Осколки чужого неба

Несколько долгих недель скользили в обманчивой, почти невыносимой тишине. После того кошмарного дня в исправительном учреждении Эйсю, когда Сукуна в последний раз играл с ней, словно хищная кошка с беззащитной мышью, его присутствие растворилось в зловещей пустоте. Мия почти позволила хрупкой надежде расцвести в своем сердце – нет, она отчаянно цеплялась за эту мысль, как утопающий за спасательный круг, – что опасность миновала. Что Король Проклятий, пресытившись ее животным страхом, отыскал себе новую, более изощренную забаву. Каждый рассвет она встречала с болезненным замиранием сердца, ожидая леденящего душу появления, но утренние лучи сменялись сумраком ночи, а он все не являлся. Робкий, едва различимый росток слабой надежды начал медленно пробиваться сквозь каменистую почву ее измученной души: а вдруг он забыл о ней? Ведь во время расследования инцидента в арке Дзюнпея он даже мимолетным намеком не выдал своего ужасающего присутствия. Постепенно дыхание становилось чуть свободнее, а кошмарные видения стали посещать ее реже, словно отступая под натиском забрезжившего спокойствия. В это же время Махито словно растворился в воздухе, исчезнув куда-то таинственным образом. В голове Мии даже закрадывалось робкое сомнение: а был ли он вообще? Но, несмотря на это, в целях предосторожности они поселили Наги-сан, маму Дзюнпея, во временное жилище — небольшой, уютный домик неподалеку от Технического колледжа, пока группа зачистки тщательно прочесывала местность в поисках любых следов, способных пролить свет на исчезновение Махито. Дзюнпей же был принят в ряды учеников! Его способность видеть проклятия не осталась незамеченной, и директор Яга великодушно распахнул перед ним двери колледжа. А затем случилось это почти невероятное, волшебное «воскрешение» Юджи. Мия невольно рассмеялась, вспоминая ярость Нобары. Та была в таком гневе, что Юджи вынужден был спасаться бегством по коридорам Техникума. Завидев Мию, он тут же попытался спрятаться за ее спиной, словно за надежным щитом. Нобара, узнав, что Мия также принимала участие в той злополучной операции с Дзюнпеем, не преминула пригрозить и ей, пообещав выбить из нее дух. Мия лишь показательно испугалась, и, дразня разгоряченную Нобару, девушки с заливистым смехом носились по коридорам, словно две неразлучные школьницы. Мегуми в этот момент выглядел неимоверно счастливым. Когда лицо Фушигуро становилось таким чистым и светлым, без тяжелого отпечатка мучительных размышлений, он казался особенно красивым. Впятером они отправились в столовую, и их компания, как обычно, была шумной и оживленной. Однако странно довольная ухмылка на лице Годжо почему-то напрягала Мию. Сначала она подумала, что он просто рад благополучному исходу событий и спасенным жизням. Но затем, случайно наткнувшись на открытую новостную страницу на его ноутбуке, она мгновенно поняла истинную причину его необъяснимой радости.

