Осколки чужого неба

Ночь после визита Сукуны казалась Мие бесконечной. Не физическая усталость – она уже давно привыкла к бессонным ночам, проведенным в напряженном ожидании – а тошнотворное ощущение собственной сломленности не давало ей сомкнуть глаз. Его отвратительное насилие, пусть и не первое, почти не оставило следа на ее теле. Но что-то в его странной ярости, в той мгновенной, почти нечеловеческой злобе, вспыхнувшей в нем после кульминации, сломало что-то внутри. Если бы он просто взял ее, как и в прошлый раз, с той же расчетливой жестокостью, как хищник берет свою добычу, она бы, наверное, просто ждала неизбежного, как и всегда. Она давно уже не надеялась выжить. Но та мимолетная, необъяснимая вспышка чего-то иного в его глазах, тот отголосок чего-то, что заставило его отшвырнуть ее, как нечто грязное, – это пугало гораздо больше. Это было что-то непредсказуемое, не поддающееся никакой логике. Что он почувствовал? Что он увидел? Почему его так взбесил ее невольный отклик? Эти вопросы, словно рой ядовитых насекомых, кружились в ее сознании, сплетаясь с воспоминаниями о его прикосновениях, о его словах, о том давящем, всепоглощающем ужасе, который, казалось, парализовал не только ее тело, но и саму душу. Она чувствовала себя не просто жертвой – она была сломанной марионеткой, висящей на невидимых нитях, которыми он мог дернуть в любой момент. И страх перед его возвращением, перед его непостижимой волей, сковал ее, как ледяная цепь. Прошло несколько тягучих, наполненных липким, парализующим страхом дней. Дней, когда даже тени в ее комнате, казалось, жили своей жизнью, ожидая прихода тьмы и его возвращения. Мия пыталась заставить себя есть, читать, даже выйти из комнаты, но все было тщетно. Она не могла забыть его взгляд, его слова, тот странный, отвратительный восторг, с которым он говорил о ее страхе. Эта память отравила все, превратила каждый ее вдох в муку. Она знала, что он вернется. Не было сомнений. Но что он сделает в следующий раз? И что ей делать, чтобы, если и не выжить (в это она давно не верила), то хотя бы избежать мучительной смерти, не стать полностью сломленной, превратившись в безвольную оболочку? В одну из таких ночей, когда истощенное тело почти уступило давлению страха и воспоминаний, и Мия, наконец, провалилась в беспокойный сон, полный кошмарных теней, она снова почувствовала его присутствие. Ледяной холод, просочившийся сквозь стены, давящая аура, словно невидимая рука, сжимающая ее горло. Он был здесь. В ее комнате. Снова. Она резко села на кровати, сердце бешено колотилось в груди, словно плененная птица, пытающаяся вырваться из клетки. В полумраке, таком густом, что казалось, его можно потрогать, вырисовывалась фигура. Четыре алых глаза, вспыхнувшие в темноте, как угольки в пепле, смотрели на нее с нескрываемым интересом. И этот интерес был гораздо страшнее любой ненависти. – Не спится, Фенек? – голос Сукуны, низкий и бархатный, прозвучал в тишине, словно шелест клыков в ночи. В нем не было ни ласки, ни гнева. Только холодная, расчетливая сила. – А я как раз решил предложить тебе небольшую ночную прогулку. Сменить обстановку. Развеять твою скуку. И, признаюсь, мою. Мия замерла, не в силах вымолвить ни слова. Прогулка? С ним? Ночью? Это было слишком нелепо, слишком абсурдно, чтобы быть правдой. Но ее тело, предав ее, уже начало дрожать, предчувствуя надвигающуюся опасность. – К-куда… куда ты хочешь пойти? – прошептала она, пытаясь подавить дрожь в голосе. Сукуна медленно, почти грациозно, подошел ближе, его шаги были бесшумными, как у ночного хищника. Он остановился у ее кровати, нависая над ней, словно тень. – В одно очень знакомое тебе место, Фенек, – его губы скривились в жестокой, насмешливой улыбке. – Место твоего… феерического появления в нашем мире. Ностальгия, как говорят люди. Великое чувство, знаешь ли. Собирайся. И постарайся быть тихой. Ночной ветер обжигал лицо. Мия поежилась, но холод был недостаточным для дрожи. Дрожь была от страха, пробиравшей ее до костей. Заброшенная строительная площадка за городом, где она стояла, казалась вырванной из кошмара. Лунный свет заливал руины, превращая обломки бетона и торчащую арматуру в зловещие силуэты. Зияющие чернотой оконные проемы смотрели на нее, словно пустые глазницы. Это место, где она впервые оказалась в этом враждебном мире, дышало древним злом. А рядом с ней стоял он — Сукуна Ремен, король проклятий, чья тень, казалось, поглощала саму ночь. Он обвел рукой вокруг, и его движения были полны той небрежной силы, которой обладают лишь существа, не знающие страха. – Помнишь это место, Фенек? – его голос звучал, как шепот ветра в