вернувшийся из туалета Филипп.       Приятель сел сбоку от меня и сложил руки на парте, будто не он только что раскрасневшийся спешил в кабинет на всех парах, чтобы сообщить про появление на горизонте местных Купидонов.       Я сел также, как он, понимая, что нервничаю.       Девочки впорхнули внутрь класса, раскидывая конфетти возле двери. Мистер Райт возмутился, но школьницы пообещали, что после урока вернутся и всё за собой уберут.       — Давайте быстрее, мне ещё нужно объяснить про теорему…       Какую теорему я не услышал. Кто-то громко уронил учебник на пол. Урок был окончательно сорван.       — Шелли это я! Я Шелли! — выкрикнула моя одноклассница, когда на одной из стопок валентинок зачитали её имя.       Она даже подскочила с места, вырывая открытки из рук восьмиклассниц. Девочки фыркнули, недовольно разглядывая сильно накрашенное лицо Шелли. Она получала больше всех открыток в классе каждый год, но Маршалл как-то сказал, что видел, как она сама же их и засовывает в ящик. После увиденного её пупка я легко мог в это поверить. Шли минуты. Многие из класса получили по валентинке. Девочки обменивались друг с другом, мальчики, возможно, тоже, потому что в средней школе Берристауна редко можно было увидеть, как одни флиртуют с другими. Для такого возраста в нашем городе любовь была «мерзкой», но вот «секс» был классным.       — Тут ещё стопка для… — восьмиклассница прищурилась, пытаясь разобрать почерк отправителя. — Для Салли. Есть тут Салли?       Я бы мог оцепенеть. Мог бы посчитать это розыгрышем. Мне не отправляли валентинок с третьего класса. Но вот, в руках Купидона, по ощущениям, штук двадцать открыток, и она держала их для меня. Я подскочил ещё резче, чем это сделала Шелли. Стул заскрипел по полу, и Филипп демонстративно прикрыл уши руками.       — Поздравляю с Днём всех влюбленных! — сказала она мне и улыбнулась так доброжелательно, что у меня запылало не только лицо, но и уши.       Двадцать валентинок в реальности оказались десятью, но это всё равно было очень много. Я разложил их на столе: каждая отличалась размером, цветом и рисунком. Можно было подумать, что они пришли от разных людей, но почерк на обратной стороне был везде одинаковый — загадочный отправитель написал моё имя печатными буквами.       — А мне никто не отправил. Даже ты.       Маршалл без спроса взял одну валентинку с моего стола и покрутил её с обеих сторон.       — От кого это? — спросил он. — Армия анонимных поклонниц?       Я захотел сделать вид, что открытки и правда пришли от разных людей. Просто потому что впервые мог себе это позволить. Так что я поспешил спрятать картонные сердечки себе в рюкзак до того, как Маршалл бы заметил их схожесть между собой.       — Теперь ты популярный? — подошла ко мне Шелли после урока. За её спиной, сцепив руки на груди, тушевался Филипп. Он не получил ни одной открытки, хотя ждал этот праздник больше меня. Может, у него на примете был кто-то особенный и поэтому он вёл себя, как оскорбленный мудак.       — Да сам он себе отправил их, непонятно что ли.       — Неправда, — возмутился я. — Я возле ящика даже не появлялся.       — Как так? — ахнула Шелли. — Значит, ты не отправил взаимную валентинку?       Настала моя очередь робеть рядом с ней.       — Я не знаю от кого они.       — Даже предположений нет? Вспомни, какие девушки были рядом с тобой в последнее время.       И Шелли так вильнула своими бёдрами, что я сразу вспомнил — в последнее время она была единственной девочкой, которая так или иначе оказывалась в моём поле зрения последние несколько месяцев. Вот только, она всё чаще и чаще говорила мне, как ей нравится Хью.       Неужели это как раз-таки она хотела встречаться сразу с двумя?

