In vino veritas

Твою мать… И опять, и снова Данте обнаруживала себя сидящей в любимом баре. Где глаза туманило выкуренными сигарами, где в нос забирался коктейль из пота, железа и несмытого унитаза, где по бокам, за спиной, в тёмных углах сидели такие же, как она. Те, что пытались утопить в алкоголе одиночество, боль, пустоту, разочарование, равнодушие — себя. Вечер в баре не создаёт ей проблем. Украденные деньги — не проблема. Пошло предлагающие провести весёлую ночь губы — не проблема. Удар под дых за острый комментарий о чужом достоинстве — не проблема. Всё, что творится с ней после гостеприимного хлопка двери, не может стать ни проблемой, ни заботой, ни палкой в её шестигранном колесе жизни — так, мелкое неудобство. Как заноза в пальце: ты её видишь на свету, чувствуешь, как она зудит под напором кожи, но вытащить не можешь. И ждёшь, пока она сама выскочит. Третий стакан. Седьмой. Двенадцатый. Потом она не считает — два пальца привычно поднимаются, карамельный виски плещется вокруг кубиков льда и махом, одним чётким движением вливается в глотку. Легче не становится — всего лишь притупляется острый край осколка, засевшего в сердце. Заказ завершён, нового в скором времени не предполагается, поэтому пока что дни Данте обещают быть похожими один на другой. Виски — подворотня — офис. Повторить. Твою мать… Как ты докатилась до такой жизни? Где лукавый боженька подкинул скользкую банановую кожуру, на которую ты наступила и улетела в кювет судьбы? В какой роковой момент всё пошло по месту, откуда ты родилась? Она прекрасно знала, когда это случилось, потому что это случилось не единожды. Семнадцатый стакан. В ночь, что огнём избавилась от их домика на отшибе, от матери и брата. В ночь, когда она осталась одна. Девятнадцатый стакан. Ей не расплатиться с Бобби, но, по крайней мере, выпивка чуть потушит краски дождливой ночи, когда она поняла, что ошиблась, что Вергилий жив, что долбанное сосущее чувство наконец провалит из груди. Той ночи, когда брат прыгнул в бездну. И оставил её в одиночестве. Двадцать первый стакан. Придётся снова занять у Леди, потому что Данте жизненно необходимо заглушить в ушах агонический крик, вырвавшийся из бледно-синюшных губ Нело Анджело. В тот миг, когда она собственными руками сделала себя сиротой. Двадцать четвёртый стакан. Либо сразу обратиться к Моррисону, чтобы не раздражать напарницу лишний раз, иначе она не сможет забыть платиновые растрёпанные волосы, ярко-голубые глаза, отвратительно напоминающие брата. Забыть ту секунду, когда она махнула единственной крохе родни и вновь… Бобби стукнул тридцатым стаканом. Под ним белел счёт. Праздник дерьмовой памяти кончился — пора окунуться в тухлый мир отходняка. Оплатив половину, Данте выслушала тираду, насколько говённый она человек, хмыкнула забавной формулировке бармена и, захватив гитарный чехол, выскреблась на улицу. — Огоньку не найдётся? У входа подпирал стенку кучерявый парень, держащий между пальцев сигарету. Вторая рука странно спокойно лежала в кармане, будто от вида Данте спрятала вечную спутницу — зажигалку. — Не курю, — пожала плечами женщина. — Жаль, — из кармана блеснула позолоченная зажигалка, и красно-оранжевое кольцо вспыхнуло на дальнем конце сигареты. Парень затянулся — серо-сизое облачко завитушками вырвалось изо рта. — Музыкантша? Левый прищур, и очередной пепельный выдох. Данте кивнула на чехол за спиной. — Да, все концерты подворотен мои. — Завидую. В детстве мечтал играть на гитаре, — парень горько усмехнулся, и пальцы вновь поднесли к губам сигарету. — В детстве всегда мечтаешь о чём-то таком, о чём в возрасте вспоминаешь с сожалением, — Данте опёрлась спиной о стену и сложила руки на груди. Парень кивнул, затянулся напоследок, и окурок печальным слепком их внезапного знакомства упал на асфальт. Красное кольцо потухло. Узкая рука с длинными пальцами протянулась, но женщина отстранила её: — Без имён. И без обид. Пожав плечами, кучерявый закинул в рот мятную конфету. Пока она таяла меж языком и нёбом, их жалкие фигуры, прислонённые к оклеенной