Осколки чужого неба

Утро не принесло облегчения. Тяжесть давила на грудь, не давая вдохнуть полной грудью. Мия сидела на полу своей комнаты, обхватив колени руками, и безучастно смотрела в стену. После той ночи на крыше, после унизительной покорности и леденящего прикосновения Сукуны, внутри все выцвело, осталась лишь тупая, ноющая боль. Ей было не просто плохо – ей было омерзительно от самой себя. От того, как она повела себя перед ним. Ее покорность, ее жалкая благодарность за сохраненную жизнь – тогда, в ледяном ужасе его присутствия, это казалось единственным выходом, отчаянной попыткой выжить, умилостивить монстра. Но сейчас, в относительной безопасности своей комнаты, это ощущалось как предательство. Предательство самой себя, своей воли, своей гордости. Да, она боялась. Животный, первобытный страх за свою жизнь все еще ледяными тисками сжимал сердце. Но к этому страху теперь примешивалось жгучее, едкое чувство стыда. Она не просто подчинилась – она унизилась, склонила голову, благодарила того, кто был воплощением ее худших кошмаров. «Глупо. Это был такой глупый поступок,» – стучало у нее в висках. Надеяться, что ее слабость вызовет у него презрение и он просто сломает ей шею? Какая наивность! Это лишь распалило его, сделало его еще более уверенным в своей власти, в ее ничтожности. И он насладился этим. Она сжала кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Остатки ее какой никакой гордости, та хрупкая оболочка, которую она так отчаянно пыталась сохранить после всех предыдущих столкновений, казалось, рассыпались в прах. Она чувствовала себя опустошенной, использованной, сломленной не только его силой, но и собственной слабостью. Но где-то в глубине сознания, под слоем боли и самоуничижения, пробивалась холодная, неумолимая мысль: она так думает сейчас, потому что его нет рядом. Потому что сейчас ей не грозит немедленная смерть от его руки. Когда он здесь, когда его четыре алых глаза впиваются в нее, когда его аура давит, выбивая воздух из легких, тогда все принципы, вся гордость уступают место одному – инстинкту выживания. И этот инстинкт заставлял ее делать то, за что она потом будет себя ненавидеть. Осознание этого было еще одним ударом. Значит, это будет повторяться? Значит, она снова и снова будет проходить через этот ад унижения, а потом, в короткие минуты затишья, пожирать себя изнутри за свою трусость и покорность? Эта мысль была невыносима. Мия закрыла глаза, пытаясь отогнать ее, но она возвращалась снова и снова, как назойливая муха. Резкий стук в дверь заставил ее подпрыгнуть. – Мия-сан? – голос Идзичи, как всегда тревожный. – Годжо-сенсей ожидает вас. У него… новости. "Новости". Сердце Мии сжалось от дурного предчувствия. Она медленно поднялась. Кабинет Годжо встретил ее привычным хаосом. Сам он сидел за столом, и сегодня в его облике было что-то непривычно собранное, хотя игривые искорки в его скрытых повязкой глазах, казалось, никуда не делись. – Мия-чан, проходи, садись, – он указал на стул. На столике рядом стояла чашка с дымящимся напитком. – Есть разговор. И он, возможно, прольет свет на некоторые… загадки твоего появления здесь. Он сделал глоток из своей чашки. – Я тут немного покопался в информации, касающейся твоего… появления, Мия-чан. Проанализировал данные Сёко, старые храмовые записи, сопоставил