***

      Встречаться с одноклассниками в старом автобусе стало обыденностью. Хью уже не нужно было спрашивать разрешение на моё присутствие — я приходил, и это воспринималось как должное. Я был с ними, я общался с ними, я слушал их истории. Я позволил себе считать себя их частью. Может, не самой большой и не самой значимой, но всё-таки частью.       Я узнал имена почти всех ребят и очень удивился, когда некоторым оказалось по шестнадцать лет. Один парень, его звали Гектор, и вовсе был устроен на настоящую работу.       — Марта мерзкая. Она никогда не делится чаевыми, — Гектор всегда рассказывал именно мне про проблемы в закусочной, где подрабатывал официантом. — Я рассказывал про это Дэну десятки раз, но он, видимо, пердолит её в задницу, раз никакую реакцию кроме «ого» выдавить из себя не может.       Я постарался не измениться в лице после забавного слова «пердолит». Гектор производил впечатление парня, который носил в кармане презервативы — он точно знал, как правильно называть такие вещи.       — Я бы, конечно, тоже ей вставил пару раз, судить его не буду…       В моменте я пообещал себе, что, когда мне исполнится шестнадцать, я никогда не буду сидеть с тринадцатилетками возле костра в лесу и рассказывать им, что хотел бы трахнуть свою подругу.       — Закрой рот, Гектор, — прервал его подсевший к нам Хью. Обычно он не уходил от меня далеко на таких посиделках, зная, что я всё ещё смущаюсь оставаться один среди компании Бена. Даже если самого Бена среди них не было. — Тебя никто не любит. Тебе никто не даст.       — Чё ты так злишься? Никто не обижает твоего парня.       А ещё Гектор шутил, что мы с Хью встречаемся.       — Зато тебя сейчас обидят, — и Хью никогда в открытую не говорил, что это не так.       Гектор подскочил с места, Хью бросился за ним. Оба скрылись в темноте под возмущенное: «Мальчишки!», и вернулись запыхавшиеся только через несколько минут. Хью забрал у меня мою газировку и осушил её в несколько глотков.       — Спасибо, — сказал он, возвращая мне пустую банку.       Я собирал мусор в рюкзак, потому что учительница по биологии рассказывала нам, какой вред наносит оставленный пластик окружающей среде. Мне не хотелось, чтобы по моей вине сдохла белка. В Берристауне их было очень много.       — Давайте сыграем? — предложила Шелли, когда все снова успокоились и расселись по местам.       — Во что? — спросил Хью. Он по-прежнему тяжело дышал. Я предложил ему положить голову мне на плечо. — Ты мой спаситель.       — Не знаю во что. Есть идеи?       — «Две правды и одна ложь».       — Я не знаю, как в это играть, — забеспокоился я. Мне не хотелось облажаться.       Бен был единственным, кто сидел на пне. Остальным приходилось ютиться на земле, даже Шелли с её подругами. Из-за этого казалось, что капитан баскетболистов наблюдал за всеми нами с высока. Он даже руки держал неестественно, будто только и ждал, когда кто-то принесет ему королевский скипетр. Но неважно, как Бен смотрел на всех остальных, потому что мне всё равно доставалась больше всех. Его лицо выражало благосклонность. Чертову благосклонность. И каждый раз, когда его широко распахнутые глаза останавливались на мне, я переставал себя чувствовать частью этой группы. Вспоминал, что пришёл сюда только потому что за меня поручился мой друг.       На которого Бен смотрел с ещё большей ненавистью. Но, почему-то, их конфликт не выходил за пределы спортивного зала. Это было по-взрослому.       — Отчего ты так разнервничался? — Хью коснулся моего подбородка пальцем, вновь возвращая внимание на себя. — Вспотел весь.       — Жарко. От огня.       Хью сделал вид, что поверил.       — Правила очень простые, облажаться невозможно. Нужно просто рассказать про себя три факта, но что бы один из них был ложью. Понял?       Но я так накрутил себя тем, что здесь мне не место, что всё прослушал.       — Я начну, — предложил Филипп, так и не дождавшись моего ответа. — Я умею ходить задом наперед, я знаю немецкий язык, и я отращиваю ноготь на мизинце ноги.       — О, Господи. Скажи, что-нибудь по-немецки немедленно.       — Leider, spreche ich deutsch nicht       Шелли облегченно выдохнула. Остальные же покосились на кеды Филиппа, догадываясь, какой отросток он прячет под синтетической тканью.       — Ты действительно не умеешь ходить задом наперед? — Бену стоило закрыть глаза, но он зажал нос пальцами. — Это же не сложно.       — Кому не сложно, а кому очень даже.       