здесь были...

Оттянув ворот рубашки и ослабив узел галстука, Чонин прокашлялся еще раз и поднял глаза на ослепительное летнее солнце. Капля пота щекотала позвоночник юноши, хотелось быстрее уйти от удушливого запаха цветов, спрятаться в тени и не слушать речи о том, каким господин Ким был хорошим человеком, и что на небесах ему уготовлено лучшее место.  Робкий взгляд парня скользнул по лицу Сынмина. Почему-то сейчас Чонин испытывал странное и неуместное чувство вины, будто хотел сожалеть чуть больше или хотя бы взять часть горя на себя, но, казалось, что другу его терзания были совсем ни к чему.  — Ты как? — наконец-то спросил он, подходя ближе.  Карие глаза Сынмина по обыкновению вцепились в Чонина, как рыболовные крючки, которые вот-вот снова куда-то утянут. Это чувство все еще пугало, как в детстве, обещало что-то недоброе, но Чонин научился не идти на поводу у этого тяжелого взгляда. Почти научился.  Сынмин лишь поднял одну бровь и буднично дернул плечом.  — Нормально. А как я должен быть по-твоему? Ухмылка, застывшая в уголке губ парня, снова остудила позвоночник.  — Сегодня похоронили твоего отца, я подумал, что ты будешь более...  — Расстроенным? — помог ему Сынмин и лениво вставил ладони в карманы брюк. — О, я очень расстроен! Но если хочешь кого-то обнять и пожалеть, лучше подойди к моей маме или сестре. А мне итак принесли столько соболезнований, что я один не унесу. Поможешь?  — Вечно ты так... — Чонин, — вздохнул Сынмин и опустил ладони на плечи парня, привычно крепко сжимая на них пальцы. — Я всегда тебе говорил, что после смерти мы попадаем в другой мир. Отцу часто снилось море, поэтому ему сейчас явно лучше, чем нам. Прекрати быть тряпкой. Сегодня мой день. Все внимание мне, а не твоему миленькому грустному личику.  — Нам уже по шестнадцать, а ты до сих пор веришь в то, что выдумал, когда мы были детьми, — ладонями Чонин убрал руки Сынмина со своих плеч и тяжело вздохнул.  — Попробуй докажи, что я не прав. Хочешь, я закопаю тебя вон там? — он указал пальцем куда-то ему за спину. — Если так хочешь проверить, то способ только один.  Сынмин снова ощутимо больно ущипнул Чонина за ладонь и оглядел парад уходящих по машинам людей.  — Твои родители остаются у нас. Я попрошу, чтобы тебе постелили на полу в моей комнате.  — Разве свободных комнат нет?  — Есть. Но что может быть веселее ночевки, м?  Чонин шумно выдохнул через нос и прикрыл веки. Он бы точно отказался, если бы не обстоятельства. Может, если сделать то, что хочет Сынмин, ему удастся облегчить его скорбь? Она точно где-то есть, ведь это не просто мышка под гладким камнем где-то на заднем дворе дома. Что-то святое ведь должном быть в этом парне? 

***

Ночь наступила слишком быстро, провожая последних скорбящих в ливень после удушливого дня жары.  Пожелав спокойной ночи родителям и братьям, Чонин поднялся в комнату Сынмина и проскользнул туда тенью, но было глупым надеяться остаться незамеченным.  Колючий взгляд Сынмина оторвался от экрана телефона, и парень кивнул на матрас у своей кровати.  — Пижама под подушкой.  Подчинившись, Чонин переоделся, пытаясь не думать о том, как пристально Сынмин смотрит на него, будто ждет, что он совершит какую-то ошибку, а потом быстро юркнул под одеяло. Голова Сынмина тут же свесилась с кровати, а его рука оказалась под одеялом, щипая Чонина за бок. — Прекрати! — выпалил Чонин и попытался схватить друга за палец, но, как обычно, оказался менее проворным. — Что за привычка хватать меня? — Мне нравится, когда твое милое личико морщится от боли. Самое ужасное, что ответ его был правдивым. За долгие годы их странной дружбы синяков на теле Чонина было не счесть. Недетские игры Сынмина оставляли ранки куда глубже, чем синяки и ссадины, но каждую из них Чонин бережно скрывал, пытаясь хотя бы здесь не дать Сынмину возможности надавить больнее.  — Ты завтра идешь на вокал? Вопрос Сынмина застал врасплох. Чонин ждал откровенного разговора о жизни и смерти, но никак не будничного вопроса о их группе по вокалу. — Мама говорила, что мы еще день пробудем здесь, пока папа помогает разбираться с документами.  — Как это связано? — фыркнул Сынмин. — Я думал, тебе нужно время, чтобы прийти в себя. — Разве похоже, что я не в себе больше обычного? — Сынмин снова свесил голову и стрельнул глазами. — Мне нужно больше практиковаться. Теперь никто не будет заставлять меня обучаться бизнесу и прочему. Пусть сестра с этим разбирается. Я хочу заниматься музыкой. Меня сильно раздражает, что ты лучше меня.  Щеки Чонина тронул румянец. Такие слова от Сынмина можно было бы считать похвалой, но парень точно знал, что значит это раздражение. Разъедающий все внутри зуд, больше похожий на зависть, потому что кто-то другой лучше. Тем более, если этот кто-то — Чонин.  — Преподаватель говорила, что отдаст тебе соло, — продолжил Сынмин, уже откинувшись на кровать. — Но ты его не получишь. Если нужно, я сделаю так, что ты застудишь свои голосовые связки и вообще не сможешь выйти на сцену.  — Ты ведь не шутишь?  — Ты же знаешь, что нет.  Прекрасно знал. Поэтому проглотил скопившуюся во рту слюну и перевернулся на бок от кровати.  — Ты будешь спать?  Чонин не ответил.  — Ну и спи. Надеюсь, тебе сегодня ничего не приснится. Раз ты не веришь, что это тебе другую жизнь показывают, то оставайся без нее...  — И тебе приятных снов, Сынмин. Придурок.  Сынмин лишь усмехнулся и тоже перевернулся на бок.