с тем, что мы знаем о месте, где ты очнулась. И картинка вырисовывается весьма любопытная. Помнишь, я говорил про аномальную энергетику там? Мия молча кивнула, ее пальцы нервно сжимали подлокотники стула. – Похоже, – Годжо чуть наклонился вперед, его голос стал серьезнее, – твое появление здесь не было такой уж слепой случайностью. Есть основания полагать, что в момент твоего… перехода, в том самом месте произошел крайне редкий и мощный энергетический феномен. Что-то вроде локального искажения пространства, или… разрыва. Такие вещи могут быть вызваны либо столкновением колоссальных проклятых энергий, либо, что еще интереснее в твоем случае, созданием аномальной «пустоты» – зоны с нулевой или даже отрицательной энергией, которая буквально всасывает в себя что-то извне. Он внимательно посмотрел на нее. – Твоя «пустота», Мия-чан, твое полное отсутствие проклятой энергии – это не просто уникальная особенность. Это может быть ключом. Представь, что ты сама, твоя суть, и есть такая «пустота». А теперь добавь к этому тот факт, что на месте твоего появления, незадолго до или в самый момент, мог находиться источник невероятной проклятой мощи. Например, очень древнее и очень злое проклятие. Или… – он сделал многозначительную паузу, – наш общий знакомый, Рёмен Сукуна. Его присутствие там, его колоссальная энергия… они могли стать катализатором этого разрыва. Или он сам был привлечен этой аномалией, этим «истоньшением ткани мира». Мия слушала, затаив дыхание. Ее руки похолодели. Если ее появление здесь связано не просто с Сукуной-спасителем, а с Сукуной-катализатором… – Что… что это значит, сенсей? – ее голос был едва слышен. – Это значит, что ты могла оказаться здесь не по своей воле, а как… побочный эффект очень большой и очень опасной игры, – Годжо откинулся на спинку кресла. – Или же твоя «пустота» сама по себе является чем-то, что может взаимодействовать с такими разрывами. Подумай еще раз, Мия. Тот день. Твои ощущения перед тем, как ты потеряла сознание в своем мире. Не было ли чего-то… необычного? Какого-то притяжения? Или, наоборот, ощущения, что тебя куда-то затягивает? Мия лихорадочно пыталась вспомнить. Обычный день… дождь… кафе… Она чувствовала себя уставшей, подавленной, как всегда. Но ничего сверхъестественного. – Я… я не помню ничего такого, сенсей, – прошептала она. – Только… обычная усталость. И… страх. Но это… это для меня обычно. – Страх, говоришь? – Годжо задумчиво постучал пальцем по подбородку. – Интересно. Негативные эмоции – топливо для проклятий. А что, если твоя «пустота» в сочетании с сильным эмоциональным состоянием… стала тем самым «якорем»? Что ж, информации пока мало, но направление для размышлений у нас есть. Сёко проведет еще несколько тестов, попытаемся понять природу твоей энергии, или ее отсутствия. А ты… постарайся быть внимательнее к своим «видениям». Они могут быть связаны не только с будущим, но и с прошлым. С причинами твоего появления здесь. Он поднялся, и его обычная беззаботная улыбка вернулась, хотя в глазах оставалась тень глубокой задумчивости. – А теперь иди, Мия-чан. Отдохни. И будь готова. Возможно, у нас будут выезды. Мия вышла из кабинета, чувствуя, как внутри все переворачивается. Новая теория Годжо не принесла облегчения. Она лишь добавила новых страхов и вопросов. "Призвана"? "Якорь"?