могиле, низкий и пронизывающий. – Здесь ты была такой… живой. Такой напуганной. Такой беспомощной. И такой… чистой. – Его алые глаза задержались на ней, и в них мелькнуло то странное выражение, которое она заметила прошлой ночью — смесь любопытства, раздражения и чего-то еще, чему она не могла подобрать названия. – Но ты, кажется, слишком быстро забываешь свои уроки. Начинаешь думать о себе слишком хорошо. Воображать, что твои слезы или твое тело могут на меня как-то повлиять. Он сделал паузу, его взгляд пронзал ее насквозь, будто выискивал в ее душе самые темные уголки. «Повлиять?» – Мия судорожно сглотнула. «Это слово, брошенное им с такой холодной усмешкой, повисло в воздухе, острое и ядовитое. О каком, к черту, влиянии он говорит? У нее и в мыслях не было ничего подобного! Она бы и не посмела даже допустить такую бредовую идею – пытаться повлиять на него. Это было бы самоубийством. Его прошлая ярость… та, совершенно иррациональная, такая внезапная, обрушившаяся на нее тогда без видимой причины… Неужели… неужели его тогда так взбесило не само насилие, которое он совершал, а то, что её тело… предательски, унизительно для нее самой… откликнулось? Неужели тогда он увидел в этой непроизвольной реакции какой-то вызов его контролю, что-то, что его действительно задело, вывело из себя?». Мысли метались в её голове, как обезумевшие птицы, обжигая стыдом за ту непроизвольную реакцию и новым, липким приступом страха перед его непредсказуемостью. «Но я же ни единым словом, ни единым жестом, ни даже взглядом не дала ему повода так думать! Я молчала, как рыба, о том, что почувствовала, о чем думала в ту ночь!». – Сегодня я напомню тебе, кто здесь хозяин, – продолжил он, и его губы изогнулись в улыбке, которая была одновременно красивой и ужасающей. Из-за ближайшей разрушенной стены донесся приглушенный стон — слабый, но такой пронзительный, что Мия вздрогнула, ее сердце заколотилось с такой силой, что казалось, оно разорвет ребра. Сукуна лениво кивнул в ту сторону, и его улыбка стала шире, обнажая острые клыки, блестящие в лунном свете, как отточенные клинки. – А вот и наш третий участник этой маленькой ночной прогулки, – промурлыкал он, его голос был как яд, обволакивающий, сладкий и смертельный, с ноткой садистского предвкушения. – Думаю, он нам немного поможет… сделать этот урок незабываемым. Он подвел Мию ближе, его рука на ее плече была одновременно властной и обманчиво мягкой, но каждый палец, казалось, впивался в ее кожу, как коготь, оставляя невидимые следы, которые она чувствовала до самых костей. Холодный ветер хлестал по ее лицу, принося с собой едкий запах ржавчины, сырого бетона и чего-то металлического, удушающего — крови. Каждый шаг отдавался в ее груди, как удар молота, и тьма вокруг, казалось, сгущалась, словно ночь была живой, подчиняющейся воле Сукуны. Ее ноги дрожали, подгибались, но его хватка не давала ей упасть, как стальной капкан, замаскированный под ласку. Там, на земле, среди обломков бетона, скорчившись от боли, лежал человек. Мужчина средних лет, обычный, судя по потрепанной куртке, изорванной и пропитанной темными пятнами, которые в лунном свете блестели, как черное стекло. Его лицо, залитое бледным сиянием луны, было искажено гримасой ужаса, глаза, полные отчаяния, метались, как у зверя, загнанного в угол. Свежие кровоподтеки покрывали его щеки, шею и руки, кожа на запястьях была содрана до мяса, словно он яростно пытался вырваться из невидимых пут. Его грудь вздымалась неровно, каждый вдох сопровождался влажным, булькающим хрипом, а из уголка рта стекала тонкая струйка крови, оставляя на бетоне извилистый след, похожий на змею. Он стонал тихо, почти шепотом, но эти звуки были страшнее любого крика — они были пропитаны безнадежностью, как будто он уже чувствовал, что смерть дышит ему в затылок. – Кто… кто это? – прошептала Мия, ее голос дрожал, как осенний лист, готовый сорваться с ветки. – Что ты с ним сделал? – Ее горло сжалось, слова вырывались с трудом, а сердце колотилось так яростно, что казалось, оно разорвет грудную клетку. Запах крови, резкий и металлический, заполнил ее легкие, вызывая тошноту, и она почувствовала, как ее желудок сжимается, а ладони становятся липкими от холодного пота. Сукуна даже не взглянул на свою жертву. Он небрежно пожал плечами, его движения были ленивыми, как у хищника, который наслаждается беспомощностью добычи. – Просто заблудший путник, – бросил он, его тон был таким легким, словно он говорил о сломанной безделушке. – Наткнулся на меня в неудачный момент. – Он повернулся к Мие, его алые глаза сверкали, как раскаленные угли, а губы изогнулись в улыбке, от которой кровь