Осколки чужого неба

Тишина. Или не тишина. Скорее, вакуум, в котором тонули звуки. Мия открыла глаза, но потолок над головой казался нарисованным, плоским, как наспех сколоченная декорация в дурном спектакле. Она моргнула. Декорация не исчезла. Солнечный луч, тонкий, как лезвие, прорезал сумрак комнаты, падая на пол пятном неправдоподобно яркого света. Пылинки в нем плясали свой беззвучный, сумасшедший танец. Мия смотрела на них, и они казались ей единственным настоящим, что осталось в этом мире, который вдруг решил сыграть с ней злую шутку, подсунув вместо реальности эту… пародию. Боль была. Тупая, размытая, она словно принадлежала не ей, а кукле, которую долго и методично ломали. Её тело. Да, это было её тело. Она могла пошевелить пальцами ног, и они послушались, но ощущение было такое, будто она дергает за ниточки марионетки. Чужой. Далекой. Этого не было. Мысль пришла не как спасение, а как единственный доступный способ не рассыпаться на миллион острых осколков. Просто не было. Так не бывает. Не с ней. Не с кем-либо. Монстры из сказок, древние демоны, существа, сотканные из чистого ужаса – они не приходят в комнаты обычных девушек, не из этого мира, девушек, чья главная битва до сих пор велась с невидимыми врагами внутри собственной головы. Тревога, депрессия – это были её демоны. Понятные, хоть и мучительные. А это… это был сон. Кошмар, который слишком затянулся. Она села на кровати, и комната качнулась, как палуба корабля в шторм. Воздух был густым, спертым, и в нем отчетливо ощущался чужой запах. Древний, как сама земля, немного пыльный, с металлическими нотками и чем-то еще – чем-то отвратительно, первобытно притягательным. Запах Сукуны. Он въелся в простыни, в её кожу, в волосы, которые липли к влажному лбу. Доказательство. Мия судорожно втянула воздух и тут же зашлась кашлем, который отозвался болью в каждой клеточке. Слезы брызнули из глаз – горячие, злые, беспомощные. Плаксивость, её вечная спутница, сегодня ощущалась как предательство. Как можно плакать из-за сна? Она посмотрела на свои руки. Бледные, с тонкими пальцами, которые сейчас мелко дрожали. На одном запястье багровел след. Неяркий, почти незаметный, но он был. Она потерла его, сильно, до красноты, пытаясь стереть, но он не исчезал. Как и воспоминания о Сукуне, которые она так отчаянно пыталась убедить себя считать сном. Его лицо. Его четыре глаза, в которых плескалась тьма тысячелетий и насмешливое любопытство хищника, изучающего свою добычу – что-то, что она не могла, боялась назвать. Его голос, тихий, почти вкрадчивый, от которого кровь стыла в жилах. Его прикосновения… Мия зажала уши ладонями, мотая головой. Нет. Нет. Нет. Этого не было. Это её больной мозг, её расстройство играет с ней. Это галлюцинация, порожденная стрессом от пребывания в этом чужом, опасном мире магов и проклятий. Да, точно. Она ведь даже не отсюда. Всё это – один большой, затянувшийся бред. Но как объяснить тогда ту всепоглощающую, древнюю силу, что она ощутила? Ту ауру первобытного ужаса, которая не имела ничего общего с её привычными страхами? Она помнила это отчетливо. Тот, кто был с ней, был воплощением этой силы, воплощением рока. Сукуна. Его имя эхом отдавалось в её сознании. Значит, он существует. Значит… Значит, и ночь была настоящей. Осознание обрушилось на неё не сразу, а подкрадывалось медленно, как прилив, затапливая последние островки отрицания. И вместе с ним пришел даже не страх – страх был чем-то конкретным, понятным. Пришло другое. Ледяное, всепоглощающее чувство нереальности происходящего, которое не отменяло ужаса, а лишь добавляло ему оттенок безумия. Словно она смотрит фильм о себе, и сейчас идут самые страшные кадры, а она не может ни отвернуться, ни выключить проектор. Она должна встать. Должна умыться, одеться, сделать вид, что всё в порядке. Потому что если кто-то узнает… если Годжо-сенсей, или Юджи, или Мегуми с Нобарой… Нет. Мысль о том, что он может сделать с ними, если они попытаются заступиться, была куда страшнее всего, что он сделал с ней. Этот страх за других, такой