***

Вечер принес с собой не только сумерки, но и тяжелое, давящее предчувствие. Мия сидела в своей комнате, слова Годжо о "разрывах миров" и ее возможной роли "якоря" не выходили из головы. Это было еще страшнее, чем просто быть случайной попаданкой. Это делало ее… значимой. А значимость в этом мире, как она уже поняла, часто означала опасность. Она не услышала, как он вошел. Просто в какой-то момент ощутила его леденящее присутствие за спиной. – Ну что, мой маленький Фенек, – голос Сукуны был тихим, почти шепотом, но от него по спине Мии пробежали мурашки. Он стоял так близко, что она чувствовала жар, исходящий от его тела, даже сквозь одежду. – Прослышал я, ты сегодня имела весьма занимательную беседу с нашим шестиглазым шутом. Решила поведать ему трогательные истории из своего прошлого? Поделилась с ним тем, какой была до того, как удостоилась моего внимания? Он сделал едва заметную паузу, и в его голосе проскользнула новая, почти незаметная нотка, похожая на холодное любопытство с оттенком… пренебрежения к сопернику? – Или это он тебя просветил, наш всезнайка, что вот-вот раскроет великую тайну твоего появления здесь? Забавно, как легко ты позволяешь ему копаться в том, что касается только тебя… и, возможно, меня. Какая неосторожность, Фенек. – Ты… откуда ты знаешь, о чем мы говорили? – прошептала она, ее глаза расширились от недоумения и нового, леденящего витка ужаса. Его способность знать всё пугала ее едва ли не больше, чем его физическая сила.Сукуна усмехнулся, его взгляд стал еще более пронзительным. – Глупый Фенек. Ты действительно думала, что после того, как я познал тебя так… близко, – он сделал ударение на последнем слове, и Мия почувствовала, как краска стыда заливает ее щеки, – я оставлю тебя без своего… внимания? На тебе моя метка, девочка. Едва заметная, но для меня – как маяк. Я чувствую твой страх, твое смятение… и то, с кем ты разговариваешь. Так что да, я знаю, о чем он тебе нашептывал. – Думаешь, твои туманные «видения», которые ты так старательно скармливаешь всем, могут что-то изменить в этом мире? – он усмехнулся ей на ухо, его дыхание обжигало кожу. – Ты всего лишь забавная ошибка, аномалия, чьи предчувствия не стоят и выеденного яйца. Твое единственное предназначение – развлекать меня. Пока мне не надоест. Он обошел ее и присел на край стола прямо перед ней, заглядывая ей в лицо. Его алые глаза горели торжеством и предвкушением. – Посмотри на меня, – приказал он. Мия медленно подняла взгляд. – Да, вот так. Мне нравится видеть в твоих глазах этот испуг. Он тебе идет. Его рука легко коснулась ее щеки, пальцы прошлись по нежной коже. – Какая ты бледная сегодня, Фенек. И эти тени под глазами… Неужели моя вчерашняя игра тебя так утомила? Или ты просто не могла уснуть, вспоминая, как хорошо тебе было на коленях передо мной, а, Фенек? Как твой ротик так старательно мне угождал? Краска стыда и ужаса залила ее лицо. Она зажмурилась. – Не закрывай глаза, – приказал он, его голос стал жестче. Он грубо, но не причиняя боли, взял ее за подбородок, заставляя посмотреть на себя. – Я хочу видеть твой страх. Хочу видеть, как он борется с этой твоей смешной надеждой, которую пытается вселить в тебя Годжо. Хочу видеть, как ты ломаешься. Снова. Его другая рука легла ей на талию, властно притягивая ее к краю стула, ближе к нему. Мия чувствовала его твердое, возбужденное тело. – Твоя кожа такая нежная, Фенек. И такая бледная. Интересно, сколько следов я смогу на ней оставить сегодня, чтобы ты помнила обо мне каждую секунду своей жалкой жизни? Чтобы каждый раз, когда ты будешь смотреть на себя в зеркало, ты видела мои метки. Он наклонился, его губы почти коснулись ее губ. Мия чувствовала его горячее дыхание, запах его кожи – тот самый, который преследовал ее в кошмарах. – Твой страх… он так вкусно пахнет. Почти так же хорошо, как ты сама, когда я заставляю тебя стонать от боли и… чего-то еще, чего ты так боишься признать, но чего так жаждет твое маленькое, глупое тело. Его свободная рука легла ей на бедро, пальцы начали медленно подниматься вверх по внутренней стороне, заставляя Мию судорожно сжать ноги. – Такая отзывчивая, – он усмехнулся, чувствуя ее реакцию. – Даже когда ты пытаешься сопротивляться, твое тело предает тебя. Оно хочет меня. Потому что я – единственный, кто может дать ему то, чего оно действительно жаждет. Боль. Унижение. И это извращенное, темное удовольствие, которое ты так отчаянно пытаешься скрыть даже от самой себя. Он заставил ее встать, развернул к себе. Его руки легли ей на плечи, затем скользнули вниз, по спине, к ягодицам, сжимая их с откровенной похотью. – Хватит этих игр, Фенек, – его голос стал хриплым, низким рыком. – Мое терпение не безгранично. Ты знаешь, зачем я пришел. Я хочу тебя. Хочу снова почувствовать твое хрупкое тело подо мной. Хочу слышать твои крики, когда я буду медленно и методично тебя использовать. Сердце Мии отчаянно колотилось, пока Сукуна вел её через её комнату – некогда её убежище, а теперь неузнаваемо оскверненное его присутствием – к кровати. Его когтистая рука сжимала запястье с пугающей, нечеловеческой уверенностью, от которой стыла кровь. Знакомое пространство было искажено: тусклый багровый свет, сочащийся неведомо откуда, превращал её вещи в уродливые тени, а воздух стал тяжелым, пропитанным металлическим привкусом его силы. Её кровать, массивная, застеленная иссиня-черным покрывалом, теперь напоминала зловещий алтарь его власти, насмехаясь над уютом. Каждый шаг к этому ложу, ставшему местом её подчинения, отзывался в ней дрожью. Воспоминание о прошлой ночи, когда она, сломленная, отдала себя ему здесь, в этих стенах, больше не казавшихся родными, жгло память. Её слова покорности горели клеймом, и теперь он пришёл снова, чтобы забрать своё. Сукуна сел на край кровати, его громоздкая фигура излучала угрозу и тёмный магнетизм. Он жадно оглядел её, глаза — четыре пылающих уголька — пробежались по её закрытой одежде, словно уже сдирали её. Мия нервно сглотнула, её горло пересохло. Он стянул свою футболку одним движением, обнажая мускулистое тело, покрытое замысловатыми татуировками, которые змеились по его груди, плечам и рукам, как древние проклятья. Его кожа лоснилась в тусклом свете, каждый мускул говорил о силе, способной раздавить её одним движением. Она задрожала, её взгляд невольно задержался на чёрных линиях, подчёркивающих его звериную мощь. – Раздевайся, Фенёк, – приказал он, его голос, низкий и хриплый, был пропитан предвкушением и ядовитой насмешкой. Он откинулся назад, опираясь на руки, его глаза горели, пожирая её. Мия задрожала, её пальцы неуверенно потянулись к подолу толстовки. Горячие слёзы покатились по щекам, капая на тёмный паркет, но она подчинилась — её согласие, вырванное страхом и его харизмой, лишило её выбора. Толстовка упала, за ней джинсы, и она застыла в нижнем белье, её кожа покрылась мурашками под его взглядом. Слёзы текли сильнее, но она не смела поднять глаза, чувствуя, как его присутствие сдавливает грудь. – Фенёк, ты что, дразнишь меня? – его голос стал ниже, с хищной усмешкой, от которой по спине побежали мурашки. – Хочешь, чтобы я тебя наказал? Он наклонился вперёд, когти лениво постукивали по бедру, глаза сузились, обещая сладкую угрозу. Мия поспешно покачала головой, её дыхание сбилось. Дрожащими руками она расстегнула лифчик, ткань соскользнула, обнажая грудь, затем стянула трусики, оставшись голой перед ним. Её кожа горела от стыда и его взгляда, который, казалось, лизал