застыла в ее жилах. – Я решил… поиграть с ним, прежде чем мы перейдем к тебе, Фенек. – Его голос стал ниже, почти шепотом, пропитанным садистским удовольствием. – Чтобы ты поняла, что бывает с теми, кто смеет оказаться на моем пути. Или с теми, кто думает, что может мне перечить. Мия застыла, ее глаза расширились, зрачки дрожали, отражая бледный свет луны, как два темных озера, полных ужаса. Ее дыхание стало рваным, каждый вдох был как борьба, а запах крови, смешанный с сыростью бетона и ржавчиной, душил ее, заставляя горло сжиматься. Она хотела отвернуться, закрыть глаза, но не могла — его присутствие, его аура, его голос, словно невидимые цепи, держали ее, заставляя смотреть, впитывать весь этот кошмар. Ее ноги подкосились, и она бы рухнула, если бы его рука не удерживала ее, холодная, как мрамор, но с такой силой, что казалось, она могла раздавить кости. Сукуна присел на корточки перед мужчиной, его движения были медленными, почти театральными, как у художника, наслаждающегося каждым мазком кисти. Он наклонил голову, разглядывая свою жертву с любопытством, как коллекционер, изучающий редкий экспонат. Лунный свет отражался от его черных ногтей, которые он лениво провел по бетону, оставляя глубокие царапины, от которых по спине Мии пробежали мурашки. Его улыбка была почти нежной, но в ней было что-то пугающе нечеловеческое, как будто он видел в этом человеке не личность, а лишь игрушку, которую можно сломать ради удовольствия. – Пожалуйста… – прохрипел мужчина, его голос был едва слышен, слабый, как угасающий шепот, пропитанный болью и страхом. – Не надо… Я никому не скажу… Клянусь… – Его пальцы скребли по бетону, ногти ломались, оставляя кровавые следы, а тело дрожало, как будто каждая клетка кричала о пощаде. Его глаза, полные слез, метались между Сукуной и Мией, и в них была такая мольба, что Мия почувствовала, как ее сердце сжимается, как будто его сдавливали стальные тиски. Сукуна рассмеялся — низкий, гортанный звук, который эхом отразился от бетонных стен, наполняя ночь своей зловещей мелодией. Этот смех был как когти, впивающиеся в разум Мии, заставляя ее кожу покрываться мурашками, а волосы на затылке вставать дыбом. – Слышишь, Фенек? – сказал он, не отрывая взгляда от своей жертвы, его голос был пропитан садистским весельем, как будто он смаковал каждую секунду этого спектакля. – Он думает, что его мольбы могут меня остановить. Что его жалкая жизнь стоит моего внимания. – Он повернулся к Мие, его глаза сверкали, как раскаленные угли, а улыбка была такой широкой, что обнажала клыки, острые, как лезвия. – А ты? Что ты думаешь? Может, мне пощадить его? Дать ему шанс? – Его тон был насмешливым, но в нем была скрытая угроза, как лезвие, приставленное к горлу. Мия задрожала, ее ноги подкосились, и она едва удержалась, вцепившись в рукав Сукуны, ее пальцы дрожали, как будто она держалась за край пропасти. Ее глаза, полные слез, метались между ним и мужчиной, чье лицо теперь было почти белым, как лунный свет, а губы дрожали, шепча бессвязные мольбы. Запах крови стал сильнее, едкий, металлический, и Мия почувствовала, как ее желудок сжимается, а горло перехватывает спазм. Она хотела отвернуться, но его взгляд, его присутствие, словно невидимая сила, заставляли ее смотреть, впитывать весь этот ужас. – Пожалуйста… – выдавила она, ее голос сорвался в рыдание, слова вырывались вперемешку со всхлипами. – Не делай этого. Не надо. Я… я сделаю все, что ты скажешь. Все, что угодно! Только не трогай его. Прошу тебя, Сукуна! – Ее колени почти подогнулись. Сукуна медленно поднялся, его улыбка стала шире, почти нечеловеческой, обнажая клыки, которые блестели, как ножи. Он смотрел на нее сверху вниз, его тень, казалось, поглощала весь свет вокруг, делая ночь еще темнее. – О, Фенек, – протянул он, его голос был как шелк, скользящий по лезвию, мягкий, но с острым подтекстом, который резал глубже любого удара. – Какие сладкие мольбы. Ты правда думаешь, что можешь меня уговорить? Что твои слезы, твое жалкое дрожание могут остановить меня? – Он наклонился ближе, его лицо было так близко, что Мия чувствовала жар его дыхания, пропитанного чем-то терпким, почти животным. Его пальцы коснулись ее подбородка, холодные, но с такой силой, что она не могла отвести взгляд. – Но мне нравится, как ты ломаешься. Это… – он сделал паузу, его глаза блеснули, как молния в ночи, – разжигает мой аппетит. Он выпрямился, его взгляд вернулся к мужчине, который теперь пытался отползти, его пальцы скребли по бетону, оставляя кровавые полосы, а хриплые стоны становились все тише, как будто жизнь покидала его с каждым движением. Сукуна шагнул к нему, его движения были