Безмолвный

Глядя на собственную могилу, покрытую первыми летними цветами, Бильбо до скрипящих друг о друга зубов хотелось вырвать из земли мраморное надгробие и со всей силы швырнуть его вниз по горному склону, чтобы камень разбился на множество мелких осколков и перестал напоминать о событиях минувших месяцев, оставаясь лежать забытым мусором у подножия, теряясь в высокой траве и глубоких сугробах снега на оставшуюся вечность. «Что в ней захоронено?» — Твоя мифриловая кольчуга. Хоббит поднял взгляд на высеченные на мраморной поверхности надписи на кхуздуле, освещаемые яркими лучами восходящего солнца. «Что означают надписи?» — Верному другу и лучшему вору, Бильбо Бэггинсу за возвращённый Эребор, — тут же ответил Балин, даже не взглянув на потускневшие со временем символы: их значение навсегда въелось в память не хуже жгучего яда в кровь, а осознание, что могила едва не стала последним оставшимся напоминанием о хоббите отравляло душу. Бильбо нервно сжал и разжал ладони, а затем медленно протянул правую руку к надгробию, едва касаясь кончиками пальцев холодного даже в летних, а от того и тёплых лучах солнца мрамора. Так вот, значит, что ему полагалось после собственной почти-что-смерти: выкопанная в промозглой земле яма, припорошенная оседающим тут и там мокрым снегом, уложенная в неё окровавленная и разбитая кольчуга, а после — бугор перекопанной земли и кусок мрамора с высеченным именем на нём. Ничего хорошего: лишь то, чего и стоило ожидать, но на душе стало так мерзко и горько, что хоббит отвернулся от могилы, прижимая ладони к груди, — туда, где бешено забилось сердце. Никто из их гномьей компании больше не вызывал у Бильбо чистого и безоговорочного доверия: такого, когда на поле боя ты можешь повернуться к ним спиной, зная, что тебя обязательно защитят, а в мирной жизни — принять у них бокал крепкого вина без всяких сомнений о том, что там может быть смертельная отрава. Даже вечно рассудительный и мудрый Балин, что сейчас молча наблюдал за потерявшимся в собственных ощущениях хоббитом, возвёл между ними стену неловкости и острожности, медленно, но верно уничтожая их близость. Бофур и Ори собственноручно расшатали дружбу с Бильбо, когда почти что волоком вытащили его из тронного зала, а Кили и Фили окончательно доломали её в глазах хоббита, когда до него дошло, чьи именно были эти решение и тайна. Кто ещё, как не действующие правители, могли заточить Торина в подземельях под надзором Оина и Дори, доверие к которым окончательно исчезло. Раскол между ним и остальными, — Двалином, Нори, Глоином, Бифуром и Бомбуром, — казался ему делом времени. Но больше всего убивало то, что изначально Бильбо сам рвался к гномам. Он сам отвернулся от хотевшего помочь ему Гэндальфа, сам уничтожил возникшую между ними связь, когда заявил, что больше никогда в жизни не хочет связываться с волшебником. Как же хоббит жалел обо всём произошедшем, кто бы знал. Но никто даже не догадывался, насколько отчаянно Бильбо хотел вернуться назад, сделать шаг во времени и оказаться в тёмной душной комнате с единственным грязным окном, где в последний раз видел Гэндальфа, перед тем как позорно сбежать после открывшейся правды о принятом решении. Но, к его сожалению, никто из ныне живущих не был властен над временем, а если и были, то никто не захочет нарушать вновь воцарившееся спокойствие ради одного единственного существа из Валар забытого народа. Сделанного не исправишь, хоббиту оставалось лишь смириться и стараться жить дальше, самостоятельно разгребая последствия собственного выбора. И он решил попытаться. «Я видел Торина в подземельях, и он точно был жив. Пожалуйста, Балин, хоть ты расскажи мне, что у вас тут творится, я умоляю тебя!!» — Прости Бильбо, но я не могу, — гном резко смял лист пергамента и сунул его к себе в карман под непонимающим взглядом хоббита. — Я и так показал и рассказал тебе того, чего явно не стоило. Не лезь в это дело, прошу тебя, оно касается лишь самого Торина и его племянников, а они вовсе не глупы, как всем кажется. Ты сделал всё, что мог, просто смирись с этой тайной и попытайся жить дальше, хорошо? Эребор всегда будет для тебя открыт, так что отпусти все свои страхи и сомнения, которые могли появиться у тебя в его стенах. И, коротко кивнув на последок, Балин направился вниз по склону, оставляя за своей спиной оторопевшего от услышанного Бильбо, который так и продолжил ошалело стоять посреди горного