привычный для её тревожной натуры, сейчас стал единственным якорем, удерживающим её от окончательного распада. Она будет молчать. Ради них. Этот секрет умрет вместе с ней в этой нереальной реальности. Комната медленно возвращала себе резкость. Вот её стол, заваленный книгами, которые она так и не начала читать. Вот окно, за которым шумел обычный токийский день. Обычный. Какое издевательство. Мия поднялась на ватных ногах. Каждый шаг отдавался эхом в этой гулкой пустоте, которая теперь была её миром. Она подошла к зеркалу, но смотреть в него не решалась. Боялась увидеть там не себя, а сломленную, чужую женщину с пустыми глазами. «Это не я, – шептала она про себя, как мантру. – Это не моя жизнь. Это просто очень, очень плохой сон. И я скоро проснусь». Но она знала, что не проснется. И от этого знания хотелось кричать, но крик застревал в горле, превращаясь в тихий, судорожный всхлип. Мир вокруг оставался пугающе реальным в своей нереальности, и она была в нем одна, бесконечно одна со своим кошмаром, который только начинался. Дверь ванной комнаты скрипнула, пропуская Мию в царство влажного пара и кафельной прохлады. Здесь все еще ощущался его след – тот самый запах, древний, немного пыльный, с металлическими нотками и чем-то неуловимо звериным, что заставляло кожу покрываться мурашками. Запах Сукуны. Нет. Он просто преследовал её, въелся в самое нутро, словно клеймо. Зеркало над раковиной было запотевшим, мутным, скрывая отражение. И Мия была благодарна этой временной милости. Она не хотела видеть себя. Не сейчас. Не после этого. Дрожащими руками она открыла кран. Сначала хлынула ледяная вода, обжигая кожу, потом потеплела, становясь почти нестерпимо горячей. Мия подставила под струю запястье, туда, где алел предательский след. Она терла его с остервенением, словно могла смыть не только чужую метку, но и сами воспоминания, въевшиеся под кожу, в сознание. Красная полоса лишь ярче выступала на бледной коже. Бесполезно. Внезапно её дыхание участилось, стало поверхностным, рваным. Воздуха не хватало. Комната сузилась, стены словно надвигались, готовые раздавить. Сердце заколотилось в груди испуганной птицей, ударяясь о ребра с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется наружу. «Это просто ванная» – отчаянно твердила она себе. Вода. Кафель. Зеркало. Но разум отказывался подчиняться. Влажный воздух казался спертым, тяжелым, наполненным невидимой угрозой. Каждый звук – капающая из крана вода, тихое шипение пара – усиливался многократно, превращаясь в оглушительный набат. Перед глазами поплыли темные пятна. Мия схватилась за край раковины, пытаясь удержать равновесие, но руки скользили по мокрому фаянсу. Ноги подкашивались. Холодный пот выступил на лбу, спина покрылась липкой испариной. Воспоминания вспыхивали обрывками, болезненными, как уколы раскаленной иглы. Его глаза. Его голос. Прикосновения… Она снова зажала уши, пытаясь заглушить этот внутренний кошмар, но образы становились только ярче, отчетливее. Ей казалось, что она тонет. Медленно, мучительно, в вязкой пучине ужаса и стыда. Легкие горели от нехватки воздуха, в горле стоял ком, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мир вокруг расплывался, теряя очертания. «Пожалуйста… пусть это прекратится…» – беззвучно молила она, чувствуя, как сознание ускользает, уступая место ледяной, всепоглощающей панике. Она больше не могла контролировать дрожь, сотрясавшую её тело. Она была хрупкой стеклянной фигуркой, готовой рассыпаться от одного неосторожного движения. Внезапно её взгляд упал на свое отражение в запотевшем зеркале. Сквозь мутную пелену на неё смотрело искаженное болью и ужасом лицо. Чужое лицо. И в этот момент что-то сломалось окончательно. Тихий всхлип перешел в судорожный рыдающий стон, который она не могла сдержать. Она больше не пыталась. Пусть мир услышит её отчаяние. Пусть узнает, что внутри этой сломленной девушки больше нет сил бороться с собственным кошмаром, который оказался не сном. Мия отшатнулась от зеркала, словно от змеи. Её отражение было болезненным укором, живым