медленными, почти ленивыми, но в них была пугающая грация, как у пантеры, играющей с добычей. Он наклонился, его рука зависла над мужчиной, и воздух вокруг сгустился, наполнился ощущением надвигающейся смерти, как будто сама ночь затаила дыхание. Энергия, исходящая от него, была почти осязаемой, темной, липкой, как смола, и Мия почувствовала, как ее кожа покрывается холодным потом, а сердце сжимается от ужаса. – Пожалуйста… нет… – прохрипел мужчина, его голос был едва слышен, но в нем было столько отчаяния, что Мия почувствовала, как ее собственный крик рвется из горла. – Я не сделал ничего… Пощадите… Сукуна наклонил голову, его улыбка стала еще шире, почти театральной. – Пощадить? – переспросил он, его голос был пропитан насмешкой, как будто сама идея была абсурдной. – Но где же в этом веселье, Фенек? – Он взглянул на Мию, его глаза сверкали садистским удовольствием. – Смотри внимательно. Он щелкнул пальцами, и раздался резкий, влажный звук, как будто что-то лопнуло внутри тела мужчины. Тот вскрикнул, его спина выгнулась, а руки судорожно вцепились в бетон, ногти сломались, оставляя кровавые ошметки. Его лицо исказилось от боли, глаза расширились, а изо рта вырвался хриплый, булькающий звук, смешанный с кровью, которая брызнула на бетон, блестя, как черные бриллианты в лунном свете. Но он был жив — его грудь все еще вздымалась, неровно, с мучительными паузами, а стоны стали тише, но пронзительнее, как вой раненого животного. Мия закричала, ее голос разорвал ночь, переходя в надрывный, истерический плач. – Нет! Перестань! – Она бросилась вперед, ее руки схватили запястье Сукуны, но это было как пытаться остановить бурю. – Пожалуйста, хватит! Я сделаю все, все! Только остановись! – Ее ногти впились в его кожу, оставляя красные полосы, но он даже не моргнул, его улыбка стала только шире, как будто ее отчаяние было для него лакомством. Сукуна наклонился к мужчине, его пальцы зависли над его грудью, и Мия увидела, как кожа на теле жертвы натянулась, как будто невидимая сила сдавливала его изнутри. Мужчина закричал, его голос был хриплым, надрывным, а кровь снова хлынула изо рта, заливая бетон. Его пальцы скребли по земле, оставляя глубокие борозды, а тело билось в конвульсиях, но Сукуна не торопился. Он растягивал момент, его глаза сверкали, как у ребенка, играющего с любимой игрушкой. – Видишь, Фенек, – сказал он, его голос был низким, почти шепотом, но в нем была такая сила, что он проникал в самую глубину ее костей. – Слабость — это яд. Она делает вас такими… хрупкими. – Он провел пальцем по воздуху, и мужчина снова вскрикнул, его ребра, казалось, затрещали, но он все еще дышал, его глаза, полные ужаса, смотрели на Мию, как будто умоляя ее спасти его. – Но я могу быть добрее. Если научишься подчиняться. Мия билась в рыданиях, ее тело сотрясалось, как будто каждая клетка кричала от боли. – Пожалуйста… – шептала она, ее голос был хриплым, сломленным. – Хватит… я не могу… – Она схватила его руку, прижимая ее к своей груди, как будто это могло остановить его. – Я сделаю все… только отпусти его… Сукуна повернулся к ней, его улыбка была как лезвие, острая и безжалостная. – Все? – переспросил он, его голос был пропитан садистским удовольствием. – Поосторожнее со словами, ты даже не представляешь, что это может значить – Он наклонился к ней, его дыхание коснулось ее уха, горячее, почти осязаемое. – А он… – он кивнул на мужчину, чьи стоны стали тише, но все еще резали слух, – он будет твоим напоминанием. Он снова щелкнул пальцами, и раздался новый звук — хруст, смешанный с влажным хрипом. Тело мужчины дернулось, его спина выгнулась в неестественной позе, руки заскребли по бетону в последней, бессмысленной попытке цепляться за жизнь. Его глаза, полные ужаса, на мгновение встретились с глазами Мии, и в них была такая пустота, такая безнадежность, что Мия почувствовала, как ее сердце разрывается. Кровь хлынула из его рта, заливая бетон черной, блестящей лужей, которая в лунном свете казалась почти живой. Его грудь дернулась в последний раз, и он затих, его голова безвольно упала на землю, а глаза застыли, пустые, как разбитое стекло. Мия закричала, ее голос был надрывным, почти нечеловеческим, разрывая тишину ночи. Она рухнула на бетон, ее ладони ударились о холодную, шершавую поверхность, оставляя кровавые ссадины. Ее пальцы дрожали, впиваясь в кожу щек, оставляя красные следы, а слезы текли неудержимо, смешиваясь с пылью и грязью на ее лице. – Нет… нет… зачем?! – Она билась в рыданиях, ее тело сотрясалось, как будто каждая клетка кричала от боли. – Ты чудовище! Чудовище! – Ее голос был хриплым, сломленным, но в нем была такая ярость, такая