хребта, обдуваемого нагретым летним солнцем ветром. Хоббит в досаде сжал ладони, всё сильнее и глубже впиваясь ногтями в загрубевшую от рукояти меча кожу, едва не проходя её насквозь. Он вдруг ярко и безошибочно осознал: это конец. Балин только что уничтожил последнюю надежду Бильбо на хороший исход между ним и остальными гномами. Но компания не учла одного, самого важного: Бильбо уже давно отошёл от потрясения после падения, — его руки больше не дрожали, а разум был как никогда ясен и чист; Жало привычно покоилось в ножнах на поясе, а в памяти проявились воспоминания о том, что ему самолично поведали гномы. Хоббит не был мстителен и вовсе не желал отмщения, нет. Он лишь хотел докопаться до правды, которую от него так яростно и тщательно скрывали. И он, как бы самоуверенно это от него не звучало, всеми имеющимися у него силами узнает её. Кровь Туков окончательно вытеснила кровь Бэггинсов, не давая ей и шанса вновь проявить страх и неуверенность. И Бильбо был по-настоящему рад этому. Возвращение в свои комнаты далось с трудом. Он помнил, как тяжело отходил от иглы со снотворным, когда на его шее появилась болезненная тёмная гематома, а перед глазами мучительно долго стояла пелена. Те несколько дней хоббиту было настолько плохо, что трёхмесячное восстановление после падения казалось ему беззаботным отдыхом на берегах у моря. В те дни беспросветной тошноты и удушающей боли он почти что умолял Гэндальфа вернуться, готовый на коленях вымаливать прощения у волшебника. Но все просьбы Бильбо так и не были услышаны, а потому Гэндальф не пришёл. Его состояние нормализовал лишь отвар напрочь перепуганного Оина, когда тот, настороженный долгим отсутствием хоббита, решил проверить его и позвать распить новое вино в качестве извинения за совершённую подставу. В итоге гном нашёл задыхающегося и совершенно ничего не соображающего Бильбо на холодном полу в одной из комнат, и тут же всё осознал. До кучи на хоббите сказался пережитый стресс, и поэтому организм просто-напросто не выдержал. К счастью, Бильбо выкарабкался и вновь встал на ноги, но он вряд-ли теперь перестанет нервно шарахаться от Оина и Дори, как от прокажённых, и напрягаться каждый раз, когда гномы виновато мялись где-то неподалёку, не зная, как подступиться и попросить прощения за такой просчёт. Сейчас же, с ногами сидя на подоконнике и подставляя своё изрезанное едва заметными шрамами от дорожной пыли лицо под лучи закатного солнца, хоббит желал лишь одного: вновь встретиться с Гэндальфом. Он прижался своим разгорячённым тёплым светом лбом к многослойному, но совершенно не мутному от этого стеклу и прикрыл глаза, умоляя всех известных ему Валар о хотя бы ещё одной встречи с волшебником, даже если она станет для него последней. Незаметно для самого себя Бильбо, убаюканный умиротворяющей и такой долгожданной тишиной, провалился в очередной тревожный сон без шансов проснуться раньше, чем закончится снившееся ему новое безумие. По крайней мере, так ему казалось. А проснувшись спустя несколько часов хоббит с удивлением обнаружил, что ему не приснилось вообще ничего. Он будто бы закрыл глаза и тут же снова их открыл, не успевая уснуть. А затем чуткий нос Бильбо уловил до боли знакомый аромат подожжёного табака. Комнату плотным шлейфом покрывал пряный запах Старого Тоби. — Вижу, мой друг Бильбо, твои дела в Эреборе совсем плохи, — мягко произнёс Гэндальф, сидя на подоконнике у согнутых в коленях ног вконец ошарашенного хоббита, который едва не свалился на пол из-за тут же подступившего шока от осознания. — Ну-ну, не стоит так пугаться, нервы нужно беречь, а особенно тебе. Возьми, отведай Старого доброго Тоби, — с полуулыбкой продолжил волшебник, добродушно протягивая замеревшему в неверии другу потёртую временем трубку. Бильбо резко отпихнул его руку с зажатой в ней трубкой в сторону, чтобы в следующее мгновение почти что влететь в Гэндальфа и крепко обнять того за плечи, сжимая в ладонях грубую ткань длинных серых одежд. Горло сдавило от подступивших рыданий, но, несмотря на них, на душе стало так легко и свободно, будто из груди вырезали нечто, что так долго и безжалостно отправляло всё его существование. С каждым тяжёлым рваным вздохом хоббит всё сильнее и сильнее прижимался к волшебнику, чувствуя, как тот зашёлся тихим смехом и бережно обнял в ответ: — Видимо, всё совсем плохо. Даже с десяток исписанных листов пергамента не хватило, чтобы передать всё то, что чувствовал