свидетельством того, что она пыталась отрицать. И вдруг, сквозь пелену слез и отчаяния, её пронзила мысль, холодная и острая, как осколок льда. Она жива. Сукуна не убил её. Он мог. Тысячу раз мог обратить её в пыль одним движением, одной мыслью. Но он этого не сделал. В его извращенной, чудовищной логике это, должно быть, означало нечто. Пощада? Нет, это слово было слишком человеческим для Короля Проклятий. Скорее… он позволил ей жить. Оставил её, как оставляют сломанную игрушку, которая еще может позабавить. Или как напоминание о своей силе. И это осознание – что она выжила там, где должна была умереть, что сам Двуликий Сукуна счел её достойной… чего? Продолжать дышать? – вызвало в ней не новую волну ужаса. Нет. Ужас уже затопил её до краев. Вместо этого в выжженной душе зародилось что-то иное. Странное, почти извращенное спокойствие. Пустота, в которой больше не было места для её прежних, таких понятных страхов и тревог. Они показались мелкими, незначительными, смытыми волной настоящего, первобытного кошмара. То, что Сукуна сделал с ней, было чудовищно. Но то, что он её не убил… это ощущалось почти как вызов. Словно он швырнул ей обратно её жизнь, искалеченную, оскверненную, но всё же – её. И что она теперь будет с этим делать? Эта мысль не принесла облегчения. Она принесла странную, звенящую пустоту и вопрос, от которого стыла кровь: если уж она пережила это и его, то кто она теперь? И чего ей теперь бояться в этом мире, если самое страшное уже посмотрело ей в глаза и… отвернулось, оставив её дышать? Внезапно её собственная боль, её унижение отошли на второй план перед этим огромным, непостижимым фактом её выживания. Это не было силой. Это было чем-то другим, более темным и сложным. Словно часть её души умерла, а на её месте начало прорастать нечто чужеродное, закаленное нечеловеческим прикосновением. С трудом заставив себя сделать шаг, она направилась к кровати – эпицентру ночного кошмара, который почему-то оказался явью. Простыни. Комната словно кричала об этом. Запах. Запах Сукуны, смешанный с её собственным, теперь казался тошнотворным. Дрожащими руками Мия скомкала белье, стараясь не касаться тех мест, где остались невидимые следы его прикосновений. Пододеяльник, простыня, наволочки – всё это отправилось в кучу, словно улики преступления, которое она не совершала, но чувствовала себя… отмеченной. Не просто жертвой. А той, кого Сукуна по какой-то причине оставил в живых. Она окинула взглядом комнату. Нужно было замести следы. Спрятать, уничтожить любое напоминание. Собрав свою вчерашнюю одежду, валявшуюся на полу, она отнесла её в шкаф, подальше от глаз. Затем подошла к комоду и достала самую закрытую одежду: серые спортивные штаны, просторную толстовку с капюшоном, закрывающую шею до подбородка. Одеваясь, она чувствовала себя так, словно надевает броню, пытаясь защититься от мира, который теперь казался враждебным. Следующим этапом стало сражение с собственным отражением. Мия снова подошла к зеркалу, и её взгляд упал на шею. Несколько багровых пятен выделялись на бледной коже – безмолвные свидетельства чужой власти. Она похолодела. Как она могла забыть? Лихорадочно схватив консилер, она начала тщательно замазывать каждый след, слой за слоем, пока кожа не приобрела более или менее ровный оттенок. Синяки на руках, оставшиеся от сильных хваток, тоже пришлось скрыть под плотным слоем тонального крема. Это было унизительно. Но теперь к унижению примешивалась холодная, почти механическая расчетливость. Следы нужно было скрыть не только от друзей. Но и от самой себя, от той части её, которая еще помнила, каково это – быть просто Мией. Собрав грязное постельное белье в плотный комок, Мия вышла из комнаты. Каждый шаг отдавался гулким эхом в коридоре. Она старалась идти как можно тише, боясь столкнуться с кем-нибудь. Мысль о взглядах Годжо-сенсея, проницательных и всевидящих, или любопытных глаз Нобары вызывала уже не панику, а глухую, отстраненную решимость. Они не должны знать. Не потому, что Сукуна мог им навредить – хотя и это тоже. А потому, что они не