Осколки чужого неба

Обмякшее тело Мии безвольно повисло в его руках. Сукуна смерил ее бесчувственное лицо коротким, лишенным всякого выражения взглядом. Жалкое зрелище. Сначала разразилась потоком брани, как последняя портовая шлюха, а потом предсказуемо отключилась от смеси алкоголя и собственных бурных эмоций. "Забеременела". Она должна была задуматься об этом, ещё в первый раз, когда Сукуна брал ее всю ночь. Людишки. Такие хрупкие, такие предсказуемые в своей слабости и глупости. Он без труда закинул ее на плечо. Сосуд Итадори не протестовал. Куда ее девать? Обратно в ее комнату в Техникуме, которую он уже успел осквернить своим присутствием, превратив в подобие своего логова? Или в какое-нибудь иное, более подходящее для его нынешних размышлений место? Решение пришло само собой – его собственная территория внутри Итадори, его внутренний мир, где никто и ничто не могло ему помешать. Переместившись туда, он бросил ее на холодный костяной пол своего тронного зала, как ненужную вещь. Она оставалась без сознания, маленькая и хрупкая на фоне циклопических ребер, обрамлявших его владения. Сукуна опустился на свой трон, подперев голову рукой, и его алые глаза впились в распластанную фигуру. Ее слова, ее пьяная, надрывная исповедь все еще звучали в его голове, вызывая не только презрение, но и странное, почти забытое, глубинное раздражение. «Убей меня… безболезненно и быстро… я так устала…» Дело было не в самой мольбе о смерти – сколько их он слышал за свою бесконечную жизнь? Дело было в том, как она это произнесла. В этой смеси абсолютного отчаяния и внезапно прорвавшейся, почти безумной храбрости. В этом эмоциональном надрыве. Это имя не было четким воспоминанием. Скорее, фантомной болью. Образ той, другой, почти стерся. Века демонической жизни выжгли детали. Но он помнил – нет, его проклятая душа все еще несла на себе этот шрам – ощущение огня, который горел в ней. Ее необъяснимая храбрость. Упрямый, живой огонь в глазах. И вот теперь эта девчонка, Мия… В ее пьяной браваде, в ее криках, полных неподдельной боли, на мгновение промелькнул тот самый, почти забытый им отблеск. Не ее внешность, не ее слова. А эта внутренняя сила, этот эмоциональный пожар. Даже тогда, в тот момент, когда он брал ее, подчиняя своей воле, когда их тела были сплетены в акте его неоспоримой власти, и он кончил, ощущая ее содрогания под собой… ее запах. Тонкий, почти неуловимый, он на краткий миг всколыхнул в нем что-то глубоко погребенное. Чуть сладковатый, с нотками каких-то трав – он не был точной копией, но в нем был отзвук, тень того, что он когда-то знал. И ее лицо в тот момент: пылающие от внутреннего жара щеки на мертвенно-бледной коже, ресницы, влажно слипшиеся от слез или пота, и брови, изломанные, чуть вздернутые то ли от боли, то ли от того самого непроизвольного, унизительного для нее удовольствия, которое ее тело посмело испытать. Этот образ отпечатался с неприятной четкостью. Сукуна ощутил, как внутри поднимается волна холодного гнева. На себя. На нее. На эти непрошенные отголоски. Он – Король Проклятий. Ему чужды сантименты. Любовь – это слабость, то, что у него отняли, и то, что он сам вырвал из себя с корнем. Та человеческая оболочка, тот Рёмен, умер. Остался лишь Сукуна, чья ярость стала вечным памятником той утрате. Ярость, давно забывшая свою первопричину. И вот теперь эта… Фенек. Случайная игрушка. Она посмела своим существом коснуться этого древнего шрама. Заставила его ощутить этот призрак прошлого не только в ее духе, но и в запахе ее кожи, в выражении ее лица в момент его триумфа. Его мучения были не в сочувствии. Они были в этом самом ощущении – в том, что что-то или кто-то мог так на него повлиять. Это было посягательством на его нынешнюю суть. Это было слабостью. А слабость он презирал. Нужно было это искоренить. Немедленно. Этот отголосок. Самый простой способ – устранить его источник. Да. Он просто убьет ее. Сейчас. Превратит в еще один безымянный труп. И тогда эта назойливая рябь в его душе утихнет. Его алые глаза холодно сфокусировались на беззащитной шее Мии. Рука, облаченная в плоть Итадори, медленно поднялась, когти чуть обозначились. Мгновение тишины. Его рука замерла на долю секунды, не более. А затем уголки его губ медленно изогнулись в предвкушающей, жестокой усмешке. «Нет…» – мысль была ленивой, почти небрежной, но окончательной. «Слишком просто. Слишком быстро. Эта ее пьяная, отчаянная бравада, эта слепая ярость… они лишь доказывают, что она еще не сломлена до конца. Дух в этом ничтожном теле все еще пытается трепыхаться. Даже ее тело, предающее ее волю, все еще способно на… любопытные реакции». Его усмешка стала шире. «А значит, я еще не наигрался с этой игрушкой. Моя работа здесь не закончена». Убить ее сейчас – значило бы признать, что она действительно смогла его… задеть. Что ее существование вызывает в нем нечто, что требует такого радикального решения. Нет. Куда забавнее будет довести дело до конца – сломать ее окончательно. Медленно. Заставить ее саму уничтожить в себе все то, что так раздражающе напоминало ему о… неважно о ком. Он вытравит из нее эту показную храбрость. Он превратит ее в идеальную, пустую куклу. Вот это будет настоящей победой. Победой над ее сутью, и, возможно, над этими мимолетными, докучливыми тенями в его собственном сознании. Да. Так будет гораздо интереснее. Мия шевельнулась на холодном полу, тихо застонав во сне. Сукуна лениво опустил на нее взгляд, в котором теперь плескалось лишь холодное предвкушение. Пепел должен оставаться пеплом. А непослушные искры он будет гасить долго, с наслаждением наблюдая, как они угасают. *** Тяжелое, свинцовое небытие отступало медленно, неохотно, обнажая раскалывающуюся от боли реальность. Миа застонала, не открывая глаз. Голова была не просто тяжелой – она казалась чужеродным, раскаленным ядром, запертым в черепной коробке, и каждый удар сердца отдавался в висках мучительным, набатным гулом. Знакомой утренней дрожи, этого мелкого, выматывающего демона, терзавшего ее нервы каждое утро, на удивление, не было. Видимо, даже он счёл за благо ретироваться перед лицом столь всеобъемлющего, тотального похмелья, которое, казалось, выжгло из нее все остальные ощущения. Она с трудом перевернулась на бок, и комната угрожающе качнулась, даже сквозь сомкнутые веки. Вчера… что же было вчера? Обрывки воспоминаний метались в голове, как вспугнутые птицы: шумная вечеринка, слишком много алкоголя, громкая музыка, чей-то смех, вспышки света… и что-то еще. Темное, значительное, отчего холодело внутри, даже сейчас, в этом похмельном бреду. Что-то, связанное с Ним. С нечеловеческим усилием Миа заставила себя подняться. Ноги были ватными, мир расплывался перед глазами. Ванная. Ей отчаянно нужен был душ, холодный, как объятия самой смерти, чтобы хоть на миг прийти в чувство, собрать воедино рассыпающиеся осколки сознания. Прислонившись к стене, она добрела до ванной. Струи воды обрушились на нее, безжалостно хлеща по коже, но принося странное, отрезвляющее облегчение. И вместе с этой прозрачной, холодной водой, хлынули воспоминания – четкие, беспощадные, убийственные. Сукуна. Его глаза – два насмешливых, всевидящих уголька, в которых плескалось древнее зло и откровенное издевательство. Ее собственный голос, высокий от выпитого