Срочные новости

ГЛАВА ИЗВЕСТНОГО КИОТСКОГО ХРАМА, БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫЙ СКАНДАЛ? - Огромные махинации и подозрения в причастности к наркотикам. 京都 (Киото) - В Киото разгорается громкий скандал, связанный с директором одного из самых почитаемых храмов префектуры. Гакуганджи (полное имя пока не разглашается в интересах следствия), влиятельный глава храма Косен-дзи, оказался в центре расследования по обвинениям в серьезных финансовых преступлениях и даже возможной причастности к незаконному обороту наркотиков. По имеющимся данным, следствие обнаружило свидетельства систематическое неправомерное ведение бухгалтерского учета, присвоение государственных средств и непрозрачное управление активами, предположительно осуществлявшихся директором на протяжении длительного времени. Сумма ущерба оценивается в значительные средства, что вызывает серьезное недовольство среди общественности и верующих. Более того, анонимные источники в правоохранительных органах сообщают о шокирующей информации, указывающей на возможную связь Гакуганджи с криминальными организации и его вероятную причастность к незаконному обороту наркотических веществ. Эти обвинения, если подтвердятся, могут нанести непоправимый удар по репутации не только храма, но и всей религиозной общины Киото. 文化庁 (Агентство по делам культуры) пока воздерживается от официальных комментариев, ссылаясь на необходимость дождаться результатов тщательного расследования, проводимого Полицией префектуры Киото) под особым контролем 検察庁 (Прокуратуры). Представитель полиции заявил на экстренной пресс-конференции: "Мы воспринимаем эти обвинения с максимальной серьезностью и приложим все усилия для установления истины. Расследование ведется в приоритетном порядке, и мы гарантируем его прозрачность в рамках закона". Как мог глава уважаемого храма, символа многовековых традиций и духовности, оказаться замешан в столь грязном скандале? Этот вопрос волнует сейчас многих японцев. Общественность требует скорейшего выяснения всех обстоятельств дела и справедливого наказания для виновных, если их вина будет доказана. Наша новостная команда будет следить за развитием событий и оперативно сообщать вам обо всех подробностях этого резонансного дела. Мия почувствовала, как волна искренней радости накрывает ее. Впервые за долгое время история действительно обошлась без непоправимых потерь. Но среди этого хрупкого, едва обретенного покоя, в самом сердце ее беспечной радости, зрела тьма, о которой Мия даже не подозревала. Каждый смех, каждая теплая беседа, каждое мимолетное ощущение счастья в этот день были лишь последним отблеском заходящего солнца перед долгой, леденящей ночью. Она и представить себе не могла, что эта мимолетная передышка – всего лишь зловещая тишина перед новой, еще более жестокой бурей. Ее сердце, так робко распустившееся навстречу свету, уже находилось в тени чьей-то безжалостной ухмылки. В одной из ночи, тишина в комнате Мии была обманчивой, словно затишье перед разгулом урагана. Воздух сгустился, пропитанный тяжелой, почти осязаемой аурой первобытной похоти и древней, всепоглощающей мощи. Сукуна Ремен возник из тьмы, его четыре алых глаза пылали не просто голодом, а жгучим предвкушением абсолютного владычества. Он смотрел на Мию, как на добычу, чья единственная ценность заключалась в мимолетном удовольствии, которое она могла ему доставить, и в тех эмоциях — страхе, боли, отчаянии, — которые он мог из нее вырвать. Его присутствие заполнило комнату, словно сама тьма обрела плоть, дышащую, пульсирующую необузданной силой. — Привет мой маленький Фенек, — пророкотал Сукуна, его голос, низкий и вибрирующий. — Дни прошли мучительно долго, ожидая ночи. Мия почувствовала всем своим женским нутром, чего именно ждал Сукуна. Но было поздно, он обрушился на нее стремительно, как хищник, почуявший слабость жертвы. Мия попыталась откатиться в сторону, но его вес — неподъемная, неумолимая масса чистого проклятия — придавил ее к кровати, чьи шелковистые простыни холодили обнаженную кожу. Его руки, словно стальные клещи, схватили ее запястья, грубо прижав их над головой. Она закричала, но