беспомощность, что он, казалось, мог бы разорвать саму ночь. Сукуна рассмеялся, его смех был как раскаты грома, низкий, глубокий, пропитанный садистским удовольствием. Он подошел к ней, его шаги были медленными, почти ленивыми, но каждый из них отдавался в ее груди, как удар. Он наклонился к ней, его тень накрыла ее, как саван, и Мия почувствовала, как холод его присутствия проникает в ее кости. – Чудовище? – переспросил он, его голос был мягким, почти ласковым, но в нем была такая жестокость и усмешка, что Мия задрожала еще сильнее. Его рука схватила ее за волосы, не грубо, но заставляя поднять лицо. Его пальцы были холодными, но от их прикосновения по коже Мии пробежал жар, и это было самым страшным — то, что даже в этом кошмаре ее тело реагировало на него. – И знаешь, что во всем этом самое забавное? – Его губы изогнулись в улыбке, которая была одновременно красивой и ужасающей. – Сколько бы ты ни выла и ни билась в своих мыслях, ты никуда отсюда не денешься. И этот урок… – он наклонился ближе, его дыхание коснулось ее уха, – выжжет в тебе эту правду. Мия всхлипнула, ее тело дрожало, а разум был в агонии. Она ненавидела его — ненавидела его жестокость, его власть, его способность заставлять ее чувствовать себя такой беспомощной, такой сломленной. Но больше всего она ненавидела себя — за то, что не могла убежать, за то, что ее мольбы были бесполезны, за то, что даже сейчас, стоя на коленях перед этим кошмаром, она не могла отвести взгляд от его глаз, пылающих, как адское пламя. Образ мертвого мужчины, его крови, его глаз, преследовал ее, и она знала, что этот ужас останется с ней навсегда, как клеймо, выжженное в ее душе. Мия билась в его хватке, ее кулаки слабо колотили по его груди, но это было бесполезно. Сукуна притянул ее к себе, его губы растянулись в хищной ухмылке. Она чувствовала его возбуждение, его энергию, которая, казалось, питалась ее страхом и отчаянием. – Перестань… – прошептала она, но ее голос был слабым, сломленным. – Пожалуйста… – Перестань? – Он прижал ее к холодной бетонной стене, его тело нависло над ней, подавляя, поглощая. – Но ты же сама согласилась, Фенек. Помнишь? – Его рука скользнула по ее телу, грубо, но с пугающей уверенностью. Мия задрожала, ее разум кричал, требовал бежать, сопротивляться, но тело предавало ее. Она вспомнила прошлую ночь, свое согласие, свои глупые надежды, что сможет понять его, приблизиться к нему. Но теперь, после того, что она увидела, после этой жестокости, она не могла вынести его прикосновений. И все же, когда его губы накрыли ее, в них была не только грубость, но и странная, почти болезненная страсть, которая путала ее мысли. Он был груб, его движения были резкими, лишенными нежности. Мия всхлипывала, ее ногти впивались в его кожу, но это только раззадоривало его. Он шептал ей грязные, похотливые слова, его голос был пропитан садистским удовольствием. – Ты будешь делать то, что я скажу, – рычал он, его руки сжимали ее с такой силой, что, казалось, оставят синяки. – И ты будешь чувствовать то, что я пожелаю... Мия ненавидела себя за то, что ее тело начало отвечать. Она ненавидела жар, который поднимался в ней, несмотря на ужас, несмотря на слезы. Это было неправильно, отвратительно, но она не могла остановить волну ощущений, которая захлестывала ее. Когда все закончилось, она лежала на холодном бетоне, задыхаясь, ее разум был в хаосе. Сукуна смотрел на нее сверху вниз, его глаза сверкали удовлетворением. – Видишь? – сказал он, его голос был почти мягким, но в нем все еще чувствовалась насмешка. – Вся твоя суть сейчас – здесь. Подо мной. Мия попыталась вырваться и отвернуться, его слова полные похоти и извращеного удовольствия сводили ее с ума. – Не смей отворачиваться, – прорычал Сукуна, и его голос, низкий, как раскаты адского пламени, пропитанный возбуждением, заставил Мию замереть. Его алые глаза пылали, как кровавые звезды, пожирая ее страх, ее слезы, ее сломленную волю. – Ты существуешь, чтобы доставить мне это мгновение – Его рука скользнула ниже, по изгибу ее талии, пальцы прошлись по коже с властной уверенностью, как будто он вырезал свое имя на ее теле. Жар его ладони был как ожог, и Мия задрожала, ее тело невольно выгнулось навстречу его прикосновениям, несмотря на отчаянные попытки сопротивляться. Я отвратительна, — подумала она, и эта мысль была как яд, отравляющий ее сердце. Я видела, как он убил человека. Видела, как он наслаждался этим. И все равно… позволяю ему… Слезы текли по ее щекам, горячие, соленые, падая на бетон, но они не могли заглушить пожар, который разгорался в ее теле, не могли остановить хриплый стон, сорвавшийся с ее губ, когда