каждый её изгиб. Она попыталась прикрыться, но его рык остановил её. – Руки вниз, – рявкнул он, тон был резким, но с дразнящей насмешкой. – Не смей прятать то, что я хочу. Сукуна рванул её к себе, одним движением посадив на свои колени лицом к нему. Его руки, твёрдые и горячие, сжали её талию, когти слегка царапнули кожу, посылая разряды жара и ужаса. Мия неловко упёрлась ладонями в его плечи, её пальцы скользнули по татуировкам, чувствуя твёрдость мускулов. Она яростно хотела слезть, сбежать, но его хватка была как сталь, а его запах — металл и дикая мощь — кружил голову. Он наклонился, его губы нашли её грудь, жадно втягивая ореол соска, язык дразняще кружил, затем зубы слегка прикусили, вызывая сдавленный стон. Мия задрожала, но это было не от удовольствия — это был страх, что его голод перерастёт в жестокость. Он перешёл к другому соску, посасывая сильнее, оставляя багровые засосы на её бледной коже, его руки прижимали её так крепко, что она чувствовала каждый его вдох. Его рука скользнула вниз, когти дразняще прошлись по её животу, затем нашли её чувствительную точку. Она была сухой, и его ухмылка стала шире, полная ядовитого веселья. – Не мокрая? – прошептал он, сарказм бил через край. – А ведь так клялась мне в преданности. Ладно, я это исправлю. Он поднёс пальцы к своим губам, медленно облизнув их, не отрывая от неё взгляда, его язык двигался с пугающей, почти порнографической точностью. Затем его рука вернулась, когти дразняще обвели её клитор, прежде чем пальцы начали стимулировать, скользя с ленивой, но точной настойчивостью. Мия сжала бёдра, её дыхание сбилось, тихий выдох сорвался с губ, когда жар начал разливаться по низу живота. Его движения были умелыми, почти мучительными, он кружил, надавливал, дразнил, пока её тело не начало поддаваться, становясь влажной против её воли. Она закусила губу, пытаясь сдержать стон, но он заметил и хмыкнул. Ремен довёл её до края, её бёдра задрожали, но резко остановился, убирая руку. Мия задохнулась, её тело пульсировало от неудовлетворённости, и он оскалился, наслаждаясь её смятением. Его руки расстегнули ширинку, освобождая твёрдый, внушительный член, головка блестела от предвкушения. Он поднёс её к её входу, дразняще проведя по влажным складкам, и Мия невольно сжалась, её нервы горели. Без предупреждения он вошёл одним резким движением, насадив её до конца, её стенки плотно обхватили его, вырывая у него низкий, довольный рык. – О, Фенёк, как тесно ты меня сжимаешь – выдохнул он, его голос был пропитан похотью. Его руки сжали её бёдра, когти впились в кожу, и он начал двигать её, медленно, глубоко, каждый толчок посылал волны жара по её телу. Мия закусила губу, её кожа пылала, его толстый член растягивал её, ощущения были слишком сильными, на грани боли и чего-то тёмного, что она боялась признать. Он смаковал её реакцию, его глаза горели, следя за каждым её судорожным вдохом. – Не сдерживайся, – хмыкнул он, его голос был как раскалённый мёд. Он встал с кровати, подхватив её за ягодицы, его пальцы впились в мягкую плоть, удерживая её в воздухе. Его движения стали жёстче, он толкал её к себе, одновременно впечатываясь глубже, каждый удар бил по её нервам, заставляя её тело гореть. Мия не могла сдержать стон, её пальцы вцепились в его шею, скользнув по татуировкам, чувствуя, как его мускулы напрягаются под кожей. Сукуна хмыкнул, его глаза потемнели от кайфа. – Ну же, Фенёк, – прорычал он, голос хрипел, пропитанный насмешкой. – Любишь, когда тебя берут вот так? Её щёки пылали, губы, распухшие от его жёстких поцелуев, дрожали, брови вздёрнулись, выдавая невольный жар, который смешивался с её слезами. Её жалобные стоны, пропитанные страхом и чем-то ещё, сносили ему крышу. Он