объявлениями стене бара, не выдавили ни звука. В мутной голове женщины за всю ночь так и не прозвучал вопрос, для чего она остановилась. Было проще не думать ни о причинах, ни о целях. Расслабляющее тепло алкоголя вытеснило их, а уснувшая совесть даже пожалела её, одинокую, нелюбимую, брошенную. Они шли мимо тёмных улочек, откуда слышались пьяные шёпоты и раз раздался выкрик: — Ой, Данте! Давно не виделись! За радушным текстом, правда, последовал не менее радушный удар в челюсть. Кричавший свалился на асфальт и пробуравил плотной тушей мусорные баки. Кряхтение, матерные возмущения, проклятия. Двое не стали дожидаться, пока старый знакомый очухается, проследовали за перекрёсток, к глухой улице. Спутник не задавал вопросов, не фыркал с пренебрежением, даже не пытался вновь закурить. Крохотный подъезд с застеклённым окошком на месте консьержа. Грант — и ключ от комнаты два на два в ладони. Скрипучая лестница, одинаковые потёртые двери, выцветший, заплёванный ковёр; ни картин, ни бархатных салфеток на столиках. Ключ — в расцарапанную скважину. Скинув обувь, кучерявый прошёл в ванную, словно проводить ночь с незнакомой женщиной в трущобном мотеле — рутина. Гитарный чехол — у кровати, парные пистолеты — под подушку, плащ — на крючок у двери. В заляпанном зеркале на комоде Данте увидела своё усталое лицо с потухшим взглядом, с едва заметными морщинками у глаз и рта, лицо, ещё не старое, чуждое этому захолустному месту. И чего она только добивается? Хочет уронить себя насколько возможно низко, чтобы вызывать собственное отвращение? Бессмысленно — она перестала оценивать себя, мучить моралью и правилами. Или она хочет жалости от первого встречного? Глупо — истинное сострадание может быть только от того, кто находится с тобой на том же уровне. Дверь открылась — свежевымытый парень аккуратно сложил вещи на угол комода. Они распили на двоих пару бутылок пива, что стояли в холодильничке, после чего женщина увалила парня на кровать и, заставив возбудиться, трахнула. Она, выйдя на улицу в одном плаще, притащила шесть банок пенного из автомата, после чего держала кучерявую голову между ног, властно направляла и надавливала. Они догнались полтушкой водки, выкупленной у консьержа, после чего пытались сделать это в ванной, но у парня не стояло, и ей пришлось руками доводить себя до оргазма. — Проваливай, — швырнула она в сторону кучерявого сапог, когда услышала настойчивые щелчки зажигалки. Не возмущаясь, не сопротивляясь, парень исчез из комнаты. И она снова осталась одна. В офисе, как обычно, не горел свет. Смыв в темноте пьяно-развратный угар прошлой ночи, Данте переоделась и к вечеру обнаружила себя в том же баре. Бобби хотел было прогнать её, но появившийся из-под земли Моррисон покрыл её вчерашний долг в счёт нового заказа и даже оставил немного на электроэнергию. Так и не промочив желудок виски, охотница покинула заведение. Рядовые демоны — на закуску, рыба покрупнее — основное блюдо. Играючи Данте разобралась с заказом, даже удивительно — ничего не сломала и не испортила. Азарт, бивший в груди симфонию суррогатной радости, стих, как только она вернулась в бар. У входа стоял кучерявый — ни единый жест, ни единое движение не выдало разделённую на двоих ночь. Глядя на первый стакан, женщина вдруг подумала, что ей стоило бы завести кота: будет меньше времени шататься по питейным заведениям и обшарпанным мотелям, направит свою заботу на ласковое, пушистое существо, да и перестанет обжигаться холодом одиночества. Но потом она вспомнила, что временами уезжала на пару дней, на неделю или даже на месяц, чтобы выполнить крупный заказ, и решила, что бедное животное не заслужило такого наплевательского отношения. Карамельная жидкость собралась у края и отхлынула обратно. Быть может, ей стоило завести постоянного мужчину. Но характер — не сахар, привычки — хоть вешайся, работа — не для слабонервных. Нет, с одноразовыми отношениями ей было проще, спокойнее, счастливее. Никто не мотает нервы, не устраивает допросов, истерик и сцен. И даже если кто-то смог бы принять её такую: со всеми тараканами в голове, травмами и щедрым багажом демонического наследия — не факт, что этот мужчина уничтожил бы разъедающего её изнутри червя одиночества. Данте выпила. Шлёпнула на стойку купюру и, схватив чехол из-под гитары, удалилась. Руки кучерявого, с незажженной сигаретой и зажигалкой, замерли в сантиметре друг от друга. Перехватив позолоченный коробок, Данте провела подушечкой по колёсику. Пламя вспыхнуло и, мягкое, дрожащее, гульнуло в отражении их глаз. Красно-оранжевое кольцо понеслось по беловатому стержню — зажигалка, щёлкнув, вернулась в ладонь хозяина. — Курить вредно, — женщина улыбнулась уголками. Не зная, что ей ответить, парень проводил её высокую, крепкую, гибкую фигуру взглядом и, выдыхая сизое облако, даже расстроился, что она не остановилась рядом с ним, как вчера. Возможно, он не помнил всех деталей дымной ночи, но ощущение бесконечного покорства, страстного голода, что эта женщина вызвала в нём, поднимало с собой абсолютное бессилие и жуткую бесполезность. Кто бы мог быть с ней рядом? Не так, чтобы ты трахал её, а не она — тебя. Не так, чтобы ты привозил ей букеты, а она бросала бы их на стол и забывала. Не так, чтобы решал её проблемы, скрашивал пустые вечера, поддерживал в делах, а она бы по-хозяйски готовила ужин, прибиралась в доме и сидела бы с детьми. Не так. Потому что это — не про Данте. Кто бы мог быть с ней? Только такой же, как она. От и до. Не горящая вывеска. Четыре ступени. Темнота в холле. Сброшенные сапоги. Из открытого окна тянет сыростью и холодом одиночества. Плащ — на вешалку, вжик — молнией, утягивающие бинты — на диван. Временами она даже рада, что портрет матери повёрнут к стене: та не увидит тяжёлую обнажённую грудь дочери и не станет напоминать о правилах приличия. А иногда ей жаль, что некому, чёрт возьми, оценить эту разницу: Данте в ремнях и коже — нагая Данте. Пусть даже если б это был тот парень с сигаретой: мог бы и присвистнуть для приличия, когда дрожащими руками коснулся её твёрдых сосков. Пусть даже если б это была Леди или Триш: те только подкалывали, что Данте ест слишком много пиццы и скоро она сама станет круглой. Пусть бы это была и девчонка: Нерочка лишь фыркала, рычала, как неразумный львёнок, отборно ругалась и долбила её кулаком. А как она обхватила её ногами! Прижалась бёдрами к бёдрам, боялась упустить, проиграть, налажать. А как она закусила корпус Айвори! Две вмятинки, почти незаметные, всё же остались от её клыков. Эта девчонка могла бы… Нет, Данте, что ты такое несёшь? Она молода, глупа, одновременно слишком эмоциональна и слишком рассудительна. Она, вроде как, занята той красоткой-певичкой. Она принадлежит тому замкнутому миру покорной солдатни. В конце концов, она — твоя племянница. И кто сказал, что Данте заинтересовала её? Да, она гналась за ней, но по приказу Ордена. Да, она испытующе смотрела на неё в комнате с красным ковром, но потому что Нерочке нужна была Ямато. Да, она неловко улыбалась, чуть не поблагодарила её, но разве не все счастливо заканчивающиеся истории ведут к этому? Это всё неважно. Как бы девчонка ни старалась, ей не заполнить ту душевную брешь, что с каждым выпитым стаканом, с каждой встречей-расставанием, с каждым семейным потрясением ширилась и превращалась в червоточину. Да и не надо этого делать. Время пройдёт — и Данте изнутри затянет в чёрную дыру. Но не обманывай себя, что ты бы не хотела девчонку в ученицы. Она действительно хороша — чего не отнять, того не отнять. Вот только надо ли это самой Нерочке? Жест доброй воли может показаться со стороны странным, маниакальным, давящим. Что подумает девчонка? Что подверглась нападению старой одинокой тётки? Что та планирует отведать молодого энергичного тела? С другой стороны, Данте не собирается принуждать или что-то требовать взамен. Пусть Нерочка сама решает, как ей быть, у кого учиться, кого любить, с кем делить постель. Вывеска. Она отправит ей вывеску конторы — и доверие, и напоминание, и цель, и внимание. Даже что-то, похожее на встречу на дистанции. А потом… Пусть будет то, что будет.