ее голос потонул в его глубоком, презрительном смехе — звуке, лишенном веселья, но полном торжества хищника, готового растерзать добычу. — Громче, — прошипел он, наклоняясь так близко, что его ледяное дыхание обожгло ее щеку. — Твой писк едва слышен. — Его зубы впились в изгиб ее шеи, не до крови, но с такой силой, что на коже расцвел багровый след, пульсирующий болью. Мия застонала, ее тело сотрясалось от рыданий, смешанных с леденящим ужасом. Сукуна втянул воздух рядом с ее влажной от слез щекой, и низкий, довольный рык вырвался из его груди. Ее отчаяние было для него как вино, пьянящее и разжигающее его темные инстинкты. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул вниз по ее телу. Разорванная ночная рубашка, тонкая, как паутина, свисала с ее плеч, обнажая хрупкие ключицы и грудь, трепещущую от каждого его вздоха. Сукуна усмехнулся — кривая, жестокая ухмылка существа, упивающегося своей властью. Его пальцы, грубые и бесцеремонные, прошлись по ее коже, очерчивая контуры ее тела, словно он прикидывал, с чего начать свое пиршество. Каждый ее испуганный вздох, каждая судорога отвращения под его прикосновениями лишь разжигали пламя в его глазах, заставляя его тело напрячься от нарастающего возбуждения. — Дрожишь? — пробормотал он, его голос был пропитан едкой издевкой. — Как предсказуемо. Но скоро эта дрожь станет другой… ты будешь вымаливать совсем иное. Он наклонился и покрыл ее лицо грубыми, влажными поцелуями, каждый из которых ощущался как клеймо, как насильственное присвоение. Его губы терзали ее кожу, оставляя жгучие следы, а язык бесцеремонно вторгался в ее рот, подавляя всякое сопротивление. Мия отворачивала голову, пытаясь уклониться, но его рука, сжавшая ее волосы у затылка, была железной, заставляя ее смотреть в его пылающие алые глаза, полные первобытной похоти. Его свободная рука спустилась к ее груди, сжимая ее с такой силой, что Мия вскрикнула, задыхаясь от боли. Он терзал ее нежную кожу, нарочно оставляя красные следы, наслаждаясь ее страданиями, блеском слез на ее ресницах. Его собственное тело отзывалось на ее боль, его член, напряженный и твердый, ощущался даже через ткань его одежды, прижимающейся к ее бедру. Это было чувство всемогущества, которое он так ценил — власть ломать, подчинять, присваивать. — Ну же, умоляй, — прорычал он ей на ухо, его горячее дыхание опаляло кожу, смешиваясь с запахом крови и древнего зла. — Скажи, что ты моя вещь. Может, твои слова меня позабавят, и я не буду так груб. Мия не могла вымолвить ни слова — ужас сковал ее горло, слова застревали где-то в груди. Ее тело напряглось, пытаясь оттолкнуть его, но это было бесполезно. Его руки скользнули под остатки ее рубашки, разрывая ткань с хрустом, обнажая ее грудь полностью. Его пальцы, грубые и властные, коснулись ее интимных мест, вызвав у Мии крик, полный отвращения и бессилия. Она билась под ним, но его мощь придавливала ее к кровати, превращая в беспомощную марионетку. В этот самый момент, когда ее тело уже почти сдалось под напором чистого ужаса, когда в ее глазах отразилось лишь абсолютное, бездонное отчаяние, когда она почувствовала, как его твердые, безжалостные пальцы властно и грубо раздвигают ее ноги, готовясь к окончательному, насильственному осквернению, к тому, чтобы вонзить в нее свою плоть и утвердить свою власть самым унизительным способом, Мия собрала последние крохи своей воли. Ее голос был тихим, почти неслышным, но в нем звучала сталь и ледяная, пугающая решимость: «Тогда делай, что хочешь… но как только ты закончишь… я просто убью себя». Сукуна замер. Не сразу, а словно замедленная съемка обрушения. Его тело, уже напряженное для последнего рывка, застыло над ней. Его пальцы, уже начавшие свое грязное дело, перестали двигаться. Он медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел в ее глаза. В них не было ни слез, ни мольбы, ни страха – лишь абсолютная, выжженная пустота и холодная, непоколебимая уверенность. Это был взгляд человека, который уже перешагнул черту и которому больше нечего терять. В его алых глазах, обычно полных лишь насмешливой скуки или предвкушения жестокости, на долю секунды