Осколки чужого неба

Солнце едва лизнуло верхушки зданий, заливая утренние сумерки бледно-розовым — цветом девичьих губ, распухших от страха, готовых издать хриплый, надрывный стон под его натиском. Мия сидела за столиком в убогой забегаловке, ее грудь вздымалась от судорожных вдохов, а эта жалкая вера в спасение вызывала у Сукуны лишь ленивую брезгливость. Рядом Юджи выглядел как побитая собака, его щенячья преданность этой самке будила в Короле Проклятий желание вырвать его сердце и швырнуть к ее ногам, заставив слизывать кровь с грязного пола, пока она давится слезами. Идзичи, этот тощий крысеныш, поднялся, его присутствие раздражало, как скрип ржавых петель в тишине. Какой же она будет на вкус? — мысль лениво растеклась в сознании Сукуны, словно яд. Его алые глаза впились в хрупкую фигурку Мии, пожирая каждый изгиб ее тела. Ее кожа, бледная, как первый снег, манила — он представлял, как впивается зубами в ее нежную шею, прокусывая до крови, чувствуя, как горячая, девичья влага течет по его языку, сладкая, с терпкой ноткой ужаса. Он хотел разодрать эту невинность, как зверь рвет добычу, смаковать ее вкус, пока она задыхается под ним, ее стоны — музыка его триумфа. Как она закричит, когда я войду в нее? — эта мысль пробудила в нем ленивое, садистское возбуждение. Будет ли это пронзительный визг, разрывающий ее горло, или сдавленный хрип, пропитанный болью и унижением? Он представлял, как ее девственная плоть, тугая и неподатливая, содрогается под его грубой силой, как ее бедра дрожат, не в силах сопротивляться его ритму. Ее слезы, соленые и горячие, будут падать на его кожу, а ее серые глаза, обычно такие чистые, затуманятся отчаянием, когда она поймет, что выхода нет. Его взгляд скользнул ниже, к ее тонкой талии, которую он помнил такой податливой в тот краткий миг контроля. Ее бедра, едва угадывающиеся под тканью, обещали упругость, которую он хотел раздавить, оставить багровые отпечатки своих пальцев, как метки владения. Как она будет извиваться подо мной? — он почти чувствовал, как ее тело корчится, пытаясь вырваться, но каждый ее рывок лишь сильнее разжигает его. Он хотел слышать влажные, предательские звуки ее плоти, выдающие невольный отклик на его насилие, хотел видеть, как ее лицо искажается от смеси боли и позора. Как она будет умолять? — мысль вызвала холодную, хищную усмешку. Он представлял, как Мия хрипит его имя, зовет Юджи, этого жалкого сосуда, в тщетной мольбе о спасении. Но милосердия не будет. Он хотел сломать ее, растоптать ее гордость, пока она не станет ничем — лишь дрожащей, покорной оболочкой, чьи крики и слезы принадлежат только ему. Он воображал, как впивается в ее губы, кусая до крови, как ее тело бьется в конвульсиях под его весом, а ее глаза, полные ненависти, все же ломаются, выдавая искру болезненного, унизительного подчинения. Как она будет смотреть на меня, когда я лишу ее невинности? — эта картина была почти осязаемой. Он хотел видеть в ее глазах не только страх, но и тень сломленной воли, намек на то, что ее тело, вопреки ее душе, поддается его власти. Это было бы его победой — не просто овладеть ею, но заставить ее почувствовать, как ее невинность растворяется в его тьме, как она становится его, полностью, без остатка. Сукуна растянулся в сознании Юджи, его проклятая энергия пульсировала, как черная смола, пропитывая каждую клетку сосуда. Эта забегаловка, с ее липкими столами и запахом прогорклого кофе, была лишь сценой для его игры. Эти смертные, с их мелочными чувствами, были пылью под его ногами. Но Мия… в ней было что-то, что цепляло его, как редкий цветок, который хочется раздавить, наслаждаясь хрустом лепестков. Ее хрупкость, ее упрямство, ее запах — чистый, девичий, с едва уловимой сладостью — будили в нем первобытное, ненасытное желание. Он вспомнил тот момент, когда его воля завладела Юджи, прижав Мию к своей груди. Ее дрожь была осязаемой, ее сердце билось, как у загнанного