***

«Devil May Cry» Что это? Шутка какая-то? Дурацкое название для конторы, специализирующейся на истреблении демонов. Как будто вам с порога гарантируют, что твари будут рыдать, когда заказ вступит в силу. Получив посылку, Нерочка с удивлением рассмотрела её. Никто и никогда ничего не отправлял ей. Да и некому было, если честно. А теперь, с появлением в её жизни таинственной женщины в красном всё слишком резко поменялось. Орден развалился без Санктуса и его свиты. Жалкие остатки помогают в остаточной зачистке Фортуны от демонических созданий, в отстройке порушенных зданий, в разгребании завалов, в захоронении погибших. Кирие целыми днями обитала в приюте, и у них почти не было времени поговорить, обсудить их отношения. Узнав, что в её теле бежит кровь демона, и приняв этот удивительный факт, Нерочка вдруг обнаружила себя не менее одинокой, чем была ранее, когда она жила в неведении. Солдаты и раньше чурались её, потому что она — девушка, и мало того, подчинённая самого Кредо. А сейчас они боялись её сил и способностей. Избегали. Возможно, поэтому и Кирие закрывалась от неё ширмой под названием дети, чтобы лишний раз не думать, что связывает свою жизнь с демоном. Ведь, кто знает, может Нерочка сойдёт с ума, как все одержимые, и та, что обещала всегда защищать её, станет главным ужасом. Поговорить им так и не удалось. Запечатав коробку, Нерочка отослала её обратно. Не потому, что она не хотела заниматься тем, чем занималась Данте. А потому что для себя решила поехать к охотнице, и тащить на себе огромную тяжёлую вывеску было несколько неудобно. Купив билет на паром, девушка за день перед отъездом сообщила Кирие, что уезжает. Та пообещала, что проводит её, но под утренним светло-голубым небом без единого облачка никого не оказалось. И Нерочка уехала в никуда одна. Всеобъемлющий шум свалился на неё, когда она сошла с парома. Там — толкали еду, там — сумки, сапоги, ремни, здесь — кричали «Такси!», здесь — зазывали на экскурсии и туры. Фортуна казалась слишком спокойной для этого разнообразия звуков, красок, запахов. Но при этом обилии никто не смотрел на Нерочку искоса, никто не шептался, что она ходит в плаще, что правая рука обмотана чёрте чем, что из-за спины торчит огромный меч. Как будто, так и надо. Как будто страннее уже быть не может. Спустя несколько часов она всё же вызнала, где можно заночевать, получила свой заветный ключик и, завалившись в пыльную комнату, первым делом пересчитала деньги. Судя по адресу на посылке, необходимо было добраться до соседнего города на автобусе или поймать то самое кричащее разными голосами такси. И на дорогу, и на еду у неё оставалось всего пару зелёных. Помывшись, переодевшись, Нерочка вышла на поиски обеда. Внимание привлекла неброская вывеска со слоганом про еду, что, слава Спарде, не будет плакать, пока её едят. На входе девушка поймала удивлённый, почти испуганный взгляд щуплого мужчины. Он вскинул руки и выпалил: — Мне не нужны проблемы! — Никаких проблем, мистер! — Нерочка повторила его движение. — Я просто хочу пообедать. — Ага, а потом разнесёшь всё к чертям собачьим! — визг приобретал истерические ноты. — Проваливай со своим тесаком! — Чувак, он создан, чтобы защищать людей, а не убивать их, — оправдалась девушка. — Ты мне зубы не заговаривай! Иди, откуда пришла! — Ладно-ладно, — она опустила руки и сняла меч со спины. Осторожно приставила его к стене у входа, за раскидистый куст. — «Тесак» будет стоять там, а я тихо-мирно пообедаю, идёт? Мужичишка сощурился: прыткие глазки бегали от меча к беззлобному лицу Нерочки. Та, словно приручала дикое животное, боялась сделать резкие движения и медленно подступала к стойке. — Чёрт с тобой. Он махнул рукой и усадил её в угол: там, где бы он хорошо видел девушку, но там, откуда она бы не дотянулась до него. Нерочка не противилась, ведь голод не тётка. В ожидании пасты с чудным добавлением «карбонара» она осматривала небольшое заведение и дивилась одновременной бедности антуража и его стильности. Наверное, когда оно только открылось, убранство