отразилось нечто новое: сначала мимолетное, почти незаметное удивление, а затем – холодный, оценивающий интерес хищника, чья добыча вдруг выкинула совершенно неожиданный трюк. Он, Король Проклятий, привыкший к крикам, мольбам, отчаянной борьбе за жизнь, к слезам и ужасу, впервые столкнулся с таким тихим, почти безразличным ультиматумом. Его лицо исказилось. Не от боли или страха, а от смеси ярости – ведь какая-то смертная смеет ставить ему условия! – и странного, почти детского разочарования от того, что его почти идеальная игрушка грозит сломаться раньше времени, лишив его полноты "веселья". Он чуть отстранился, не отшатнулся, а именно отстранился, давая себе пространство для мысли, его взгляд буравил ее. — Что ты там провякала? — прорычал Сукуна. Голос его был холоден, как лезвие, в нем не было и тени потрясения, лишь ледяное презрение и требование. — Я сказала, что умру, — повторила Мия тем же мертвым, лишенным эмоций голосом. — И ты ничего не сможешь с этим поделать. Мое тело ты, возможно, осквернишь. Но моя воля – моя. И я не доставлю тебе удовольствия видеть, как я живу после этого. На мгновение лицо Сукуны ничего не выразило, лишь красные глаза чуть сузились, оценивая ее с холодным любопытством хищника, разглядывающего бабочку, бьющуюся в его лапах. А затем его губы растянулись в усмешке, которая медленно переросла в низкий, утробный хохот – звук, лишенный всякого тепла, отдающийся в ушах Мии предсмертным звоном. — Ах, Фенек, ты так забавна в своей глупости, — он выдохнул это почти с нежностью, от которой кровь стыла в жилах. — Твоя жизнь? Ценность? Ха! С чего ты взяла, что она вообще что-то значит? Твоя смерть – лишь мимолетное развлечение, не более. Мия почувствовала, как ледяной ужас сковал её изнутри, как она тонет в бездне его равнодушия. Его смех не просто бил по сердцу — он дробил его на осколки, заставляя осознать всю тщетность ее положения. — Пойми, Фенек, — он медленно поднялся, обходя кровать, словно хищник, выслеживающий добычу, и его движения были полны ленивой, смертоносной грации. Он присел на корточки перед ней, заглядывая ей прямо в глаза, и его голос стал тихим, вкрадчивым, отчего слова его звучали еще более зловеще. — Есть два типа существ: те, кто меня забавляет, и мусор. Забавляющие живут чуть дольше. Скучный мусор исчезает. Ты пока что... на грани. Куда склонишь чашу весов? Слезы вновь хлынули из глаз Мии. Он был не просто монстром или психом – он был воплощением древнего, непостижимого зла, которому чужды человеческие эмоции, кроме жажды разрушения и мрачного веселья. «Что мне делать? Как вырваться из этого кошмара, сотканного из его усмешек и ледяных глаз?» Инстинкт взвыл, заставляя действовать вопреки парализующему страху. Несмотря на разорванную одежду, не обращая внимания на то, что она полуголая и уязвимая, Мия вскочила с кровати, отчаянно рванувшись к двери. Но Сукуна был не просто быстр. Он был воплощением неизбежности. Воздух едва успел шелохнуться, как он уже стоял перед ней. Его пальцы, словно стальные тиски, сомкнулись на её предплечье, рывком разворачивая её и впечатывая спиной в свою несокрушимую грудь. Мия ощутила жар его тела, его прерывистое дыхание у своего уха, и к своему абсолютному, животному ужасу, почувствовала не просто его возбуждение, а торжествующую, хищную силу, готовую поглотить её целиком. Этот прилив адреналина, эта вспышка ее отчаянного сопротивления снова всколыхнули в нем волну жестокого желания. — Итак, Фенек, твоя задача проста: развлекай меня, — его голос был низким, вибрирующим рыком, щекочущим ее кожу. — От качества представления зависит... ну, ты поняла. И постарайся, а то мне быстро становится скучно. А скука меня злит. Сукуна издал низкий, гортанный смешок, от которого у Мии кровь застыла в жилах. Мия застыла, не то, что сказать – дышать боялась. Каждое слово было бы ловушкой, каждое движение – провокацией в этой извращенной игре, где правила устанавливал только он. Ремен с хищной грацией уложил Мию на кровать, застеленную алым шелковым покрывалом, которое скользило под ее кожей, словно жидкий огонь. Его движения были точными, уверенными, а в глазах, прикрытых тяжелыми