Больше, чем грех

Остров Кведжом встретил новое утро предгрозовой духотой. Воздух был тяжёлым и влажным, солнце скрылось за набухшими свинцовыми тучами, и море, ещё не тронутое ветром, лежало неподвижной ртутной гладью. Давление падало, и это чувствовалось даже внутри стерильной виллы — будто сама атмосфера сжималась, готовясь к взрыву. Чимин стоял в своей комнате, глядя на надвигающуюся с моря стену ливня. Он был одет в те же чёрные штаны и футболку, чувствуя, как ткань прилипает к коже от влажной жары. Его собственное отражение в стекле казалось ему призрачным — тенью, заточённой в идеальной геометрии этого места. Мысли путались, возвращаясь к одному: «Что я здесь делаю?». Страх перед дядей был конкретным, как удар кулаком. А вот эта тихая война с братом, эта необходимость шпионить, подкрадываться... она выматывала куда сильнее. Он вышел в гостиную. Юнги, как и в прошлые дни, стоял у панорамного окна, наблюдая за надвигающимся штормом. Но сегодня на нём была не льняная одежда, а простые тёмно-серые штаны и свободная белая рубашка с длинными рукавами, закатанными до локтей. Одежда, похоже, была из гардероба Намджуна и висела на его более хрупкой фигуре мешковато, что делало его ещё более беззащитным. Чимин медленно подошёл, стараясь не спугнуть. Он остановился в паре шагов, глядя на тот же пейзаж. — Страшно? — тихо спросил Чимин, кивнув в сторону туч. Юнги повернул голову. Его чёрные волосы казались ещё темнее на фоне бледной кожи. В больших глазах читался не страх, а глубокая, неосознанная тоска. — Нет. Вода будет шуметь. А после... пахнет по-другому. Всё. — Он говорил об этом как о явлении природы, лишённом эмоциональной окраски. Как о смене режима. — Мне в грозу всегда нравилось, — сказал Чимин, и это была правда. — Ощущение, что всё замирает. Весь мир затаил дыхание. А потом начинается шоу. Юнги смотрел на него, и в его взгляде было то самое любопытство, которое Чимин начал в нём узнавать. Интерес к другому восприятию. — Ты... видел много гроз? — спросил Юнги. Чимин усмехнулся, но в усмешке была горечь. — Видел. И не только грозы. Видел, как асфальт плавится от жары где-нибудь в Италии. Видел, как солнце встаёт над пустыней в Эмиратах. Видел ночной город с высоты трассы, когда все огни сливаются в одну светящуюся реку. Он замолчал, сам удивляясь, почему говорит это. Возможно, отчаянная потребность напомнить самому себе, что он — не просто заложник, что у него было лицо. Возможно, он хотел увидеть эту искру в глазах Юнги — отблеск большого мира. — Ты путешествовал, — констатировал Юнги. Для него это было таким же фактом, как и то, что идёт дождь. — Не совсем. Я гонялся. — Чимин облокотился о стекло, чувствуя его прохладу. — Я был гонщиком. Пилотом. Понимаешь? Юнги медленно покачал головой. Это понятие было за пределами его вселенной. — Это... когда ты сидишь в машине, — Чимин искал слова, пытаясь объяснить необъяснимое, — и она становится продолжением тебя. Ты чувствуешь каждый камешек под колёсами, каждую вибрацию мотора. Ты не едешь — ты летишь в нескольких сантиметрах от земли. А вокруг — только ветер, рёв и трасса. И больше ничего. Ни мыслей. Ни проблем. Только скорость. И ты — её король. Чимин говорил, глядя в стену дождя, которая вот-вот должна была обрушиться на остров, и в его голосе звучала такая щемящая тоска по той, прежней жизни, что его собственное горло свело спазмом. Он рассказывал это не для того, чтобы произвести впечатление, а пытался вытащить наружу и показать самому себе самое ценное, что у него было, прежде чем это