дышало скромной прелестью. Горячие жёлтые завитушки с тонкими жареными ломтиками бекона, присыпанные тающим сыром. Левой рукой она наматывала спагетти на вилку и голодными заходами отправляла её в рот, едва лишь прожевав предыдущую порцию. Вытирая мокрые тарелки, мужичишка бросал на девушку любопытно-осторожные взгляды. — Чем же ты таким занимаешься, если эта штука, — он кивнул на меч у входа, — для «защиты»? Нерочка хотела было ответить ему, но занятый рот выдал нечленораздельное объяснение. Хозяин заведения снисходительно улыбнулся. — Охотница на демонов, — прожевав, сказала она. — А-а, — многозначительно протянул он и поставил тарелку в стопку. — Как Данте. — Вы знаете её? — намотанная на вилку паста замерла в сантиметре от распахнутого рта. — Кто ж её не знает, — фыркнул мужичишка. — А вот тебя вижу впервые, охотница на демонов. У него так по-обыденному произнеслось слово «демоны», что Нерочка решила, будто хозяин заведения лично сталкивался с этой напастью. — Ничего. Вы ещё обязательно услышите обо мне. Подбородок чуть вздёрнулся, губы самодовольно растянулись, в глазах блеснула гордость. Девчонка до ужаса напоминала юную Данте. — Надеюсь, что это не будет новость о том, как ты разгромила чей-то ресторан «тесаком». — Абсолютно нет, — качнув головой, она вернулась к блюду. И вдруг ей стало стыдно. Со стороны мужичишки она выглядела как истинная вандалка, нагло ввалившаяся в его забегаловку, пусть и не размахивающая мечом, но вполне способная на это. Тут любой будет истерить. Дело даже не в том, где этот человек родился и вырос: на Фортуне, здесь или у чёрта на куличиках. Каждому важна его безопасность. Заплатив, она поблагодарила хозяина. Зелёные смялись в руке, и тот на прощание крикнул: — Спрячь эту баланду во что-нибудь, а то заметут ещё. Выбор был небольшой, и, чтобы не тратиться, Нерочка, вернувшись в комнату, обернула Королеву тряпками. Решила, что потом вместе с Данте они что-нибудь придумают. Устав то ли от дороги, то ли от окружающей странности, девушка уселась на кровать и принялась чистить револьвер. Мысли время от времени перекидывались на оставленную Кирие. Как она там без неё? Не то чтобы их отношения можно было назвать суперблизкими, но Нерочке почему-то казалось, что они обе испытывали друг к другу влечение. Смущённые взгляды Кирие с внезапным опусканием век при встрече. Неуверенная улыбка и чуть розоватые щёки. Прерванный поцелуй на площади. Быть может, из-за него всё полетело в тартарары? Кирие ни за что бы не сделала первый шаг, поэтому это обязательно должна была быть Нерочка. Но после того, как Орден пал, Кредо трагично погиб, обнажилась шокирующая правда: их с Кирие ничего не связывает. Они жили как сёстры и ими остались. Потому важно ли, как там живётся девушке в Фортуне? Куда важнее было, как теперь жить Нерочке? Она привыкла быть одной. В приюте её задирали — за хмурый вид, за острый язык, за то, что левша, за то, что вчера с кем-то подралась, — задирали за всё. И никто не заступался за неё. В Ордене она прошла все стадии принятия собственной личности: зазубренное игнорирование, неприкрытая ненависть, гнобление и ущемление, равнодушная лояльность. Лишь равноправная справедливость Кредо и забота Кирие поддерживали её. Но теперь она осталась и без этого. Кто знает, какой окажется Данте на самом деле? Вдруг её напускная бравада, лёгкая щедрость, бережность — это маска, за которой кроется деспотизм, эгоизм и нарциссизм? Вдруг, увидев Нерочку на пороге офиса, она раскричится и развернёт её обратно? Мысли о жестокой, равнодушной охотнице выступили липким потом на ладонях. Какого чёрта она рванула за три девять земель к совершенно незнакомому человеку, что вовсе её и не ждёт? Она тратит все свои деньги, чтобы прибыть к Данте, просить её взять в ученицы, но ничуть не думает, что получит в лучшем случае непринятие. Как глупо… Счищая грязь с выемки в виде синего цветка, Нерочка успокаивала себя тем, что обязательно найдёт решение, если получит точный, непреклонный отказ. Пока же рано было об этом думать.