веками, пылала презрительная усмешка, скрывающая бурю вожделения. Расширенные зрачки, черные, как бездонные колодцы, выдавали его почти животное возбуждение. Через плотную ткань его брюк Мия ощущала твердость его члена, прижимающегося к ее бедру с такой силой, что ее дыхание сбилось, оборвавшись судорожным всхлипом. Ее сердце колотилось, словно пойманная птица в клетке. — Ремен, умоляю, не надо! — ее голос дрожал, пропитанный отчаянием. — Я расскажу все о твоем будущем, я сделаю что угодно, только не трогай меня, я не выдержу! Но Ремен лишь наклонился ближе, его горячее дыхание опалило ее щеку, а губы изогнулись в опасной улыбке. Его рука внезапно сжала ее горло — не до боли, но достаточно, чтобы выбить из Мии тихий, почти звериный писк. Пальцы, грубые и горячие, слегка надавили, удерживая ее, демонстрируя его абсолютную власть. — Мой маленький Фенек, — хрипло прошептал он, его голос сочился темной, вязкой нежностью, — твои жалкие видения мне не нужны. Я и без них возьму все, что захочу. — Его глаза сверкнули. — А хочу я твое дрожащее, хрупкое тело. Мия зарыдала, ее тонкие запястья напряглись, пытаясь вырваться из его железной хватки. Но Ремен был неумолим, его мускулистое тело нависало над ней, подавляя любое сопротивление. Он наклонился и поцеловал ее — грубо, жадно, его губы терзали ее, а язык вторгся в ее рот, углубляя поцелуй до головокружения. Мия задыхалась, ее тело невольно дрожало под его напором. Его рука скользнула к ее спортивным шортам, пальцы бесцеремонно проникли под ткань, коснувшись края кружевных трусиков. — Тц, — раздраженно выдохнул он, его голос стал ниже, почти рычащим. — Сухая, как пустыня. Его глаза вспыхнули раздражением, но тут же загорелись новой решимостью. Намочив пальцы слюной, он вернулся к ее телу, медленно, почти мучительно проводя ими по чувствительной точке между ее ног. Мия вздрогнула, жаркая волна против воли прокатилась по ее телу, заставив ее бедра невольно дрогнуть. Ремен заметил это, его губы изогнулись в хищной ухмылке. Он наклонился к ее шее, оставляя цепочку жгучих укусов, каждый из которых пульсировал на ее коже, как ожог. Его пальцы, уверенные и настойчивые, проникли внутрь, исследуя ее с пугающей точностью. — Нетронутый цветок, — его голос стал глуше, глаза опьянили от восторга. — Это будет интересно. Его пальцы двигались, растягивая её, пока он не решил, что она готова. Когда он отстранился, сбрасывая остатки своей одежды, Мия невольно взглянула вниз и замерла от ужаса: его огромный член, твёрдый и угрожающе массивный, казался воплощением его первозданной мощи. Её глаза расширились, сердце заколотилось быстрее, а страх сковал горло. Сукуна заметил её реакцию, и его ухмылка стала шире, полной тёмного торжества. — Боишься? — промурлыкал он, его дьявольский голос был пропитан порочной насмешкой. — Хорошо. Твой страх делает это слаще. Он сжал её бёдра своими сильными руками, и она попыталась вырваться, но его пальцы впились в её кожу, оставляя жгучие следы. — Не дергайся, — прорычал он, его голос был полон тёмной страсти. Мия всхлипнула, щеки пылали от стыда, но попытки вырваться не прекращались. Она билась в его руках, но Ремен был слишком силен. Одним движением он стянул с нее шорты вместе с бельем, обнажая ее бледные, дрожащие бедра. Мия сжала ноги, пытаясь прикрыться руками, но он грубо раздвинул их, его пальцы впились в ее кожу, оставляя алые следы. Приставив головку члена ко входу, он поймал ее взгляд, полный слез, и удержал его. — Не смей отводить взгляд, Фенек, — прорычал он. — Я хочу видеть каждую эмоцию на твоем лице. Одним резким движением он вошел в нее до конца, прорывая тонкую преграду. Мия зажмурилась, ее тело пронзила острая, почти нестерпимая боль, словно ее разорвали изнутри. Она закусила губу, сдерживая крик, но тихий стон все же вырвался. — Какая ты узкая, — с хриплым восторгом выдохнул Ремен, его голос дрожал от удовольствия. Не давая ей времени, он взял грубый, почти животный ритм, вколачиваясь в нее так, что кровать скрипела под их весом. Ее стенки плотно обхватывали его, и Ремен, кажется, растворялся в этом ощущении, его дыхание становилось тяжелым, прерывистым. Внезапно он