окончательно растворилось в атмосфере этого проклятого места. Юнги слушал, не двигаясь. Его губы были слегка приоткрыты, а во взгляде, обычно пустом, плескались первые крошечные волны — непонимания, изумления, попытки представить себе эту невозможную свободу. — А... не страшно? — наконец спросил он. — Всегда страшно, — честно ответил Чимин, поворачиваясь к нему. — Именно поэтому и хочется. Потому что, когда ты преодолеваешь этот страх, ты чувствуешь себя живым. По-настоящему. В этот момент из глубины дома раздался резкий, хорошо знакомый звук — щелчок открывающейся тяжёлой двери. Шаги. Быстрые и чёткие. Юнги мгновенно изменился. Его поза стала собранной, взгляд опустился, а всё тело напряглось в почтительном ожидании. Дверь в коридор распахнулась, и на пороге появился Намджун. Он был в своём белом медицинском халате, наброшенном на чёрную водолазку. Его серебристые волосы были идеально уложены, но тени под глазами выдавали бессонную ночь. Взгляд, холодный и острый, как скальпель, мгновенно оценил ситуацию: их близость, выражение лиц Чимина, ещё не успевшее остыть от эмоций, и застывшую фигуру Юнги. — Юнги, — его голос прозвучал ровно, но в нём слышался лёд. — Иди в лабораторию. Проверим твои показатели перед штормом. Юнги кивнул, не поднимая глаз, и бесшумно скользнул мимо Намджуна в коридор. Его прохлада снова коснулась руки Чимина, оставив за собой лёгкий, едва уловимый запах влажной земли. Намджун не двинулся с места, пока Юнги не скрылся из виду. Затем он медленно повернулся к Чимину. В его глазах бушевала странная смесь — ледяной гнев и что-то ещё, более тёмное, почти животное. — Увлекательная история, — произнёс он, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Ты рассказываешь ему о мире, которого он никогда не увидит. Даёшь ему почувствовать вкус того, что ему никогда не будет принадлежать. — Намджун подошёл так близко, что Чимин почувствовал запах спирта и металла, исходящий от его халата. — Зачем? Чтобы увидеть эту жалкую искру зависти в его глазах? Или чтобы потешить своё ущемлённое эго, играя в просвещённого спасителя при нём? — Я просто разговариваю с ним! — выдохнул Чимин, чувствуя, как сжимаются его кулаки. — Может, тебе не нравится, что кому-то, кроме тебя, есть до него дело? Тень скользнула по лицу Намджуна. Не просто злость, а нечто более острое и личное. Ревность. Чистая, неприкрытая, примитивная ревность. — Есть «дело» и есть «право», — прошипел он, почти беззвучно. — Я дал ему всё. Кров. Заботу. Цель. А ты? Что ты можешь ему дать, кроме пустых фантазий о жизни, которая тебя же и сломала? Ты — его развлечение, Чимин. Мимолётное отвлечение. Не более того. Он развернулся и ушёл, оставив Чимина одного в огромной, залитой серым светом гостиной. Первые тяжёлые капли дождя забарабанили по стеклу, но в ушах у Чимина всё ещё звенели эти слова. Он обернулся к окну, за которым бушевал начинающийся шторм. И понял, что Намджун был прав лишь в одном — эта искра в глазах Юнги, этот миг живого интереса, когда он слушал о гонках... она чего-то стоила. Она стоила того, чтобы злить брата. Она стоила того риска, на который он сейчас шёл. Впервые за эти дни он почувствовал не просто обязанность или страх. Он почувствовал желание. Желание снова увидеть эту искру. Желание доказать Намджуну, что он ошибался. Что Юнги — не просто тихий призрак в стеклянном доме, кто-то, кто может хотеть чего-то большего. И это «что-то» теперь незримо связывало его с этим странным, прекрасным юношей. Связывало против воли его брата. Против всех правил этого острова.