зверя, а ее дыхание — горячее, прерывистое — обжигало его кожу. Он едва сдержался тогда, чтобы не сорвать с нее одежду, не вдавить ее в стену с такой силой, чтобы ее кости хрустнули, не оставить на ее теле багровые следы, которые она будет носить, как клеймо. Его пальцы сжались, воображая, как они впиваются в ее бедра, разрывая ткань, как ее кожа поддается под его натиском, мягкая и податливая. Идзичи вернулся, его голос резанул, как ржавый нож. — Нам пора. Юджи кивнул, его рука легла на спину Мии, поддерживая. Это прикосновение вызвало у Сукуны вспышку раздражения, тут же сменившуюся хищным предвкушением. Скоро, девочка, — пронеслось в его сознании, как клятва. — Мои руки будут касаться тебя… и ты будешь молить о смерти. Его взгляд впился в Мию, раздевая, измеряя, пожирая. Дверь забегаловки распахнулась, впуская холод утреннего воздуха, но Сукуна уже видел ночь — ночь, полную ее криков, ее слез, ее сломленного тела под его властью. Он ждал, как зверь перед прыжком, смакуя предвкушение, как вино перед пиром. Мия была его добычей, его запретным плодом, и он возьмет ее, раздавит, оставит лишь тень той, кем она была, — сломанную, принадлежащую только Королю Проклятий.

***

В затхлом воздухе заброшенного склада, пропитанного сыростью и запахом ржавчины, еще недавно клубилась беспокойная проклятая энергия Махито. Теперь же пространство сковало ледяное спокойствие, словно само время замерло в ожидании неминуемой бойни. Покосившиеся стены, покрытые трещинами и плесенью, отбрасывали длинные тени, которые, казалось, шевелились в такт тяжелому дыханию ночи. Вдруг тень сгустилась, и из мрака выступила фигура, чья аура была столь плотной и подавляющей, что воздух задрожал, а ржавые балки над головой скрипнули, словно в страхе. Сукуна. Его алые глаза, горящие холодным, нечеловеческим светом, лениво скользнули по деформированным стенам, отмечая следы чьих-то жалких потуг. Лицо Короля Проклятий оставалось непроницаемым — ни тени интереса, ни проблеска эмоций. Махито. Это имя вызывало лишь легкую рябь раздражения, как от назойливого комара, чье жужжание едва достойно внимания. Махито, чья пластичная форма застыла в гротескной гримасе, смешавшей удивление и отчаянную надежду, попытался заговорить. Его голос дрожал, выдавая страх, который он тщетно пытался скрыть. — О, Сукуна… какая неожиданность. Я как раз… мечтал о нашей встрече. Сукуна даже не удостоил его взглядом. Его внимание привлек обломок прогнившей балки, валявшийся в пыли. Он лениво пнул его носком ботинка, и дерево рассыпалось в труху, подняв облако грязи. Этот жест был красноречивее любых слов — Махито был для него не более чем мусор под ногами. Махито, почувствовав холодок ужаса, попытался привлечь внимание, изменив форму руки. Его конечность вытянулась в неестественном, текучем жесте, словно он предлагал перемирие или молил о пощаде. — Мы ведь… можем сотрудничать, верно? У нас общие цели… Мои способности… они могут быть полезны! Сукуна зевнул — едва заметно, но этого хватило, чтобы Махито почувствовал, как его душа сжимается от ужаса. Безразличие Короля Проклятий было страшнее любой ярости. Это был взгляд хищника, для которого жертва слишком ничтожна, чтобы тратить на нее эмоции. — Ты хотел привлечь мое внимание? — голос Сукуны был ровным, почти скучающим, но в нем звенела смертельная угроза. — Поздравляю. Ты его получил. Махито понял, что совершил ошибку. Первобытный инстинкт самосохранения взвыл, заглушая остатки бравады. Его тело невольно дернулось, готовясь к бегству. Он должен был уйти. Немедленно. Прочь от этой подавляющей силы, от этого ледяного безразличия, которое обещало лишь смерть. Сукуна едва заметно усмехнулся. Это не было веселье — скорее, презрение к жалкой попытке добычи избежать своей участи. — Бежать? — его голос прозвучал как приговор. — Куда ты побежишь, жалкая тень? Махито сорвался с места. Его тело трансформировалось в обтекаемую, текучую форму, пытаясь