Подруга Шелли провизжала и бросилась к ногам Филиппа, намереваясь немедленно стянуть обувь с его ступни. Юноша, не ожидая такой внезапной атаки, попытался отбиться, но было слишком поздно. Мы все уставились на его мизинец. Ноготь, на удивление, выглядел очень прилично — без регулярного педикюра такого не добиться.       — Просто объясни зачем, — скорее потребовал, чем попросил, Хью.       — Явно не для того, чтобы вы, придурки, пялились! — завопил Филипп. — Отдай мне кеды!       Ему пришлось босиком бежать за девчонкой. Мы все смеялись, наблюдая за его попытками как можно реже наступать ступнями на землю.       — Теперь ты попробуй, — предложил мне Хью продолжить игру, когда Филипп оказался обут и все снова расселись по местам.       — Ладно, — легко согласился я. Узнав правила игры, я быстро смог придумать, что сказать. — Я рисую…       — Громче, — прошептал Хью.       — Я рисую, — начал я громче.       — Ещё.       Мне показалось, что я начал кричать.       — Я рисую комикс. Я никогда не ел хот-доги. Я люблю ту настольную игру, — забыв название игры, я непроизвольно понизил голос, — где нужно вытаскивать кирпичики из башенки, до тех пор, пока она не развалится.       — Вы тоже это слышали? — Бен выпучил глаза. — Он сказал «башенка»? А что ты скажешь, когда…       — Отъебись, — прервал шутку Хью. Глаза его сузились. — Салли, ты говоришь про «Дженга»?       Вот так эта игра называется.       Я кивнул.       — Я точно знаю, что ты рисуешь, — и это знал не только Хью. Мало кто в школе пропустил полёт моих рисунков по коридорам после взлома шкафчиков. — Ложь — это про хот-доги?       Я закивал. Раньше я часто питался уличной едой. Оба родителя работали до позднего вечера, а когда возвращались домой, им было веселее ругаться друг с другом из-за мелочей. Про меня они вспоминали только тогда, когда начиналась тошнота от голода. Приходилось покупать что-то «по-быстрому». Но хот-доги почему-то в это ночное меню никогда не входили.       — Я куплю его тебе в следующий раз, когда мы пойдём гулять, — пообещал мне Хью. И быстро, пока я не успел ничего сказать в ответ: — Теперь моя очередь. Я профессионал в катании на лыжах, и я красил волосы.       — А третье? — напомнил Гектор, когда Хью задумался с продолжением.       — А третье — я целовался с Шелли.       Какое-то время никто ничего не говорил и тишину нарушало только потрескивание бревен в огне. А потом заговорили сразу все:       — Ты что?! — Бен.       — Не может быть! — Филипп.       — Ебать, красавчик. — Гектор.       Мне показалось, что в груди что-то неприятно сжалось. Потом я понял, что не в груди, а в животе. Схватился за него. Отпустил. Слишком бурно отреагировал. Посмотрел на Шелли, а она, словно поняв, что я буду смотреть на неё, опустила голову, и светлые кудри скрыли от меня её лицо. Добилась своего. Нельзя её в этом винить. Я ведь знал, что ей нравится Хью. И куча парней считают её привлекательной.       Нужно было успокоиться.       — Вы все с ума посходили? — рассмеялся Хью. — Что тогда по-вашему будет неправдой?       — Волосы? — предположил Гектор.       — Они были синими весь прошлый год, — сквозь смех признался мой приятель. — Видели бы вы свои лица.       — Дурацкая игра, — Шелли поднялась. Отдернула задравшуюся юбку. — Я пошла домой.       — Подожди, я тебя проведу, — предложил ей Бен.       Постепенно все стали расходиться за ними следом. Мы ещё недолго посидели с Хью у костра, когда я спросил:       — Значит, синие?       — Потом покажу тебе фото.       Я ногтями пошкрябал сухую землю. Была одна вещь, беспокоившая меня ещё с первой баскетбольной игры Хью, но я всё никак не знал, как о ней спросить. Поэтому решил не спрашивать, а говорить самому.       — Ты нравишься Шелли.       Хью непринужденно улыбнулся.       — Ты знаешь? — догадался я.       — Она сама призналась, — носок его обуви коснулся моего. — Тебе стоило сказать мне это до того, как она застала меня врасплох.       — Прости, — от стыда, что Хью всё это время знал, что я скрываю от него что-то такое важное, как признание девчонки, я уткнулся лицом в колени, не желая смотреть своими бессовестными глазами на мальчишку с ангельской внешностью. — Не знаю почему не рассказал сразу.       — Ничего страшного. Просто отшивать её было немного неудобно. Она заплакала. Думаю, никто её прежде не динамил.       И хоть сказал он это в желании выразить сочувствие незадавшимся отношениям, Хью так и не удалось убрать с лица довольное выражение.