и отчаянной дерзости, бросающий ему в лицо слова, от которых сейчас у нее самой кровь стыла в жилах. Оскорбления. Обвинения. А потом… потом этот жалкий, сорвавшийся шепот, ее мольба, обращенная к нему же – мольба об избавлении, о смерти. Ледяные тиски сдавили сердце, выбивая воздух из легких. Мия согнулась, упираясь руками в мокрые колени, тяжело дыша. Холодная плитка под ногами, казалось, отнимала последнее тепло. «Безумная… Я просто сошла с ума…» – пронеслось в голове. Разве нормальный человек осмелится на такое? Разве можно так балансировать на лезвии ножа, бросая вызов самой смерти, а потом скулить у ее ног? Губы искривила горькая, почти истерическая усмешка. Ну что ж. Как говорят… "Doku o kurawaba sara made". Если уж съела яд, так оближи и тарелку. Она сделала это. Сказала. Пусть на несколько коротких, безумных мгновений, но она почувствовала, как распрямляется ее загнанная в угол гордость. Жалкая, ничтожная подачка самой себе перед лицом неминуемого ужаса, но все же… И плевать, какой будет расплата. Все равно, все уже решено, сказано. Теперь уж точно "Ato no matsuri" – после фестиваля руками не машут. Она долго стояла под душем, позволяя воде смыть не только остатки вчерашнего кутежа, но и, как ей хотелось верить, хоть часть этого липкого, всепоглощающего страха. Выйдя, растерлась жестким полотенцем почти докрасна, пытаясь согреться и вернуть себе ощущение собственного тела. Бледное лицо в зеркале с темными провалами глаз выглядело чужим. Наскоро натянув первые попавшиеся спортивные штаны и старую футболку, она кое-как скрутила влажные волосы в небрежный узел на затылке. Нужно было выпить хотя бы чаю, попытаться заставить себя съесть что-нибудь. Привести себя в подобие порядка, прежде чем… прежде чем что? Прежде чем Сукуна решит, что с ней делать дальше? Тяжелый, настойчивый стук в дверь заставил ее вздрогнуть всем телом. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось часто-часто, отдаваясь в ушах. Он? Нет, вряд ли. Его стиль был иным – он появлялся, когда хотел, без предупреждений и стуков. Она затаила дыхание, но стук повторился, еще более нетерпеливо. Подойдя на негнущихся ногах, Мия приоткрыла дверь. На пороге, тяжело опираясь на косяк, стояла Нобара Кугисаки. Вид у нее был… помятый, мягко говоря. Волосы спутаны, под глазами залегли тени похлеще, чем у самой Мии, а лицо было слегка отекшим. Она явно чувствовала себя не лучше. — Мия… — выдохнула Нобара, смерив ее оценивающим взглядом. — Ну ты вчера и отжигала, конечно. Хотя, знаешь, вот чего точно не надо было делать, так это сваливать так рано. Пропустила самое интересное. С этими словами она без дальнейших церемоний шагнула в комнату, едва не сбив Мию с ног, и с размаху рухнула на ее кровать, раскинув руки звездой. — О-о-ох, башка моя трещит… Я сейчас умру, Мия, честное слово. Принеси воды, а? Мия молча закрыла дверь, чувствуя, как к ней медленно возвращается способность соображать. Нобара здесь. Это было… неожиданно нормально. — Привет, — чуть хрипло выдавила она, направляясь к столу, где стояла бутылка с водой. — Ты выглядишь так, будто сама не спала. — Ха! Спала! – Нобара приподняла голову, скривившись. – Пару часов, может. И то, если это можно назвать сном. Ты как, кстати? А то Юджи тебя вчера чуть ли не на руках уволок, сказал, тебе совсем плохо. Она жадно припала к стакану, который ей протянула Миа, осушив его почти залпом. — Спасибо… Фу-ух. Так вот, слушай, что было после того, как вы с Итадори смылись, – Нобара снова откинулась на подушку, но теперь в ее голосе появились знакомые энергичные нотки, несмотря на очевидное недомогание. – Мы там еще немного посидели, ну, ты