проскользнуть мимо Сукуны и раствориться в тенях склада. Но Сукуна двигался быстрее, чем сама мысль. Он возник перед Махито, словно соткался из воздуха, его алая аура вспыхнула, заставив стены задрожать. Бой начался — если это вообще можно было назвать боем. Это была казнь, жестокая и методичная. Махито, в отчаянии, активировал свою технику «Праздное Преобразование», пытаясь исказить тело Сукуны. Его руки вытянулись в десятки шипастых щупалец, каждый из которых мог разорвать человеческую плоть одним касанием. Но Сукуна лишь слегка наклонил голову, и в тот же миг его техника «Демонтаж» прорезала воздух. Невидимые лезвия рассекли щупальца Махито, как нож масло, оставляя за собой фонтаны черной крови. Обрубки конечностей шлепнулись на пол, извиваясь, как живые. Махито закричал — пронзительный, животный вопль, полный боли и ужаса. Его тело регенерировало, но слишком медленно. Сукуна шагнул ближе, его движения были ленивыми, почти небрежными, но каждый шаг отдавался в воздухе, как удар молота. Он вытянул руку, и техника «Рассечение» ударила с хирургической точностью. Кожа Махито лопнула, словно перезревший фрукт, обнажая кости и внутренности. Кровь хлынула на пол, смешиваясь с грязью и ржавчиной, наполняя воздух металлическим смрадом. — Пожалуйста… — прохрипел Махито, его голос ломался от боли. Он попытался трансформироваться, превратив свое тело в бесформенную массу, чтобы ускользнуть. Но Сукуна был быстрее. Его пальцы сомкнулись на горле Махито, сминая плоть, как глину. Кости хрустнули, словно сухие ветки, и Махито снова закричал, его глаза вылезали из орбит от ужаса. — Ты думал, что твои фокусы впечатлят меня? — пробормотал Сукуна, его голос был холодным, но в нем чувствовалось мрачное удовольствие. — Ты всего лишь насекомое, возомнившее себя игроком. Он швырнул Махито в стену с такой силой, что бетон треснул, а склад задрожал. Махито попытался подняться, его тело дрожало, восстанавливаясь, но каждый новый удар Сукуны был сокрушительнее предыдущего. Один взмах руки — и половина лица Махито превратилась в кровавое месиво, глаз вытек, словно раздавленный виноград. Еще один удар — и его грудная клетка вмялась внутрь, ребра торчали, как сломанные копья. Махито, задыхаясь, рухнул на колени. Его техника больше не работала — проклятая энергия иссякала, подавленная подавляющей мощью Сукуны. Он поднял дрожащую руку, пытаясь вымолить пощаду, но Сукуна лишь рассмеялся — низкий, гортанный звук, от которого кровь стыла в жилах. — Пощада? — переспросил он, наклоняясь к Махито. Его алые глаза сверкнули, словно два раскаленных угля. — Ты недостоин даже смерти от моей руки. Но смерть пришла. Сукуна схватил Махито за лицо, его пальцы впились в плоть, дробя кости черепа, как фарфор. Махито издал последний, булькающий вопль, когда Сукуна, с ленивым наслаждением, разорвал его тело пополам. Кровь и внутренности хлынули на пол, орошая ржавые балки и грязь. Останки Махито дернулись в агонии и затихли, превратившись в бесформенную груду плоти. Сукуна отбросил окровавленные ошметки с легким отвращением, словно избавляясь от грязи. Его алые глаза скользнули по останкам, не выразив ни малейшего удовлетворения. Это было слишком легко. Слишком предсказуемо. — Утомительно, — пробормотал он, вытирая кровь с рук о край своих брюк. — И так бессмысленно. Ленивая ухмылка тронула уголки его губ. В его сознании всплыл образ Мии — хрупкой смертной с серыми глазами, полными страха и упрямства. Ее слабость была почти осязаемой, но в ней было что-то… интригующее. Ее страх был живым, пульсирующим, как сердце, готовое лопнуть. Это будило в Сукуне нечто древнее, извращенное — желание сломать ее, но медленно, смакуя каждый миг. — А теперь… к самому сладкому, — прошептал он, и его фигура растворилась в тенях, оставляя за собой лишь тишину, запах крови и разорванное тело проклятого духа, который так и не понял, насколько он был ничтожен в глазах Короля Проклятий.