***

      — Там драка! — с этой фразы начинался любой сезон глупых подколок, сплетен и косых взглядов.       Дрались у нас в средней школе редко. Обычно просто толпа избивала кого-то одного. Но в тот раз это была именно драка и мы, ведомые первобытной жаждой зрелищ и крови, толпами пустоголовых рыбешек потекли к дверям на задний двор.       Людей было так много, что мне едва удалось выбраться наружу, расталкивая парней гораздо шире и выше меня. Баскетболисты. Они ругались и угрожали мне кулаками, но сразу успокоились, когда кто-то со стороны крикнул:       — Он ему сейчас глаз выбьет!       Всем очень хотелось увидеть, как из человека вытекают глаза. Мне же было просто любопытно. Я взглядом начал искать кого-то из знакомых, чтобы узнать, что вообще происходит — спины учеников закрывали мне весь обзор, я даже не мог понять, кто с кем дерется. Наконец заметил Шелли. Она стояла в первом ряду, и подобраться к ней казалось невозможным. Я, конечно, попытался: пригнулся, надеясь проскользнуть между ногами, но так, оказывается, можно сделать только в фильмах. Поэтому мне пришлось оставить свою попытку доползти до девочки.       Несмотря на громкие возгласы толпы, звуки ударов слышались ещё громче. Дерущиеся падали на землю, рвали одежду, щёлкали зубами, как дикие звери. Один раз из центра сборища закричали во всё горло. Это услышали не только те, кто был рядом.       — Ушли с дороги! Немедленно все вернулись в школу. — Заверещала моя англичанка, вылетая на задний двор и расталкивая всех на своём пути. Даже баскетболистов. — Я сказала разойтись!       Маршалл как-то рассказал мне, что перед пророком Моисеем расступилась вода. Я долгое время не мог представить, как это должно было выглядеть, пока не увидел, как взбешенная учительница пробивается через толпу зевак к дерущимся ученикам. Она была низкой и пухлой, но её всё равно боялись. Школьников было больше, она — одна, но учительский авторитет и почтенный возраст сделали своё дело, и вскоре в образовавшейся бреши я смог увидеть дерущихся.       Бен и Хью.       Они катались по земле, совсем не замечая, что все вокруг стихли. С переменным успехом один седлал другого: мгновение — Хью на Бене, смыкает руки на его шее. Ещё мгновение — и вот уже Бен со всей злобой пытается набить Хью кулаками своё имя на щеках.       Я не представлял, как одна учительница справится с таким клубком ярости. Я бы не справился. Я вообще в тот момент не мог ничего, кроме как наблюдать за тем, как Хью раздирает лоб Бена в кровавые ошмётки. Из-за чего бы они не влезли в драку друг с другом, но сделали они это со всем отчаянием, не приминая самые гнусные способы борьбы.       Помогли какие-то парни и выбежавший следом за англичанкой директор Альварес. При виде него, оба парня сразу стали спокойнее и, хоть они до последнего не хотели выпускать друг друга из рук, их удары уже не наносили таких повреждений.       — За мной. Оба!       Толпа снова расступилась. Я обнаружил, что стою в проходе. Директор рявкнул на меня.       — Третьим хочешь?!       Я испуганно отскочил в сторону.       Проходящий мимо Хью меня не заметил. Пришлось прилюдно схватить его за руку.       — Почему? — только и удалось выдавить мне из себя.       — Потому, — рыкнул Хью. Но сразу смягчился. — Потом поговорим.       Его красивое лицо походило на кровавое месиво. Нос, губы, брови — всё покраснело и опухло, а правый глаз Хью и вовсе не удалось открыть полностью, поэтому, когда он подмигнул мне единственным уцелевшим, я сперва решил, что Хью просто моргает.       — Всё в порядке, — захотел убедить меня он.       Но в крови оказались и его зубы.