поймут. Не поймут эту ледяную пустоту внутри, это странное, жуткое знание, что она прошла через руки Короля Проклятий и вышла… другой. Подвал. Сырое, полутемное помещение, где обычно стирали одежду все обитатели общежития. Мия спустилась по скрипучей лестнице, стараясь не смотреть по сторонам. К счастью, никого не было. Она подошла к стиральной машине и с силой запихнула внутрь скомканное белье. Затем схватила большую пачку стирального порошка и высыпала внутрь, не жалея. Чем больше, тем лучше. Пусть эта грязь исчезнет навсегда. Пусть запах его будет уничтожен. Запустив стирку, Мия отступила назад, наблюдая, как вода медленно заполняет барабан, окрашиваясь в мутно-серый цвет. Ей казалось, что вместе с грязным бельем в этой машине крутятся её воспоминания, её страх, её унижение. Её крики... их никто не услышал. В голове всплыло пугающе точное понимание: Расширение Территории. Концепция, знакомая ей до мелочей – мгновенное создание изолированного пространства, подчиненного воле владельца. Это объясняло бы всё: и абсолютную тишину снаружи, и отсутствие каких-либо видимых следов его присутствия, кроме тех, что отпечатались на ней. Её разум холодно анализировал ситуацию, сопоставляя известные ей факты с пережитым ужасом. Но она знала, что это не так. Некоторые пятна остаются навсегда. И всё же, сквозь боль и унижение, пробивался первобытный, неумолимый инстинкт выживания. Эта человеческая сущность, такая простая и такая сложная одновременно, шептала ей, что нужно жить. Нужно цепляться за эту жизнь, какой бы она ни была теперь. Все мы храбрецы лишь до тех пор, пока не прижмёт по-настоящему. А когда смерть дышит в затылок, принципы и гордость могут уступить место элементарному желанию дышать. "Я хочу жить". Она поднялась в коридор, и обыденность этого места – солнечные лучи, падающие на выцветший линолеум, тихий гул просыпающегося здания – обрушилась на неё с почти физической силой. Мир продолжал существовать, не замечая трещины, что прошла по самой её сути. Каждый шаг к своей комнате был пыткой. Воздух казался слишком плотным, звуки – слишком резкими. Её прежние, такие привычные тревоги, которые раньше фоном сопровождали каждое её утро, исчезли. Их место заняла звенящая, холодная пустота и какое-то отстраненное наблюдение за самой собой, словно она была персонажем в чужой пьесе. Она почти дошла до своей двери, когда из-за угла показалась Нобара, уже полностью одетая и с боевой раскраской на лице. – О, Мия, ты ранняя пташка сегодня! – весело воскликнула она, но тут же её улыбка слегка дрогнула, взгляд стал внимательнее. – Выглядишь… бледновато. Всё в порядке? Сердце Мии на мгновение замерло, а затем пустилось вскачь, но этот страх был другим – не паническим ужасом прошлой ночи, а холодной, расчетливой тревогой разоблачения. Она заставила себя улыбнуться. Мышцы лица слушались с трудом, словно были сделаны из дерева. – Да, всё хорошо, Нобара, – голос прозвучал на удивление ровно, хотя и немного тише обычного. – Просто не выспалась, наверное. – Не выспалась? Да ты выглядишь так, будто всю ночь вагоны разгружала, – Нобара склонила голову набок, её острый взгляд словно пытался просверлить Мию насквозь. – Точно ничего не случилось? Ты же знаешь, можешь мне рассказать. Искреннее беспокойство в ее голосе ударило Мию сильнее, чем любая грубость. Хотелось разрыдаться, упасть на пол и рассказать всё – про ледяные глаза Сукуны, про его запах, про ужас и унижение. Но перед её внутренним взором встали образы Годжо-сенсея, Юджи, Мегуми… и та холодная решимость, что зародилась в ней после осознания «пощады» Сукуны, взяла верх. Она не могла их подвергнуть опасности. Этот крест она понесет одна. – Правда, всё в порядке, – Мия постаралась придать голосу больше уверенности. – Просто… кошмары. Сама знаешь, это место, проклятия… иногда всё это слишком давит. Она неопределенно махнула рукой, надеясь, что Нобара примет это объяснение. Нобара еще мгновение изучала её, затем, кажется, немного расслабилась. – Да уж, место у нас то еще. Ладно, если что – ты знаешь, где меня найти. Мы