его пальцы нашли чувствительное место, посылая волну жара, которая пронзила ее, как раскаленная стрела. Сукуна заметил это, и его улыбка стала шире, садистской, как у демона, вкусившего запретный плод. – О, Фенек, – прошептал он, его голос, низкий и хриплый от возбуждения, был как темный мед, сладкий и смертельный. – Твое тело уже на моей стороне. А ты все еще пытаешься лгать себе? – Он прижал ее к стене сильнее, его бедра прижались к ней, и Мия почувствовала его возбуждение, твердое, пульсирующее, как его власть над ней. – На колени, – приказал он, его тон был резким, но пропитанным первобытной похотью, которая заставила ее сердце биться быстрее. Мия всхлипнула, ее ноги подкосились, но она не двинулась, ее разум кричал, что она не должна подчиняться, что это неправильно. «Я не могу… не после того, что он сделал…». Но его рука схватила ее за подбородок, заставляя посмотреть в его глаза, и в них была такая сила, что ее воля дрогнула. – Я сказал, на колени, – повторил он, его голос стал еще ниже, почти звериный, с жестокой насмешкой, которая была так характерна для него. – Или мне напомнить тебе, что бывает с теми, кто смеет мне перечить? – Его большой палец провел по ее нижней губе, медленно, почти нежно, но в этом жесте была угроза, которая заставила Мию задрожать. Я чудовище, — подумала она, и эта мысль была как нож, вонзающийся в ее душу. Я позволяю ему… я хочу этого… Медленно, словно под гипнозом, она опустилась на колени, трава под ней была холодной, влажной, колющей кожу, но это только усиливало контраст с жаром, который пылал в ее теле. Сукуна смотрел на нее сверху вниз, его глаза сверкали триумфом, а улыбка была как у короля, принимающего дань. – Хорошая девочка, – промурлыкал он, и его слова были пропитаны садистским удовольствием, но в них была и темная похвала, которая заставила Мию задрожать. – Теперь покажи мне, как ты умеешь подчиняться – Он расстегнул брюки, звук молнии был как выстрел в тишине ночи, и Мия сжалась, ее пальцы вцепились в траву, вырывая пучки земли. Я не должна… не должна… — повторяла она, но ее тело, предательское, уже отвечало на его команды, на его взгляд, на его запах — мускусный, звериный, смешанный с чем-то древним, как сама тьма. Он схватил ее за волосы, не грубо, но достаточным жестким, направляя ее ближе, и Мия задохнулась, ее губы дрогнули, когда она почувствовала его тепло, его пульсацию. – Не заставляй меня ждать, Фенек, – прорычал он, его голос, хриплый от возбуждения, был как раскаленный металл, обжигающий и непререкаемый. Мия всхлипнула, слезы жгли ее глаза, но она подчинилась, ее движения были медленными, неуверенными, но каждый ее вздох, каждый ее стон только разжигал его. Я мерзкая, — думала она, ненавидя себя за то, как ее тело дрожало от возбуждения, за то, как ее язык невольно искал его вкус, за то, как ее разум, несмотря на стыд, растворялся в этом акте подчинения. Жар между ее ног был почти болезненным, и она ненавидела себя за то, как ее бедра сжимались, ища облегчения, за то, как ее тело пело под его властным взглядом. – Достаточно, – резко сказал он, отстраняя ее, и Мия ахнула, ее губы были влажными, а дыхание — рваным. Он поднял ее за талию, одним движением уложив на траву, прижав ее грудью к земле. Холод травы обжег ее кожу, колол соски, контрастируя с жаром его тела, и Мия задрожала, ее пальцы вцепились в землю, как будто это могло спасти ее от самой себя. Сукуна стянул ее штаны вместе с бельем, обнажая ее холодному воздуху, и она почувствовала, как ветер ласкает ее кожу, усиливая ощущение уязвимости, делая ее еще более открытой для него. – Даже не думай сопротивляться – приказал он, его голос, низкий и хриплый от возбуждения, был пропитан насмешкой и похотью, как будто он знал, что она уже сломлена. – Твое тело умнее тебя – Его рука прошлась по ее бедру, сжимая, оставляя горячие следы, и Мия задохнулась, ее тело невольно выгнулось, подчиняясь его команде. Я не могу… я не должна… — кричала она внутри, но ее бедра раздвинулись, и она ненавидела себя за это, за то, как ее лоно пульсировало, готовое принять его, за то, как ее разум растворялся в его власти. Он прижался к ней, и Мия почувствовала его у самого входа, толстого, горячего, как раскаленный уголь, и ее дыхание сбилось, когда он медленно, начал входить. Его член растягивал ее, заполняя с такой силой, что Мия задохнулась, ее пальцы вцепились в траву, вырывая пучки земли. Это было почти болезненно, но в этой боли было что-то опьяняющее, что-то, что заставило ее тело сжаться вокруг него, обхватывая его с жадностью, которую она ненавидела. – Подчинись, – прорычал он, его голос был как темный мед, сладкий и