***

      Хью отстранили от занятий на пять дней. Бен оказался зачинщиком, поэтому его срок увеличили в два раза. До конца года обоим запретили даже приближаться к баскетбольной площадке.       — Он просто придурок, — рассмеялся Хью, бросая теннисный мяч в лицо одного из мужчин на своих плакатах. — Ревновал внимание людей ко мне. Сказал, что проклинает тот день, когда позволил мне зависать с командой и другими ребятами.       — И поэтому надо было драться?       Хью пожал плечами и перехватил отлетевший от стены мяч ровно за секунду до того, как тот бы врезался в моё лицо.       — Аккуратнее, — посоветовал Хью.       Я возненавидел себя за плохую реакцию.

***

      Ужин с семьёй Маршалла раз в месяц стал чем-то вроде традиции. Мне нравилось приходить к ним вечером, когда всё их большое семейство собиралось за одним столом. Они быстро двигались, много говорили и разрешали мне выпить с ними немного вина. Только молиться мне не нравилось. Они заставляли меня браться с Маршаллом и его младшей сестрой за руки и закрывать глаза, пока отец семейства вслух высказывал благодарность Господу за еду. В такие моменты я совсем не знал о чём мне нужно думать, потому что молитв я никаких не знал и в голову, как назло, лезли только самые гадкие мысли.       В один из таких вечеров я знал, что буду думать о своих первых лобковых волосах. Они сильно чесались пока отрастали, и я целый час провел в душе пытаясь их вырвать маминым старым пинцетом. Когда не получилось — взялся за бритву, при этом забив станок и оставив на себе многочисленные порезы. Стало хуже — чесание превратилось в зуд.       — Спасибо, Господи, что в этот день позволил мне и моей семье наслаждаться ужином, сделанным из твоих даров, — начал мистер Адлер. — Благослови эту пищу для детей своих и позволь им и завтра встретиться здесь, чтобы почтить имя твоё. Аминь.       — Аминь, — повторили все, кроме меня, потому что у меня сильно болели царапины, и я думал только о том, как не начать тереть их прямо за столом.       Миссис Адлер положила мне в тарелку картофельного пюре и стручковой фасоли. Готовила она не так вкусно, как делала это Нора, но всё равно гораздо лучше, чем я. Мне даже начало казаться, что для получения навыка в кулинарии обязательным условием является рождение ребёнка.       — Как дела в школе, Салливан? — мистер Адлер тоже называл меня полным именем, точно как и мой отец.       — Хорошо. Я пытаюсь поднять свой рейтинг в этом году.       Правда, у меня получалось не очень хорошо. Казалось, кроме математики у меня ничего больше не получается. Я умудрился завалить даже тест по истории, где нужно было просто заучить ответы. Я был уверен, что выучил их! Но когда пришло время экзаменоваться, у меня выпал из рук карандаш из-за чего учительница меня отчитала за «лишний шум», и я так распереживался, что напрочь всё забыл.       — У меня тоже всё здорово. Спасибо, что спросил, пап, — пробурчал со своего места Маршалл. — Я всё ещё один из лучших учеников.       — У нас же гость, Маршалл, — цыкнула на него мать.       Я сделал вид, что очень заинтересован в том, чтобы как можно быстрее запихнуть себе в рот всё пюре. Мари — сестра Маршалла, — радостно захохотала и стала повторять за мной, объявив, что теперь это гонка.       И она меня в ней уделала.       — Дорогой, подложить тебе ещё овощей? — родители Маршалла всегда говорили друг с другом приторно сладко, чтобы показать детям пример здоровых отношений.       — Нет, любимая, мне достаточно. Лучше положи их Салливану. Он стал еще худее с нашей последней встречи       — Я тоже это заметила.       — Твоим родителям не стоит выпускать тебя из-за стола, пока ты всё не съешь и не попросишь добавку.       — Кстати, насчёт родителей, — миссис Адлер завозила ложкой по миске, и я понял, что меня сейчас ждет.       «Не надо» — хотел попросить я, но не попросил, поэтому она сказала:       — Давно не видела твою маму в булочной.       