собирались в столовой через полчаса, потом у нас какое-то экстренное собрание с Годжо-сенсеем. Присоединишься к завтраку? – Да, конечно, – пообещала Мия, чувствуя, как по спине катится холодный пот. Завтрак. Окружение. Необходимость говорить и улыбаться. Закрыв за собой дверь комнаты, Мия прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Дыхание вырвалось из груди прерывистым вздохом. Это было сложнее, чем она думала. Маска нормальности трещала по швам. Она посмотрела на свои руки – они всё еще мелко дрожали. «Соберись, – прошептала она сама себе. – Ты жива. Он оставил тебя в живых. Значит, ты должна жить». Но в этих словах не было утешения, только ледяная констатация факта. Завтрак в общей столовой стал настоящим испытанием. Обычно оживленная болтовня и смех друзей казались ей оглушительными и неуместными. Еда в тарелке выглядела несъедобной, каждый кусок приходилось проталкивать с усилием. Она сидела за столом с Нобарой, Юджи и Мегуми, стараясь поддерживать видимость участия в разговоре, который в основном касался их предстоящих миссий, техник и проклятий – мира, к которому она не принадлежала, и который теперь, после встречи с его самым темным порождением, казался ей еще более чуждым и опасным. Юджи, как всегда, был полон энергии, рассказывая что-то Нобаре, которая активно жестикулировала в ответ. Мегуми молча ковырялся в своей еде, изредка вставляя короткие реплики. Мия украдкой посмотрела на Юджи – на его открытую, добрую улыбку. И тут же внутри всё сжалось от ледяного ужаса. В этом теле, так близко, скрывался он. Как она могла сидеть здесь, рядом с ним, и делать вид, что ничего не произошло? Её взгляд невольно скользнул по его рукам, и ей показалось, что она снова видит на них следы своего отчаяния, хотя знала, что это лишь игра её воображения. – Мия-чан, ты сегодня совсем тихая, – Юджи повернулся к ней, его глаза светились беспокойством. – Точно всё хорошо? Может, принести тебе что-нибудь другое? Его искренняя забота была почти невыносима. – Нет-нет, спасибо, Юджи, – её голос снова был тихим. – Просто задумалась. Всё в порядке. Она заставила себя отпить немного чая, стараясь не смотреть ему в глаза. Его близость вызывала почти физический дискомфорт, фантомное ощущение запаха Сукуны. Когда они уже заканчивали завтрак, в столовую заглянул Годжо-сенсей, как всегда, в своей манере – шумно и с широкой улыбкой. – О, вся банда в сборе! Мия-чан, рад тебя видеть! – он подмигнул ей из-под повязки. Затем, обращаясь к молодежи: – После завтрака жду моих способных магов у себя, есть пара новостей государственной важности! Ну, или около того. Мия-чан, – он вновь обратился к ней, и его тон стал чуть мягче, хотя озорные искорки в голосе никуда не делись, – а тебя я попрошу заглянуть ко мне в кабинет буквально на пять минуточек. Не волнуйся, ничего страшного, просто пара формальностей. И чаем угощу, если Юджи весь не выпил! Он рассмеялся своей обычной заразительной манере. Сердце Мии упало. Пять минут наедине с Годжо-сенсеем. С его проницательностью. Она кивнула, стараясь, чтобы улыбка не выглядела слишком натянутой. – Хорошо, сенсей. Когда друзья отправились к Годжо на "собрание", Мия немного посидела в опустевшей столовой, собираясь с мыслями, а затем медленно побрела к его кабинету. Дверь была приоткрыта. – Входи, Мия-чан, не стесняйся! – донесся его голос. Кабинет Годжо был таким же как и в тот раз – строгая мебель соседствовала с какими-то странными артефактами и стопками сладостей. Сам он сидел, закинув ноги на стол, но тут же картинно их убрал, когда она вошла. – Присаживайся, присаживайся! – он указал на стул напротив. – Чай будешь? Или что покрепче? Шучу-шучу! Хотя после некоторых новостей иногда хочется. Он хитро улыбнулся. Мия села на краешек стула. – Спасибо, не нужно. – Ну, как скажешь, – Годжо откинулся на спинку кресла, сцепив руки на затылке. Его повязка скрывала глаза, но Мия чувствовала его взгляд. – Итак, Мия-чан, у меня для тебя несколько хороших новостей. Во-первых, хочу сказать, что я очень впечатлен тем, как ты повела себя в ситуации с