смертельный, пропитанный возбуждением, которое делало его еще ниже, еще грубее. – Покажи, как ты ломаешься подо мной. Мия всхлипнула, ее лицо было мокрым от слез, но ее тело дрожало от желания, которое она ненавидела признавать даже себе. Она закусила губу до крови, сдерживая любые слова, но ее бедра невольно выгнулись навстречу ему, ее лоно сжалось, выдавая ее предательскую жадность. Сукуна издал торжествующий смешок, низкий и хриплый, и одним резким, глубоким движением вошел в нее полностью, вырывая из нее хриплый стон, который эхом отразился в ночи. Его пальцы впились в ее бедра, сжимая с такой силой, что она чувствовала, как кожа под ними пульсирует, как останутся синяки, которые будут напоминать ей о нем. – Этот звук… снова, – прорычал он, его голос был хриплым, почти звериным, пропитанным первобытной похотью – Тебе не скрыть своего естества, Фенек – Он начал двигаться, грубо, неумолимо, каждый толчок был как удар, глубокий, мощный, и Мия задыхалась, ее тело дрожало под ним, а трава колола ее грудь, добавляя остроты к ощущениям. Его толстый член заполнял ее полностью, растягивая, вбиваясь с такой силой, что каждый его вход посылал волны жара, которые она пыталась заглушить, но они были сильнее ее. Ее лоно сжималось вокруг него, обхватывая его с жадностью, и каждый его толчок отзывался в ней, как удар молнии, заставляя ее стонать, несмотря на стыд, несмотря на слезы. Сукуна сжал ее бедра сильнее, его ногти впились в кожу, и он потянул ее на себя, насаживая на свой член с такой силой, что Мия вскрикнула, ее тело выгнулось, а разум затопило отвратительное, запретное наслаждение. Я не должна… не должна наслаждаться этим… — думала она, но его грубость, его низкий, хриплый голос, его властные движения были как наркотик, и она не могла сопротивляться. Он контролировал ее, задавал ритм, его руки направляли ее бедра, заставляя ее двигаться в такт с ним, и Мия ненавидела себя за то, как ее тело отвечало, за то, как ее стоны становились громче, за то, как ее лоно сжималось, усиливая его удовольствие и ее собственное. – Так значит, и это тебе по вкусу? Любопытно – шептал он, его губы касались ее уха, его зубы прикусывали мочку, и каждый его укус был как искра, разжигающая пожар в ее теле. – Ты любишь когда тебя грубо трахают? – Его слова, грязные, пропитанные садистским триумфом, смешивались с его хриплым дыханием, и Мия задыхалась, ее разум был в агонии, но тело пело, как будто оно было создано для него. Она ненавидела себя за каждый стон, за каждый момент, когда ее бедра невольно двигались навстречу ему, за каждый раз, когда ее лоно сжималось, посылая волны наслаждения, которые она не могла остановить. Сукуна растворился в своем удовольствии, его движения становились все жестче, глубже, как будто он хотел выжечь себя в ней, оставить след, который она никогда не сможет стереть. Он вдыхал ее запах — не тот, что напоминал ему о тоске, а новый, полный ее страха, ее желания, ее сломленной воли. Его пальцы сжали ее бедра, тянули ее на себя, насаживая с такой силой, что каждый толчок вырывал из Мии новый стон, новый вскрик, который был смесью боли и отвратительного наслаждения. Ее тело дрожало, каждый его вход был как удар, как взрыв, и она чувствовала, как он заполняет ее, как он владеет ею, как он ломает ее. Когда волна наслаждения наконец захлестнула ее, это было как буря, как взрыв, сметающий все на своем пути. Ее тело выгнулось, пальцы вцепились в землю, вырывая траву, и она задохнулась, издав хриплый, почти животный стон, который разорвал тишину ночи. Каждый мускул дрожал, каждый нерв пылал, и она чувствовала его, чувствовала, как он пульсирует внутри нее, как ее лоно сжимает его, как их тела сливаются в этом первобытном, разрушительном акте. Это было ошеломляюще, невыносимо, и на мгновение ее разум опустел, поглощенный чистым, запретным экстазом. Она ненавидела это чувство, ненавидела себя за то, что позволила ему довести ее до этого, но оно было сильнее ее воли, сильнее ее стыда, сильнее ее боли. Когда все закончилось, она рухнула на траву, ее тело дрожало от холода, пота и пережитого. Слезы текли по ее лицу, горячие, неудержимые, а дыхание было рваным, как будто она утопала и только что вынырнула на поверхность. Сукуна поднялся, его алые глаза сверкали удовлетворением, а на губах играла та же хищная улыбка, красивая и ужасающая, как лик демона. Он смотрел на нее сверху вниз, как на трофей, как на сломанную игрушку, которая все еще принадлежит ему. Мия закрыла глаза, ее тело все еще дрожало, а разум был в хаосе. Она ненавидела его — ненавидела его жестокость, его власть, его способность ломать ее снова и снова. Но больше всего она ненавидела себя — за то, что, несмотря на кровь, несмотря на ужас, какая-то часть ее души, темная и сломанная, утопала в наслаждении, которое он ей дал. Я отвратительна, — подумала она, и эта мысль эхом отдавалась в ее сознании, как приговор. Я подчинилась чудовищу, и я наслаждалась этим. И теперь я никогда не смогу себя простить.