Воздух накалился до предела, до молний, до вспышек электричества, до любого другого явления, которое только могло одним разрядом вырубить любопытную женщину. Я вцепился себе в ноги с такой силой, что мог бы порвать брюки, но мне нельзя было их рвать, потому что я купил их только полгода назад и отец бы меня убил.       — Мама! — воскликнул Маршалл.       — А что такого? Я же ничего плохого не говорю. Просто спрашиваю.       — Мама, — взмолился Маршалл. Я почувствовал, как его рука накрывает мою.       — Она уехала, — я дёрнулся от скатившейся капли пота по спине. — Потом вернётся.       Зачем я это сказал?!       — Когда?       — Когда-нибудь.       И подскочил с места, как зверь, в которого выстрелили, но промахнулись. Я так себя и ощущал — мишенью, только вместо ружья на меня направили четыре пары глаз. Маршалл встал следом за мной.       Я рванул к двери, на ходу извиняясь, благодаря за ужин и сообщая, как всё было вкусно, но я опаздываю. Уже на улице понял, что опаздывать мне было некуда, но я бежал, бежал, бежал. Пока дыхание не закончилось и мне не пришлось согнуться в попытке захватить из атмосферы как можно больше воздуха. Хотелось рвать на себе волосы, отвешивать пощёчины и биться головой о землю, потому что как я только додумался сказать «потом вернётся»? Отец же ясно мне дал понять, что этого не будет, что меня бросили. Все вокруг понимали, что меня бросила родная мать, и только я, как маленький ребёнок, продолжал думать, что это может быть не так. Что она, может быть, когда-нибудь, однажды, если получится, если захочется, если вспомнит, если жизнь её без меня будет хуже, чем со мной — она вернётся.       Она не вернётся.       Я выпрямился, поправил костюм, который надевал ради ужина в семье Маршалла, и пошёл по улице вперёд. На часах было почти девять, и некоторые люди в нашем районе выключили в домах свет. Я не любил освещение одних лишь уличных фонарей, они создавали атмосферу дешевого ужастика. Казалось, что в каждой тени кто-то прячется и ждет, когда мальчишка вроде меня окажется на улице совсем один, без взрослых.       Я позвонил в дверь дома с зеленой крышей.       — Салли? — Нора была одета в домашний костюм и явно смутилась моему появлению.       И я смутился её появлению. Мы уставились друг на друга. Я даже не заметил, что пришёл не к себе домой.       — Простите, — я отступил, запнувшись о лестницу. — Слишком поздно вас тревожить, я понимаю, и… Просто… Не знаю. Простите. Я пойду домой.       Я заспешил развернуться, рискуя рукой задеть высаженные розы. Но Нора поймала меня и потащила на себя. Для такого маленького тела у неё было поразительно много сил.       — Мы хотели посмотреть кино всей семьей. Хочешь с нами?       С ними я был готов на что угодно.       Нора не обманула. И Дерек, и Хью, сидели на диване перед большим телевизором. Заметив меня у обоих отвисли челюсти. Хью затряс головой, потер глаза и схватил меня за руку также, как это сделала его мама мгновение назад.       — Ты.       — Я.       Он обнял меня. Прижал к себе, заставив уткнуться носом ему в шею. Я обхватил его руками так, словно ничего ценнее в них оказаться уже не могло. Все мысли отошли на второй план. Смешались только запахи. Мяты и кокоса.       — Хочешь переночевать у нас? — предложил Хью, когда мы отстранились друг от друга.       Я хотел.       — Отец будет волноваться. Не могу.       — Но на фильм-то ты останешься? — спросил мой друг, и голос его слегка дрогнул.       Дерек и Нора быстро переглянулись. Они ничего не сказали при виде наших прикосновений, но Дерек стиснул зубы, словно это было яснее любых слов.       Фильмом была «Красотка» с Джулией Робертс в главной роли. Нора предупредила, что этот фильм не совсем для детей, но до прихода к ним я брил волосы на лобке, так что мог смело заявить: я уже не ребенок.