видел, как её слёзы текут, как её тело поддаётся, и это разжигало его ещё сильнее. Чувствуя, как его кульминация приближается, он ускорился, его толчки стали яростными, глубокими, каждый удар посылал её тело в дрожь. Мия задыхалась, её стоны переросли в протяжный, рвущийся звук, её стенки сжались, пульсируя от оргазма, который накрыл её, как волна. Её жар, её пульсация подстегнули его, и он вошёл так глубоко, как мог, его рык смешался с её стоном, когда он кончил, наполняя её. Тело Сукуны напряглось, четыре глаза сузились от дикого, почти звериного кайфа. Его тело содрогнулось в последнем, мощном спазме, вырывая из нее ответный, почти болезненный стон, в котором смешались остатки сопротивления и невольное, вырвавшееся наружу признание тела. Он все еще стоял посреди комнаты, держа ее на весу, ее ноги обвивали его талию, а руки судорожно цеплялись за его плечи. Комнату наполнил тяжелый, мускусный запах их тел, смешанный с ее тонким, почти неуловимым ароматом, который сейчас, в этой близости, казался Сукуне особенно… острым. Опьяняющим до головокружения. Он замер, тяжело дыша ей в шею, его проклятая энергия все еще вибрировала вокруг них, но что-то изменилось. Он ожидал почувствовать лишь триумф полного обладания, привычное удовлетворение от сломленной воли. Но сквозь это, в отголосках ее непроизвольных стонов, в том, как ее щеки горели даже в полумраке, в судорожном изгибе ее бровей, он уловил нечто иное. Не только страх и боль. Была там тень… наслаждения? Той самой непроизвольной реакции тела, которую невозможно было подделать, как бы ни противилась душа. И этот ее запах… сейчас, когда она была так близко, когда ее кожа была влажной от пота и его прикосновений, он не просто интриговал. Он сводил с ума. Чистый, почти девственный, но теперь пропитанный им, его сутью, и этим предательским откликом ее тела – он стал каким-то невыносимо притягательным, пробуждая в глубине его существа не только привычную похоть и жажду власти, но и что-то другое. Что-то древнее, почти забытое, и оттого – пугающее, вызывающее необъяснимую ярость. В его голове что-то щелкнуло. Раздражение. Нет, не просто раздражение. Бешенство. Слепая, иррациональная ярость, направленная не столько на нее, сколько на самого себя, на эту неожиданную, почти оскверняющую реакцию его собственного естества. Он пришел сюда, чтобы сломать ее, унизить, насладиться ее страданием. А вместо этого… ее невольное удовольствие, ее запах, смешанный с его, вызвали в нем отклик, который был слишком… неуместен. Слишком близок к чему-то, что он похоронил вечность назад. Это было невыносимо. Это было предательством его чудовищной сути. Он резко вышел из нее, и Мия, лишенная опоры, издала тихий, испуганный писк, ее тело обмякло. Сукуна, с выражением внезапного отвращения на лице, словно держал в руках что-то обжигающе-неприятное, сделал шаг к кровати и грубо швырнул ее на смятые, влажные простыни. Она съежилась там, куда он ее бросил, инстинктивно пытаясь прикрыться одеялом, ее глаза, полные слез и непонимания, с ужасом следили за каждым его движением. Сукуна стоял посреди комнаты, его грудь тяжело вздымалась, четыре алых глаза горели яростью. Но эта ярость была направлена не на нее. Она была направлена внутрь. Он чувствовал себя… почти уязвимым. И это бесило его больше всего. Не говоря ни слова, он резко развернулся. Так же тихо, как и пришел, словно тень, он выскользнул из комнаты, оставив за собой лишь тяжелый, пропитанный его присутствием воздух, и Мию – сломленную, униженную, но почему-то все еще живую, наедине с отголосками его необъяснимой ярости и своим собственным, еще не до конца осознанным, предательским откликом тела. Тишина, обрушившаяся на комнату после его ухода, была оглушающей.