***

ЗА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ ДО ОСНОВНОГО СОБЫТИЯ… Душная клетка из плоти Юджи Итадори в очередной раз вызывала у Рёмена Сукуны приступ глухого раздражения. Ему нужно было размяться, почувствовать хруст чужих костей, а не только внутреннее сопротивление этого мальчишки. Сегодня сосуд был особенно податлив, словно измотанный недавним заданием, и Сукуна, не встречая особого сопротивления, позволил себе немного свободы. Его путь лежал не к шумным улицам Токио, а в тихий, почти сонный пригород, раскинувшийся недалеко от Техникума. Здесь человеческая суета была менее навязчивой, но и потенциальных «игрушек» было меньше. Впрочем, иногда и самое заурядное место могло преподнести сюрприз. Он шел, лениво вдыхая ночной воздух, когда его слуха коснулись звуки, выбивающиеся из общей монотонной тишины: тонкие, прерывающиеся детские всхлипы и отчаянные, тихие мольбы. Сукуна остановился. Не жалость тронула его – это чувство было ему неведомо. Скорее, любопытство хищника, уловившего писк добычи, или раздражение от нарушения его уединенной прогулки. Он беззвучно двинулся на звук, его шаги не тревожили даже опавшую листву. Источник звука обнаружился быстро: темный, заросший кустарником задний двор одного из домов. Картина, открывшаяся ему, была до тошноты банальна. Какой-то мужчина, крупный и обрюзгший, зажимал в углу маленькую девочку лет семи, судя по виду. Ребенок плакал, почти беззвучно, всем тельцем вжимаясь в ветхий забор. А вот мужчина… мужчина явно упивался моментом. — Ну что ты, не плачь, — голос его был мерзко-ласковым, а глаза блестели сальным восторгом. — Я же тебе ничего плохого не сделаю… если будешь хорошей девочкой. Видишь, какой я сильный? Ты ничего не сможешь сделать, никто тебе не поможет. Ты полностью в моей власти. Абсолютно. И это… это так приятно, знать, что ты всё можешь. Всё! Он провел грязной рукой по спутанным волосам ребенка, и девочка еще сильнее затряслась. Сукуна наблюдал с холодным, почти аналитическим интересом. Само деяние его не трогало – человеческие пороки были ему безразличны в своей массе. Но слова этого ничтожества… «Полностью в моей власти», «приятно, знать, что ты всё можешь». Какая жалкая пародия на истинную власть. Какой-то смертный слизняк, копошащийся в грязи, посмел возомнить себя всемогущим, упиваясь страхом беззащитного существа. Это было… оскорбительно. Оскорбительно для самой концепции власти, которую олицетворял он, Рёмен Сукуна. Презрительная усмешка тронула губы Юджи, но глаза полыхнули алым. — Вот как? — низкий голос Сукуны разрезал тишину, заставив мужчину резко обернуться. Страх мгновенно исказил его лицо, когда он увидел фигуру, вышедшую из тени. — Всемогущий, говоришь? Не давая ему опомниться или издать хоть звук, Сукуна преодолел расстояние в один миг. Когтистая рука сомкнулась на горле мужчины, отрывая его от земли. Хватка была такой, что кости затрещали. Мужчина захрипел, судорожно цепляясь за несокрушимую руку, его глаза вылезли из орбит от ужаса и удушья. Девочка, увидев это, замерла, ее плач оборвался от нового, еще большего шока. Сукуна с отвращением разглядывал барахтающуюся в его руке тварь. Убить его сейчас? Слишком просто. Слишком быстро для того, кто посмел так вульгарно косплеить истинное всесилие. И тут в его сознании мелькнула иная мысль. Более… занимательная. Мия. Ее реакция на ужас, на демонстрацию силы. Ее сломленность. Да, эта грязная тварь еще может послужить. Из него выйдет отличное наглядное пособие. Усмешка стала шире, хищнее. — Какая удача, что ты мне подвернулся, — пророкотал он, глядя в затухающее сознание своей жертвы. — Я как раз думал, чем бы развлечь одну мою знакомую. Ты станешь главным экспонатом в небольшом представлении. Думаю, ей понравится твое отчаяние. Он не убил его. Еще нет. С силой, способной обратить горы в пыль, но рассчитанной так, чтобы лишь лишить сознания и сломать волю к сопротивлению, он ударил мужчину. Обмякшее тело мешком рухнуло на землю. Сукуна брезгливо отряхнул руку. На ребенка он даже не взглянул. Мелкая дрожащая жизнь его не интересовала. Пусть сама разбирается. У него появились дела поинтереснее. Он подхватил бесчувственное тело мужчины, словно это был какой-то трофей, и растворился в ночи так же беззвучно, как и появился. Представление для Мии обещало быть незабываемым.