***

      Хотя это конечно спорное утверждение, потому что родители Хью всё равно настояли на том, чтобы подвезти меня домой. Мы закончили с просмотром, когда время перевалило за одиннадцать часов, и на улице в Берристауне не было даже случайных прохожих. Поспорив немного, мне пришлось сдаться и сесть на заднее сидение машины Дерека. Рядом со мной сел и Хью. Нора просто пожелала спокойной ночи и сказала, что людей в салоне уже и так достаточно.       Оба Моранди были удивлены, узнав, что я живу всего в нескольких поворотах от них. Дерек даже не успел разогнать машину, как был вынужден остановиться перед нашим покосившимся забором.       Я не дышал, ожидая хоть какую-то реакцию, пока Хью в окно разглядывал полузаброшенный участок и дом, который давно пора было хотя бы покрасить. Ещё никогда мне не было так стыдно за оставленный посреди разрастающегося газона сдувшийся детский бассейн. Он словно был самой яркой демонстрацией того, что владельцы дома ничего не знают про веселье. Больше не знают.       Но Хью сказал только:       — Встретимся в школе?       Дерек дождался, пока я зайду внутрь дома, и только после этого развернул машину и уехал. Я посмотрел за ним в окно и помахал Хью ещё раз, а потом на цыпочках поднялся на второй этаж.       Отец спал в своей комнате.

***

      В тринадцать лет у меня случилась первая паническая атака.       Задыхаясь от слёз на полу спальни, я судорожно набирал один и тот же номер множество раз, заранее зная, что дозвониться больше никогда не смогу.       Полегчало, когда я промахнулся в списке избранных контактов.       — Почему ты звонишь так поздно?       — Я очень по ней скучаю, — на одном выдохе, одной фразой.       Я слышал недовольство отца даже в его молчании.       — Салливан, ты уже взрослый. Прекращай распускать сопли и звать мамочку.       — Не могу.       — Можешь.       — Я… — горькое, слёзное.       — Я не могу с тобой всё время сюсюкаться. Становись мужчиной, в конце-то концов.       И он положил трубку.

***

      Летом Хью уехал из Берристауна к родственникам во Флориду. Мы пообещали друг другу созваниваться, но за всё время первым Хью мне позвонил только в середине июля.       — С днем рождения! — сказал он в трубку.       Я чуть было не ляпнул: «И тебя».       — Жаль, что я не могу поздравить тебя лично. Но обещаю привезти подарок. Есть пожелания?       — Ну…       Я задумался. Просить о таком было как-то слишком, но я знал, что в Берристауне подобное без заказа по предоплате с повышенной стоимостью не достать, и раз у меня была возможность, то почему бы не попробовать? Тем более, Хью сам предложил.       — Хочу комикс про людей Икс, — Хью даже ответить не успел, а меня сразу бросило в краску от собственной наглости. — Если тебе не трудно. Всё в порядке, если ты не сможешь или не захочешь, или не найдешь. Главное возвращайся из Таллахасси. Кто знает, вдруг тебе там так понравится, что ты не захочешь домой? Мне тогда будет очень грустно.       Я понял, что заболтался, только когда повисло неловкое молчание.       — Салли.       — Извини.       — Салли, я привезу тебе десяток комиксов.       — О.       Грёбанное «о».       Воодушевленный, я поблагодарил Хью и попрощался. Отец позвал меня вниз, чтобы показать и свой сюрприз. В предвкушении, я перепрыгнул сразу через две ступеньки лестницы, чтобы поскорее оказаться возле родителя. Он замер возле входной двери, светясь от радости. Я давно не видел отца таким счастливым. Стало быть, его подарок действительно потрясающий — даже лучше приставки.       Он немного замешкался, стирая пот с лысины.       — Салли, я хочу тебя кое с кем познакомить. Думаю, сегодня самый подходящий для этого день.       И так в моей жизни появилась Дороти — новая женщина моего отца.