Больше, чем грех

Следующее утро застало Чимина за тем же панорамным окном. За ночь его страх не рассеялся, но кристаллизовался в нечто твёрдое и острое — в решимость. Он был одет в простые чёрные тренировочные штаны и белую футболку, наскоро найденные в гардеробе своей комнаты. Ткань казалась чужой, пахнущей стерильной чистотой, как всё в этом доме. Он вышел в гостиную. Лучи восходящего солнца, падая под острым углом, выхватывали из полумрака геометрию помещения: низкий диван из белой кожи, полированный бетонный пол, холодный камин. Воздух был неподвижен и тих, словно в музее до прихода посетителей. И тогда он увидел его. Юнги стоял у другой стеклянной стены, спиной к Чимину, наблюдая, как первые чайки пронзают крыльями розовеющее небо. На нём были просторные льняные штаны мягкого, песочного цвета и такая же свободная рубашка с закатанными до локтей рукавами. Одежда висела на нём, подчёркивая хрупкость и неестественную, змеиную грацию стана. Его босые ноги стояли на прохладном бетоне, и он не шевелился, слившись с утренним пейзажем в единую, застывшую картину. Чимин сделал шаг. Юнги обернулся. Его чёрные, как смоль, волосы были растрёпаны сном, а на идеально бледных, будто фарфоровых, щеках лежал румянец. Глаза, большие и тёмные, встретились с взглядом Чимина, и в них не было ни страха, ни удивления — лишь тихое, бездонное любопытство. — Ты всегда здесь живёшь? — начал Чимин, подходя ближе. Его собственный голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине. Юнги кивнул, и его губы, бледно-розовые и чуть влажные, приоткрылись. —Да. Это мой дом. — Не скучно? — Чимин остановился в паре шагов, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Была ли в этом существе беззащитность или смертельная опасность? Он не мог понять. — Я бы на твоём месте с ума сошёл без людей. — Хён говорит, что другие люди опасны, — ответил Юнги, и в его низком, мелодичном голосе не было и тени сомнения. Это была заученная истина. Сердце Чимина сжалось от странной жалости, смешанной с отвращением. "Он действительно как запрограммированный". —А я опасный? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. Юнги внимательно посмотрел на него, его взгляд скользнул по чертам лица Чимина, по его намеренно расслабленной, но собранной позе. —Ты... другой, — наконец произнёс он, и в его глазах мелькнула тень чего-то живого, неподконтрольного — настоящей, невыученной мысли. В этот момент из глубины дома донёсся лёгкий шум. Юнги мгновенно изменился. Его поза стала собранной, взгляд опустился, а всё тело напряглось в почтительном ожидании. Дверь в коридор открылась, и на пороге появился Намджун. Он был в своём белом медицинском халате, наброшенном на чёрную водолазку. Его серебристые волосы были идеально уложены, но тени под глазами выдавали бессонную ночь. Взгляд, холодный и острый, как скальпель, мгновенно оценил ситуацию: расстояние между ними, выражение лиц, нарушение утреннего распорядка. — Юнги, — его голос прозвучал ровно, но в нём слышался лёд. — Пора на процедуры. Иди готовься. Юнги кивнул, не поднимая глаз, и бесшумно скользнул мимо Арема в коридор. Его прохлада коснулась руки Чимина, оставив за собой лёгкий, едва уловимый запах влажной земли и чего-то цветочного. Намджун не двинулся с места, пока Юнги не скрылся из виду. Затем он медленно повернулся к Чимину. —Я, кажется, уже говорил, братец, — произнёс он тихо, — что не стоит нарушать установленный порядок. Это для его же блага. — Я всего лишь поздоровался, — буркнул Чимин, чувствуя, как нарастает знакомый гнев. Быть под взглядом Намджуна было все равно что оказаться на столе в операционной. — Твои «приветствия» несут хаос, — отрезал Намджун. — А хаос здесь недопустим. Помни об этом. Он развернулся и ушёл, оставив Чимина одного в огромной, залитой утренним светом гостиной. Он посмотрел на тёмный проём коридора, куда скрылись Намджун и Юнги.