понимаешь… А потом началась настоящая заварушка! Помнишь тех мажоров за соседним столиком? Ну, такие все из себя, «золотая молодежь», пальцы веером. Миа неопределенно кивнула, пытаясь припомнить. Кажется, да, были какие-то неприятные типы. — Короче, один из этих хмырей, самый наглый, видимо, решил, что ему все можно, и к Маки нашей полез. То ли за задницу ее ущипнул, то ли сальность какую-то сказал, я точно не видела, отвернулась на секунду. – Нобара выразительно хмыкнула. – Ну, ты же Маки знаешь. Она ему так отделала его «золотые»… э-э… достоинства, что он, по-моему, надолго забудет, как к девушкам подкатывать. Визжал, как поросенок недорезанный! Она даже хихикнула, вспоминая, но тут же поморщилась, видимо, от резкого движения головы. — Естественно, его дружки-охранники тут же взвились, как ошпаренные. Слово за слово, мат-перемат, чуть ли не стенка на стенку пошли. У тех тоже, оказывается, своя личная секьюрити была, прикинь? Уже кто-то за телефон схватился, полицию вызывать, мол, дебош, общественный порядок нарушаем. Представляешь, какой скандал мог бы быть? Нас бы всех повязали! Миа слушала, и на фоне ее собственных, куда более смертельных страхов, эта история казалась почти… бытовой. Обычная пьяная потасовка, пусть и с участием магов. — И что? – тихо спросила она. — А то! – Нобара махнула рукой. – Тут наш спаситель Фушигуро вмешался. Он подошёл к самому главному из этих… ну, который с охраной был, и что-то ему сказал. Спокойно так, знаешь, как он умеет, без крика, без эмоций. Я даже не расслышала, что именно, но эти мажоры сразу так скисли, лица вытянулись… Пошептались там между собой, и быстренько ретировались, подхватив своего побитого дружка. Как будто их и не было. Мегуми просто бог дипломатии, когда захочет! Ну, или они просто поняли, с кем лучше не связываться. Вот такие пироги. Так что, считай, ты самое эпичное пропустила. Хотя, судя по твоему виду, тебе и своих приключений вчера хватило, да? Нобара посмотрела на Мию внимательнее, и в ее взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на беспокойство, скрытое за обычной бравадой. ...Миа слабо улыбнулась. — Есть немного. Голова раскалывается. — Понимаю, — кивнула Нобара, снова падая на подушку. — Та же фигня. Может, сгоняем в столовку? Надо чем-то это состояние заесть, иначе я точно сегодня не боец. Да и остальных проведать, кто как пережил ночь. Миа колебалась. Идти куда-то, видеть людей… Ей хотелось забиться в самый темный угол и не отсвечивать, пока мир не перестанет ощущаться как американские горки после недельного запоя. Но сидеть в одиночестве со своими мыслями о Сукуне и вчерашнем позоре было еще хуже. — Хорошо, — согласилась она, скорее для того, чтобы не оставаться одной. — Только дай мне пару минут. Кое-как приведя себя в относительный порядок – свежая водолазка, джинсы, волосы, стягнутые в хвост – Миа почувствовала себя чуть увереннее, хотя каждый шаг отдавался в голове новой волной боли. Столовая Техникума утром выходного дня после шумной вечеринки напоминала филиал госпиталя для особо пострадавших. За столиками сидели помятые студенты, кто-то вяло ковырялся в тарелке, кто-то просто уронил голову на стол. Воздух был пропитан запахом кофе и всеобщим страданием. Маки, Мегуми, Дзюнпей и Инумаки Тоге уже сидели за одним из дальних столов. Маки выглядела на удивление бодро, лишь чуть более резкая в движениях, чем обычно. Мегуми, как всегда, был спокоен и невозмутим, хотя под глазами у него тоже можно было заметить лёгкую синеву. Дзюнпей выглядел немного потерянным. Инумаки сидел, прикрыв нижнюю часть лица высоким воротником толстовки, и медленно потягивал бутылочку