***

Вывеска вернулась обратно. Горечь шершаво стянула сухое горло, и рука сама потянулась к холодному стеклу. Обезболивающее шипение. Три долгих глотка. Легче не стало. По крайней мере, она её вскрыла, хоть узнала содержимое. Интересно, о чём она подумала? Что старая сбрендила, вклинившись в её размеренную жизнь? Что тётка чрезвычайно далека от реальности, раз решила, что Нерочка бросит Орден и певичку ради задрипанного офиса, вечной пиццы и компании маразматичной охотницы? В конце концов, одиночество — её удел, верно? Данте забросила пропутешествовавшую посылку к куче других коробок, забитых ненужным, но дорогим сердцу хламом. В мусорное ведро — пустую бутылку. И призывный звон огласил, что на этом вечер не закончится. Возможно, будет снова тридцать стаканов виски, снова долг, снова снятый номер в мотеле, снова голодный секс — требование разломанной души к неунывающему телу. К чёрту — кучу долгов. К чёрту — заказы. К чёрту — всё. Надо надраться. И чем быстрее, тем лучше. Натягивая плащ, она внутренне посмеивалась над собой, над своей наивностью и опрометчивостью. Чего она могла ожидать? Взаимности? Для такой, как Данте, нет понятия «взаимная любовь». Потому что любить её невозможно. Разве можно было рассчитывать, что Нерочка примет её внимание, заботу? Нет, и ещё раз нет. Глупо и совершенно по-детски она в глубине души всё же надеялась на нечто… чудесное и великое. Но, увы и ах. Упрямый сапог не желал налезать на ногу, и Данте зашвырнула его в угол. Конечно, сапог не виноват в том, что вернулась посылка, в том, что девчонка отвергла её, в том, что Данте — дура. Однако стоило на чём-то выместить свою злость. Руки уныло упали на диван, плечи поникли. Тело, словно бескаркасная кукла, ссутулилось, расслабилось, растеклось. К чёрту такую жизнь, где нет ни радости, ни цели. Что бы ни делала Данте, всё было неважно. Что бы ни говорила Данте, всё было глупостью и ложью. Что бы ни думала Данте, всё было сказкой старухи, поверившей в невозможное. Пустить бы пулю в лоб, но есть одно «но». Изжарить бы себя в вулкане, но есть одно «но». Отправить бы себя в плен к Мундусу, но есть одно «но». Заставив себя поднять злополучный сапог, она нацепила его, и широкий каблук звонко топнул в сиротливой тишине офиса. Во входную дверь постучали. С секунду она ждала в надежде, что это Моррисон резко обрёл сознательность не врываться к ней, — вдруг охотница нагишом ходит по холлу. С секунду она думала, что это Леди пришла требовать долги и сейчас мучит её сомнениями и вопросами. С секунду она боролась с собой, чтобы не распахнуть дверь и не наорать на того, кто находился по ту сторону, дабы хоть немного сбросить давление изнутри грудной клетки. Но дверь скрипнула сама. И в проходе показались платиновая голова и ярко-голубые глаза. Те самые, что она надеялась увидеть.