***

Ночь опустилась на остров Кведжом густой, непроглядной пеленой. Дождь отшумел, оставив после себя влажную, звенящую тишину. Чимин ворочался на постели, простыня сбилась в комок у его ног. Под веками стоял образ — не трасса, не скорость, а бледная кожа в синеве бассейна, мокрые чёрные волосы, прилипшие к вискам, и большие, тёмные глаза, в которых плескалось что-то неуловимое, манящее. Он сглотнул, чувствуя, как по телу разливается знакомый жар. Это было глупо. Безумно. Опасно. Но он не мог выкинуть из головы это сочетание невинности и странной, звериной грации. Его рука сама потянулась вниз, к нарастающему напряжению внизу живота. Он представил, как эти тонкие, прохладные пальцы касаются его кожи, как эти губы... Чимин резко сел на кровати, с силой проведя рукой по лицу. «Чёрт. Что со мной?» Стыд, едкий и жгучий, подступил к горлу. Он встал, натянул штаны и вышел из комнаты. Ему нужна была вода. Холодная. Чтобы очнуться. Он спустился по лестнице на первый этаж, в кромешной тишине, нарушаемой лишь мерным гулом климатической системы. В гостиной царил полумрак, лишь слабый свет луны, пробивавшийся сквозь облака, выхватывал очертания мебели. И тут он их увидел. На низком диване из белой кожи сидел Намджун. Он был откинут назад, одна рука лежала на спинке дивана, другая — в волосах Юнги, который стоял на коленях на полу между его ног. Голова Юнги была опущена, его плечи ритмично двигались. Всё происходило в гробовой тишине, лишь слышался тихий, влажный звук и тяжёлое дыхание Намджуна. Чимин застыл на месте, как вкопанный. Воздух застрял в лёгких. Он видел, как пальцы Намджуна сжались в чёрных волосах, владея, направляя. Видел покорный изгиб спины Юнги. И в этот самый момент Намджун поднял голову. Их взгляды встретились сквозь полумрак. И Намджун... не остановился. Не оттолкнул Юнги. Не проявил ни капли смущения или гнева. Наоборот. Его губы медленно растянулись в узкую, холодную улыбку. Его глаза, тёмные и бездонные, впились в Чимина с выражением чистого, безраздельного превосходства. Это был взгляд хозяина, поймавшего вора на месте преступления. Взгляд, который говорил яснее любых слов: «Смотри. Смотри на то, что принадлежит мне. На то, о чём ты можешь только мечтать. Ты — никто. Зритель. А я — тот, кто диктует правила». Чимин почувствовал, как по его лицу разливается жгучий румянец стыда и унижения. Он сделал шаг назад, потом другой, и, развернувшись, почти бегом бросился обратно к лестнице, в спасительную темноту второго этажа. Он влетел в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, сердце выскакивало из груди. Но теперь это был не стыд от собственного возбуждения. Это было нечто иное, более острое и яростное. Гнев. Унизительная, всепоглощающая ярость от того, что его брат использовал Юнги как оружие. Как способ указать ему, Чимину, его место. Он рухнул на кровать, сжимая виски пальцами. Перед глазами стояло лицо брата — это выражение холодного, абсолютного торжества. Оно жгло сильнее, чем любое проявление ярости. И тут его накрыло новой волной, от которой защемило под ложечкой — зависть. Глупая, животная, отвратительная зависть. Эта мысль была настолько чудовищной и неожиданной, что Чимин сдавленно простонал, ощущая, как его тошнит от самого себя. Зависть тут же сменилась страхом. Легендарным, детским страхом перед старшим братом, который всегда был умнее, сильнее, безжалостнее. Намджун только что ясно дал понять: он видит его насквозь. Видит его слабость, его недостойные порывы. И он не станет с ним драться — он будет унижать. Снова и снова. Пока Чимин не сломается. И сквозь этот вихрь стыда, зависти и страха прорвалась ледяная струя ясности. Задание дяди. Доказательства. Теперь это была не абстрактная цель по спасению собственной шкуры. Это стало личной войной. Единственным способом выстоять, сохранить хоть крупицу самоуважения. Он должен найти то, что по-настоящему сломит Намджуна. Не просто диагноз о недееспособности. А нечто такое, что разобьёт этот его образ холодного, всеконтролирующего бога раз и навсегда. Он лёг на спину, уставившись в потолок, и тихо, беззвучно рассмеялся. Каков же был его план? Вызвать на дуэль собственного брата, используя в качестве оружия его же любовника? Это было гротескно. Это было безумно. Но другой игры на этом поле ему не предлагали.