с водой, вид у него был такой, будто он всю ночь разгружал вагоны – бледный и молчаливо страдающий. — О, явились не дождались! — пробасила Маки, когда Миа и Нобара подошли. — Мы уж думали, вы решили проспать до следующей пьянки. — Кто бы говорил, Зенин, — огрызнулась Нобара, но беззлобно. — Сама-то как? Говорят, ты вчера звездой танцпола была… и ринга. Инумаки-семпай, ты как, живой? Инумаки поднял на нее уставшие глаза и коротко кивнул, издав тихий звук, похожий на "…Комбу…" (водоросли, может означать "не очень" или "так себе"). — Нормально, — коротко бросила Маки, но в уголке ее губ мелькнула тень улыбки. — А где Итадори? Дрыхнет, небось, как сурок? — Ага, — подтвердил Мегуми, отпивая чай. — Я заходил к нему. Сказал, что если его разбудят раньше обеда, он проклянет весь мир и лично того, кто посмел. Так что пусть спит. Крепкий сон – лучшее лекарство. Особенно для него. Инумаки снова кивнул, пробормотав: "Шаке." (лосось – согласие). Нобара фыркнула: — Везунчик. Ему хоть не надо думать, как пережить этот день. Ладно, мы за едой. Миа и Нобара взяли подносы. Выбор еды не радовал – все казалось слишком жирным, слишком тяжелым. Миа ограничилась рисовой булочкой и чашкой зеленого чая. Нобара, немного поколебавшись, взяла омлет и побольше риса. Они присоединились к остальным. Инумаки сочувственно посмотрел на поднос Мии, где еды было самый минимум, и слегка пожал плечами, мол, "понимаю". — Так что там за история с дракой? — Дзюнпей с любопытством посмотрел на Нобару, как только они сели. Нобара, уже немного пришедшая в себя и явно готовая к повторному изложению событий со всеми смачными подробностями, оживилась. Она снова начала рассказывать, активно жестикулируя и добавляя новые детали. Маки изредка вставляла короткие, точные ремарки, а Мегуми молча слушал. Инумаки тоже внимательно слушал, его глаза под челкой то расширялись на особо напряженных моментах (когда речь зашла о приставаниях к Маки, он даже тихо рыкнул что-то вроде "Окака!" – сушеная стружка тунца, выражение неодобрения/отрицания), то выражали молчаливую поддержку Маки (короткий кивок и "Шаке!"), когда Нобара описывала ее ответный удар. Миа больше молчала, изредка кивая. Шум столовой, голоса друзей, запах еды – все это создавало иллюзию нормальности, хрупкую, но такую желанную. — И тут Мегуми такой подходит, спокойный, как удав, и этому главному хмырю что-то на ухо шепчет! — вещала Нобара, округлив глаза для пущего эффекта. Мегуми действительно приблизился к главарю «золотой молодежи». Его лицо было спокойным, но взгляд – острым, как скальпель. Он наклонился и очень тихо, так, чтобы остальные не расслышали, произнес: «Я слышал твой недавний разговор по телефону. Тот, где ты обсуждал «проблему» с поставкой «клубнички» для вечеринки судьи Ямасиро. И видел, как ты прятал небольшой пакетик в перчаточный ящик своей машины, когда думал, что никто не смотрит. Знаешь, тени очень хорошо скрывают наблюдателя. А полиция нравов и отдел по борьбе с наркотиками очень любят такие «мелочи», особенно когда речь идет о сыновьях влиятельных людей, чьи карьеры могут рухнуть в одночасье. Уверен, судья Ямасиро тоже будет не в восторге от такой огласки. Так что, ты либо сейчас же забираешь своих дружков и своего избитого приятеля и исчезаешь навсегда из этого района, либо этот пакетик и запись твоего милого разговора очень быстро найдут нужных адресатов. Выбирай. У тебя пять секунд». В его голосе не было и намека на эмоции, только ледяная констатация фактов и недвусмысленная угроза. Он говорил о вещах, которые могли разрушить не только репутацию этого парня, но и жизнь его семьи. — Я бы все отдала, чтобы