подхватил ее на руки, не выходя из нее, и прижал к стене, заставляя Мию обхватить его талию ногами. Он насаживал ее на себя, его сильные руки контролировали каждое движение, а ее пальцы впивались в его плечи, чтобы не упасть. Ее всхлипы смешивались с его низкими стонами, пока он не ускорился, кончая с рыком, заполняя ее горячим семенем. Притянув ее к себе, он снова завладел ее губами, покусывая их до легкой боли. — Это только начало, Фенек, — прошептал он, его голос был пропитан ненасытной жаждой. Он уложил ее на кровать и перевернул её на спину, закидывая её ноги на свои плечи, открывая её полностью перед своим жадным взглядом. Его алые глаза горели, пожирая её, пока она извивалась, её лицо искажалось от боли и отчаяния. — Смотри на меня, — приказал он, его сильная рука сжала её подбородок, заставляя утонуть в его взгляде. — Хочу видеть твое лицо, пока я заполняю тебя. — Он вошёл снова, медленно, растягивая момент, его толчки были глубокими, ритмичными, каждый из них — как утверждение его власти. Мия всё ещё боролась, её тело отвергало жар, но Сукуна, с его первозданной силой, не знал усталости, его дыхание оставалось ровным, а хватка — железной. Он поменял позу, уложив на бок, одну ногу подняв к своей груди, чтобы войти под новым углом. Его движения были тягучими, глубокими, каждый толчок посылал волны жара по её телу, и Мия, к своему ужасу, начала поддаваться, её бёдра невольно дрогнули, откликаясь на ритм. — Чувствуй меня, — шептал он, его сексуальный голос был хриплым от страсти. — Твоё тело уже знает, кому принадлежит. — Его слова, пропитанные доминированием, были как заклинание, разжигающее его собственное желание, в то время как Мия ненавидела себя за этот отклик. Он усадил её сверху, его сильные руки сжимали её бёдра, заставляя двигаться. — Давай, — приказал он, его глаза горели алым огнём. — Двигайся, или я сделаю это сам. — Мия, измотанная, подчинилась, её движения были неровными, но жар в её теле нарастал, её стоны стали громче, смешанные с невольным удовольствием. Сукуна, направлял её, его мускулистое тело не показывало и намёка на усталость, а его дыхание оставалось ровным. Он поднял её, заставив встать на колени на краю кровати, сам встав позади. Его сильная рука обхватила её талию, притягивая ближе, а другая сжала её волосы, оттягивая голову назад. — Запомни это положение, — приказал он, входя глубоко и резко. —Только так, я сохраню твою жалкую жизнь. — Его ритм был неумолимым, каждый толчок доводил Мию до предела, её тело дрожало от экстаза и изнеможения, а Сукуна, с его бесконечной выносливостью, продолжал, питаясь её реакцией. Он уложил её на спину, разведя её ноги широко, почти до предела, и вошёл медленно, смакуя момент. — Чувствуешь каждый дюйм? — шептал он, его дьявольский голос был пропитан тёмным, порочным наслаждением. — Только для этого годится твое сладкое тело — Его сильные руки прижали её бёдра к кровати, не давая пошевелиться. Мия задыхалась, её тело отвечало на каждый толчок, её стоны стали непрерывными, а жар внутри неё превратился в пожар. Сукуна ускорился, его движения стали яростными, и с хриплым рыком он кончил, заполняя её, но его алые глаза всё ещё горели ненасытным голодом. Мия надеялась, что эти мучения закончились. Но видимо аппетиты Короля Проклятий больше, чем у обычного мужчины. Перевернув её на живот, он поставил её на четвереньки, его сильная рука скользнула по её спине, прижимая грудь к простыням. — Ночь длинная, Фенек — пробормотал он, входя снова, его движения были тягучими, глубокими. Каждый толчок заставлял Мию выгибаться, её тело полностью поддалось, стоны удовольствия срывались с её губ, а Сукуна, неутомимый, лишь ухмылялся, его первозданная природа питалась её покорностью. Всю оставшуюся ночь он не давал ей передышки, позволяя лишь короткие минуты, чтобы она могла отдышаться. Последний раз был как в лихорадочном сне — он прижал ее к кровати, ее запястья были стянуты его ремнем над головой, а он вошел в нее медленно, растягивая момент, пока не кончил с низким стоном, заливая ее лоно. Мия, изможденная, отключилась, ее тело обмякло на смятых простынях, а сознание погрузилось в темноту.