Дзюнпэем. Да, ты испугалась, кто бы на твоем месте не испугался? Но ты смогла этот страх перешагнуть, нашла в себе силы… поступить правильно. Это было очень смело. И это, знаешь ли, не осталось незамеченным. Мия удивленно моргнула. Ситуация с Дзюнпэем, казалось, была в прошлой жизни, когда она была другим человеком. До той ночи. – Благодаря некоторым… событиям и твоей, скажем так, проявленной стойкости, наши уважаемые старейшины наконец-то пришли к выводу, что к тебе больше не стоит лезть с необоснованными подозрениями. Так что можешь выдохнуть, с этой стороны давление прекратится». Годжо довольно хмыкнул. – А про директора Гакуганджи ты уже, наверное, в курсе? Старый ворчун доигрался. Справедливость иногда бывает медленной, но неотвратимой, как хороший десерт после долгого ожидания! Он немного помолчал, давая ей осознать сказанное. – Более того, – продолжил он, и его голос стал чуть серьезнее, хотя улыбка все еще играла на губах, – я тут немного поколдовал, и мне удалось выбить разрешение, чтобы тебя больше не привлекали к этим дурацким проверкам с реакцией на проклятия. Официальное заключение – твоя реакция на них абсолютно обычная, как у любого другого человека. Так что никаких больше "подопытных кроликов", Мия-чан. Можешь спать спокойно. Облегчение, смешанное с удивлением, захлестнуло Мию. Неужели это правда? Столько времени она жила под этим дамокловым мечом… – Сенсей… я… я не знаю, что сказать. Спасибо, – прошептала она, чувствуя, как к глазам подступают слезы, на этот раз – слезы благодарности. – Ну-ну, не стоит благодарностей! – он махнул рукой. – Это моя работа – защищать своих. И учеников, и тех, кто случайно попал в нашу веселую компанию. Он усмехнулся. – Хотя, знаешь, остается один вопрос, скорее философский… Если у проклятия есть сознание, настоящее, сложное сознание, то теоретически оно может заинтересоваться чьей-то уникальностью. Не обязательно в плохом смысле, просто как… редким явлением. Но не более того. Просто любопытство, понимаешь? Не стоит на этом зацикливаться. Он говорил легко, почти небрежно, но Мия почувствовала, как по спине пробежал холодок. Каждое его слово, такое отвлеченное, било точно в цель, в её свежую, кровоточащую рану. Уникальность. Заинтересоваться. Сукуна. Годжо подался вперед, и его голос, все еще мягкий, прозвучал оглушительно в наступившей тишине. Повязка на глазах больше не казалась преградой – Мия была уверена, что он смотрит прямо ей в душу. – Скажи, Мия… а Сукуна… он больше к тебе не приходил? Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как надгробная плита. Мия замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Её тщательно выстроенная маска треснула, грозя рассыпаться на миллион осколков. Вечером, не в силах находиться в своей комнате, где каждый угол, казалось, хранил воспоминания о прошлой ночи, Мия нашла убежище на крыше одного из учебных корпусов. Отсюда открывался вид на засыпающий Токио, на миллионы огней, каждый из которых означал чью-то жизнь, такую далекую от её собственного кошмара. Ветер трепал её волосы, принося с собой иллюзию свободы. Разговор с Годжо-сенсеем эхом отдавался в её голове. Его последний вопрос… Она сидела на холодном бетоне, обхватив колени руками, и смотрела на звезды. Её прежние страхи, тревоги о будущем, сомнения в себе – всё это казалось теперь таким мелким, таким незначительным по сравнению с тем первобытным ужасом, что поселился в ней. Сукуна не просто сломал её; он выжег старые опоры, оставив после себя пустошь. И на этой пустоши, она это чувствовала, начинало прорастать что-то новое. Нечто холодное, темное и пугающе неизвестное. «Кто я теперь?» – беззвучно спросила она у равнодушных звезд. Ответа не было. Только холодный ветер и осознание того, что её хрупкое равновесие держится на тончайшей нити, и эта нить может оборваться в любой момент. Особенно если он снова решит проявить свой… интерес. И Годжо, кажется, это чувствовал. И эта мысль, вместо того чтобы вызвать привычный страх, породила в ней странное, леденящее затишье. Словно часть её уже ждала этого.