узнать, что он там сказал! — продолжала Нобара свой рассказ, жестикулируя. — Но эти мажоры сразу сникли, как будто из них весь воздух выпустили! Лицо у их главного стало белее мела, он аж заикаться начал! Собрали своего побитого кавалера и свалили быстрее лани! Даже не пикнули больше! Тут Нобара не выдержала и, повернувшись к Мегуми, который до этого молча пил свой чай, потребовала: — Ну так что ты ему все-таки тогда на ухо напел, Фушигуро? Колись давай! Мы же свои! Не томи! Мегуми медленно поставил чашку и смерил ее своим обычным невозмутимым взглядом. — Я просто указал ему на некоторые потенциальные юридические осложнения, которые могли бы возникнуть в результате его неосмотрительного поведения. Он предпочел избежать их. Разумный выбор. Нобара фыркнула, понимая, что это максимум, чего она добьется. Но удовлетворенная улыбка все равно играла на ее губах – главное, что это сработало. — Эх, жаль я все пропустил! — искренне вздохнул Дзюнпей. — Надо было пойти! Я бы Маки-сан помог! Маки хмыкнула: — Справилась бы и без тебя, Ёсино. Но за предложение спасибо. Инумаки согласно промычал: "Такана?" (маринованная зелень – что-то вроде "еще бы!" или "конечно!"). В этот момент к их столу, неся в руках две дымящиеся пиалы, неторопливо подошёл Панда. — Всем доброе утро, или что тут у вас, — благодушно проговорил он, ставя одну пиалу перед собой. Маки возмущенно вскинулась, мгновенно забыв про Дзюнпея и драку. Ее взгляд приковала ароматная жидкость в пиале Панды. Даже Инумаки выпрямился, с интересом посмотрев на пиалу Панды. — Эй! Панда! Ты где достал суп из шиджими?! — ее голос прозвучал так громко, что несколько соседних столов обернулись. — Здесь его обычно не бывает по утрам! Панда невозмутимо взял ложку. — Маки, пожалуйста, не кричи, у меня тоже голова не железная, — он поморщился. — Все очень просто. Идешь Идёшь к повару и говоришь тайное слово. И вуаля – целительный эликсир твой. "Суджико?" (икра лосося – вопросительное "правда?" или "что за слово?") – с явным любопытством уточнил Инумаки, приподняв бровь. Маки удивленно вскинула бровь. — Тайное слово? Какое еще тайное слово? Панда хитро прищурился. — А ты что думаешь, наши преподаватели сюда всегда на трезвую голову приходят после своих… совещаний? — он понизил голос, заговорщицки подмигнув. — Есть у них свои маленькие секреты от студентов. Инумаки, услышав это, тихонько хмыкнул в воротник, что могло означать что угодно – от "не может быть" до "я так и знал". Не успел он договорить, как Маки, Мегуми, Нобара и даже обычно сдержанный Инумаки одновременно вскочили со своих мест. — Какое слово?! — почти хором рявкнули они (Инумаки издал нетерпеливое "Ментайко!"). Панда рассмеялся и что-то шепнул им. Четверка, не сговариваясь, рванула к стойке раздачи, расталкивая сонную очередь. Дзюнпей, глядя им вслед, от души рассмеялся. Миа не смогла сдержать легкой улыбки. Вся эта суета из-за супа казалась такой по-детски непосредственной и забавной. Через пару минут вернулась сияющая Нобара, неся две пиалы. Инумаки тоже вернулся со своей порцией, блаженно прикрыв глаза и вдыхая аромат. Одну пиалу Нобара протянула Мие. — Держи, Миа, — сказала она уже мягче, без обычной резкости. — Попробуй, он не такой уж тяжелый, как обычный рамен. Говорят, от похмелья – самое то. Хоть немного в себя придешь. Миа с благодарностью взяла пиалу. Ароматный пар приятно щекотал нос. Она осторожно попробовала ложку. Суп был действительно легким, солоновато-сладким, с нежным вкусом моллюсков. И правда, казалось, он немного проясняет сознание. Она подняла глаза на Нобару, которая уже с аппетитом хлебала свою порцию. Рядом Инумаки с явным