***

Следующие несколько дней Чимин вёл себя как образцовый гость. Он не подходил к Юнги, не пытался проникнуть в кабинет или подвал. Он изображал полную апатию — часами лежал у бассейна с закрытыми глазами, делая вид, что дремлет, или бесцельно бродил по территории острова, чувствуя себя здесь, словно в клетке. Он заметил, что у Намджуна был строгий распорядок. Каждое утро в 10:00 Арем запирался в подвале (Чимин был уже почти на все сто уверен, что это лаборатория) минимум на три часа. Это было окно. Шанс. На четвертый день, ровно в 10:07, Чимин подошёл к двери в кабинет брата. Она, к его удивлению, не была заперта. – Самоуверенный ублюдок, — с горьким торжеством подумал Чимин. Не ожидал, что я решусь. Кабинет был таким же стерильным, как и всё остальное. Ни пылинки на матовой поверхности стола из чёрного дерева. Чимин методично, стараясь не оставлять следов, проверил ящики. Бумаги, папки с чертежами непонятных аппаратов. Ничего полезного. И тут его взгляд упал на непонятно откуда взявшийся в этой стерильности среди бумаг металлический болт — точь-в-точь как те, что использовались в его гоночном болиде. И память, будто споткнувшись об этот крошечный предмет, рванула его назад. Запах жжёного масла и раскалённого асфальта. Оглушительный рёв мотора, вжимающий в кресло. Его руки в перчатках, лежащие на руле, — не просто часть тела, а продолжение мысли. Он видел только трассу, чувствовал только машину. В этом оглушающем хаосе скорости была идеальная, кристальная ясность. Здесь не было брата-гения, не было дяди-манипулятора, не было долгов. Был только он, и десять поворотов впереди, и бешено стучащее сердце, выплёскивающее в кровь чистый, ничем не разбавленный восторг. Он был не никчёмным младшим братом. Он был богом, на полсекунды опередившим саму смерть. Чимин моргнул, снова очутившись в гробничной тишине кабинета. По его ладоням пробежала нервная дрожь. Он сжал кулаки, пытаясь удержать то ощущение, уже ускользающее, как дым. Он устало осмотрел полки и заметил единственный предмет, выглядевший инородно в этом минимализме — старый кожаный портфель, стоявший на нижней полке книжного шкафа. Он был застёгнут на простую металлическую пряжку. Сердце Чимина заколотилось. Он отстегнул её. Внутри лежали не документы, а альбом. Толстый, с плотными страницами. Чимин открыл его на первой же странице — и дыхание перехватило. Это был дневник наблюдений. Но не в цифрах и графиках. Это были зарисовки. Десятки, сотни скетчей, выполненных с анатомической точностью и… с болезненной любовью. Юнги. Юнги в разных ракурсах, в разных состояниях. Юнги спящий, с идеально расслабленными чертами. Юнги у окна, смотрящий на море, с невыразимой тоской в глазах, которую карандаш смог передать с пугающей достоверностью. На некоторых рисунках в самом уголке мелким шрифтом были пометки: «фаза REM», «пик метаболизма», «реакция на UV-спектр». ...Чимин лихорадочно перелистывал страницы. Это было не научное документирование. Это была одержимость. Художника — своей музой. Маньяка – своей жертвой. Тюремщика — своим пленником. И на последней странице он нашёл то, что искал. Вклеенный конверт. В нём — несколько пожелтевших фотографий. На одной — совсем еще юный, наверное, времен университета или даже школы, Намджун в лабораторном халате стоял рядом с пустой стеклянной капсулой. На другой — та же капсула, но в ней смутно угадывался силуэт... кого-то...человека или какого то животного? И единственный документ — распечатка с грифом «CONFIDENTIAL». Заголовок гласил: «ПРОЕКТ "NEPENTHES". ПРОТОКОЛ ИНИЦИАЦИИ». Текст был написан языком, малопонятным неспециалисту, но отдельные фразы впивались в сознание, как зазубренные лезвия: «...подавление иммунного ответа...», «...активация клеточного метаболизма на принципиально новом уровне...», «...первичный импринтинг...». Чимин почти не дышал. Он достал телефон и начал снимать. Страницу за страницей. Документ. Фотографии. Его пальцы дрожали. Вот оно. Доказательства его безумия. Его опасных экспериментов. ...Телефон в его кармане тянул как гиря. Он достал его и отправил дяде единственное сообщение: «Доказательства есть. Он проводит незаконные эксперименты. Проект „Nepenthes“». Ответ пришёл почти мгновенно: «Мало. Узнай, в чём суть проекта. Кто или что является объектом. Это главное». Чимин судорожно захлопнул портфель, сунул его на полку и в два шага рванулся к двери. Его сердце колотилось где-то в горле. Он резко дёрнул ручку — и замер. В полумраке коридора, в нескольких шагах от него, стоял Юнги. Его чёрные волосы отбрасывали синеватые блики от падающего из гостиной света. На лице не было ни гнева, ни удивления. Лишь тихое, безмятежное любопытство. — Хён будет недоволен, — произнёс он своим мелодичным, низким голосом. — Он говорит, в чужих вещах копаться нехорошо. Ледяная волна прокатилась по спине Чимина. "Он видел. Сколько он стоял там? Что он видел?" Мозг, заведённый адреналином, просигналил единственный возможный выход. Не оправдываться. Не отрицать. Перевести всё в шутку. Сбить с толку. Чимин сделал шаг вперёд, нарочито расслабив плечи. Уголки его губ дрогнули в напускной, чуть виноватой ухмылке. — А что ему не нравится? Это вообще-то был кабинет нашего общего деда, — Чимин снизил голос до доверительного, почти заговорщицкого шёпота. — Я что, не могу старые семейные фотографии посмотреть? Или он боится, что я найду его детские стихи? Он подошёл так близко, что снова почувствовал тот самый лёгкий, цветочно-землистый аромат, исходящий от Юнги. — Между нами, братец всегда был большим зазнайкой, — с лёгким презрением в голосе продолжил Чимин, внимательно следя за реакцией. — Наверное, стыдно, что кто-то увидит его неидеальные чертежи. Юнги слегка наклонил голову. В его глазах плескалось недоумение. Логика Намджуна была для него священной, а эта новая, игривая и слегка язвительная интонация Чимина явно сбивала его с толку. — Его чертежи… всегда идеальны, — промолвил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — В этом-то и проблема, — парировал Чимин, мысленно крестясь. Сработало. Он сумел подменить понятие «шпионаж» на «братскую дразнилку». — Ничего человеческого. Скучно. Он ловко обошёл Юнги, похлопал его по прохладному плечу, как старого приятеля. — Не расскажешь ему, ладно? А то опять начнёт читать лекции о личных границах. Спасибо, дружище. И он пошёл по коридору, не оборачиваясь, чувствуя на своей спине пристальный, задумчивый взгляд. Он выиграл эту партию. Но он понял главное: Юнги не просто пассивный наблюдатель. Он — глаза и уши Намджуна. И следующая его вылазка должна быть безупречной.