Бильбо, когда сжижающая заживо от долгой разлуки тоска сменилась греющим душу облегчением. Но, к сожалению обоих, даже радость от долгожданной встречи может быть так нещадно омрачена из-за внезапно открывшейся правды. — У нас мало времени, мой друг, но не рассказать тебе этого я просто не имею права, ведь только ты можешь всё исправить, — Гэндальф обхватил ладони тут же подобравшегося хоббита своими и продолжил. — Я знаю всю правду о сумасшествии Торина и причину, почему он был заточён в подземелье Эребора: всё из-за тебя. Именно ты — причина его непрекращающегося безумия и вечной боли, что он испытывает до сих пор с момента твоего падения. От услышанного у Бильбо волосы чуть ли не встали дыбом, как иголки у напуганного чем-то ежа. Он попытался вырвать руки из чужого цепкого захвата, но волшебник лишь крепче сжал свои ладони и вновь заговорил, с каждым произнесённым словом будто отрывая от и так израненной души хоббита куски дрожащей от ужаса плоти: — Помнишь своё непоколебимое желание вернуться в Эребор? Такое, что после оно превратилось в навязчивую идею, а затем — в одну единственную цель. Оно было вовсе не твоим, оно было желанием Торина. Он звал тебя, он надеялся, что ты вернёшься к нему, и потому ты так отчаянно рвался обратно. Ты хотел вернуться вовсе не в Эребор, нет, ты хотел вернуться к Торину. Бильбо, золотая болезнь отпустила его в самый разгар битвы, тогда, когда всем это казалось совершенно невозможным, но он смог перебороть недуг и выйти на поле боя. Он с совершенно ясным сознанием и чистым рассудком переборол Азога Осквернителя. И вновь он сошёл с ума и обезумел не от того, что его вновь поглотила золотая болезнь, а от осознания того, что он потерял тебя; от воспоминаний о том, что он сгубил тебя собственными руками, когда в угоду недуга скинул тебя с бастиона в объятия смерти. Это всегда был ты: ты его слабость, Бильбо, ты способен уничтожить Торина без остатка. Его уничтожило известие о твоей смерти, именно оно скинуло его в пучину необузданного безумия и страха. Он полюбил тебя так, как не любил никогда и никого, чисто и бескорыстно, до самого конца. Поверь мне. Бильбо казалось, что ещё совсем немного, и он точно умрёт. Это не он уничтожил Торина, это Гэндальф только что уничтожил его. Правда оказалась настолько неожиданной и жестокой, что хоббит не чувствовал ничего, кроме невообразимой боли, что окончательно доломала его изнутри. Но не было ни слёз, ни рыданий, — была лишь холодная пустота, выжигающая своей безжалостностью любые чувства. — Послушай меня, Бильбо, они пытаются вытравить тебя из его сердца, пытаются сделать так, чтобы он забыл о тебе, о своей любви к тебе, — волшебник отпустил чужие руки, и они тут же безвольно рухнули хоббиту на ноги. — Они больше, чем уверены, что только так смогут помочь Торину прийти в себя. Только если он полностью забудет о тебе, он сможет забыть и о своей боли и тоске по тебе. Гэндальф, видя совершенно потерянный взгляд Бильбо, приложил ладони к его щекам и быстро зашептал понятное только ему одному заклинание: хоббита будто окатили ведром холодной воды, хотя он оставался таким же полностью сухим. Бильбо вскинул голову к волшебнику, взглянув тому прямо в глаза. «Что будет с Торином?» Гэндальф понял его без слов: — Он продолжает жить лишь благодаря воспоминаниям о тебе, о том, как сильно он тебя полюбил, но он постепенно забывает тебя, а оттого теряет силы жить дальше. Ты же ведь чувствуешь, как жалеешь о принятом решении возвратиться? — волшебник тут же получил нервный утвердительный кивок. — Его надежда о твоём возвращении слабеет чуть ли не с каждым часом, а потому и ты теряешь всякое желание оставаться в Эреборе. «И что же мне теперь делать?» Хоббит обхватил своими ладонями запястья Гэндальфа, который всё так же продолжал удерживать руки у того на щеках и мысленно вновь и вновь читать заклинание. — Тебе нужно показаться ему, дать Торину понять, что ты жив, и как можно скорее. Не бойся, он не навредит тебе. Больше не навредит. «Помоги мне, я прошу тебя.» По щеке скатилась одна-единственная слеза. — А как же иначе? Вряд-ли в твоих умениях есть пункт о штурме горы, до верху заполненной не лучшими существами Средиземья — гномами. А может быть я о тебе чего-то не знаю, и ты раскидаешь эту ораву твердолобов одним махом, — шутливо закончил волшебник, за что получил ощутимый тычок в бок от едва заметно улыбнувшегося Бильбо: он наконец-то воссоединился с другом.