наслаждением ел свой суп, изредка издавая довольное "Шаке, шаке". — Спасибо, Нобара. Очень вкусно. — Не за что, — буркнула та, но в ее глазах читалось удовлетворение. — Мы своих в беде не бросаем. Особенно если беда – это жуткое похмелье после классной пьянки. За столом на какое-то время воцарилось умиротворенное молчание, нарушаемое только стуком ложек. Миа почувствовала, как напряжение, не отпускавшее ее с самого утра, немного ослабло. Может быть, этот день будет не таким уж и ужасным. Может быть, ей удастся хоть на время забыть о том, что произошло ночью, и просто побыть с друзьями. Нобара, с отсутствующим видом ковырявшая палочками рис, вдруг оживилась, уткнувшись в смартфон. — Опаньки! А вот и свежачок про нашего «почтенного» старца из Киото! — объявила она, и на ее лице появилась хищная ухмылка. — Помните всю эту муть с его арестом? Так вот, тут пишут, что следствие еще идет, так что официально его вина пока не доказана, представляете? Но этот старый хрыч не сидит сложа руки! Она победно обвела друзей взглядом. — Гакуганджи, оказывается, в суд подал! На кучу новостных изданий и даже на полицию Киото – за то, что ему, бедняжке, репутацию подмочили! И это еще не все! Пытался, наглец, чтобы его обратно в кресло директора усадили! — Серьезно? — Маки скептически изогнула бровь. — Какая самоуверенность. И что, получилось? — А вот фиг ему! — Нобара издала победный клич, чуть не подпрыгнув на месте. — Суд ему отказал! Так и написали: «В восстановлении в должности отказать»! Допрыгался, козел старый! Вот это я понимаю, новости! — Шаке, шаке! Комбу! — Инумаки энергично закивал, подняв вверх большой палец. Похоже, он полностью разделял восторг Нобары. — Неудивительно, что отказали, — спокойно заметил Мегуми, хотя в уголке его губ мелькнула тень удовлетворенной усмешки. — Даже если вина не доказана окончательно, дыма без огня не бывает, а с такими обвинениями – в финансовых махинациях и, как писали, возможной связи с наркотиками – о восстановлении репутации и должности можно забыть. Он сам себя закопал. — Ну, хоть какая-то справедливость, — протянула Маки. — Хотя я все еще думаю, что без волшебного пинка от Годжо-сенсея это дело так быстро бы не раскрутилось. Этот старик слишком долго сидел на своем месте, слишком много у него было связей. — И все равно, это ужасно, — тихо проговорил Дзюнпэй, до этого молча слушавший. — Человек с таким положением, глава целого направления… и так низко пасть. И ведь он теперь будет мстить, судиться со всеми подряд, пытаться отмыться… Это еще надолго затянется. Миа слушала их, и слова Дзюнпэя неприятно отозвались в ее душе. Да, Гакуганджи отстранен, его попытка вернуться провалилась. Но он не сдался. Он борется, подает в суд, пытается защитить то, что осталось от его имени. Ее первоначальный холодок от новости о его падении никуда не делся, а теперь к нему примешивалась новая тревога. «Он меня ненавидел, — подумала она, вспоминая его тяжелый взгляд и открытую враждебность. — Он считал меня угрозой. Воспоминания об их мимолётной встречи хорошо запомнился, его взгляд был полон ненависти и отвращения. Теперь он унижен, но не сломлен окончательно, раз готов судиться. А такой человек в отчаянии может быть еще опаснее. Что если его попытки оправдаться приведут к новым расследованиям, которые затронут… Годжо-сенсея? Или даже меня? Он ведь точно не забыл о моем существовании и о том, как Сукуна…» Мысль оборвалась, оставив после себя липкий страх. Падение Гакуганджи не принесло ей облегчения. Наоборот, казалось, что тучи только сгущаются, и эта история – лишь пролог к чему-то более запутанному и опасному. Ее сердце тревожно сжалось.