Осколки чужого неба

Прошло несколько дней после новостей о Гакуганджи. Относительное затишье не принесло Мие облегчения. Напротив, ее опасения превратились в назойливый, тревожный фон. Она стала более настороженной, каждый резкий звук заставлял вздрагивать. Сегодня вечером эта тревога стала особенно удушливой. Юджи, Нобара, Мегуми и старшекурсники были заняты. Мия осталась одна. Апрельский вечер последних его дней, дарил ей приятный холод, но Мии все равно было неуютно. Мысль о том, чтобы выйти на улицу в одной футболке, как она делала обычно в своем мире, вызывала внутреннее содрогание – хотелось закутаться. Поэтому, накинув легкую ветровку поверх футболки, плотнее запахивая ее, она решила недолго прогуляться в небольшом, обычно тихом парке у Техникума. Она шла по почти пустым аллеям. Ее связь с Сукуной, особенно тот необъяснимый случай его спасения в самом начале, делала ее мишенью. И сам Сукуна… после ее пьяной, отчаянной бравады, он больше не трогал ее. Словно выжидал. Или пресытился? Эта тишина с его стороны пугала не меньше, чем его угрозы. Было ли это затишьем перед новой, еще более страшной бурей? Мимолетное ощущение, будто за ней наблюдают, заставило ее резко обернуться. Пусто. Лишь шелест листьев. «Паранойя», — горько усмехнулась она, но сердце забилось быстрее. Она почти дошла до выхода, когда из темноты за деревьями возникли три тени. Они двигались быстро, бесшумно, и исходящая от них проклятая энергия была не просто сильной – она была пропитана застарелой болью и жгучей ненавистью. Это ощущалось совершенно иначе, чем холодная мощь Сукуны или профессиональная отстраненность магов Техникума. Мия не успела даже вскрикнуть. Один из них, высокий и костлявый, оказался прямо перед ней, его глаза под тенью капюшона горели недобрым огнем. Второй обошел ее сбоку, отрезая путь к отступлению. — Наконец-то, — прошипел высокий. Его голос был полон яда. — Наша пташка. — Кто вы?! — Миа отшатнулась, ее голос сорвался. Вместо ответа третий, самый массивный из них, шагнул вперед и без замаха ударил ее кулаком в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вылетел из легких Мии. Боль была такой сокрушительной, что она рухнула на колени, хватая ртом воздух, перед глазами все поплыло. Она не видела, как тот же маг с размаху ударил ее ногой в бок. Ребра пронзила новая вспышка агонии. — Не смей ее портить слишком сильно, Кандзаки! — рявкнул высокий на своего сообщника. — Она нужна нам… в относительно целом виде. Кандзаки, массивный маг, лишь злобно сплюнул. — Эта мразь связана с Ним! С тем, кто отнял у меня… всё! Мия попыталась отползти, но высокий схватил ее за волосы, с силой дернув голову назад. Слезы брызнули из ее глаз от боли. — Не рыпайся, — прошипел он ей в самое ухо, его дыхание было зловонным. — Твои страдания только начинаются. Ты заплатишь за всё. Он вытащил из-за пояса грубую веревку и мешок. Мия инстинктивно замотала головой, пытаясь вырваться, но хватка на волосах была железной. Она почувствовала резкий, удушающий запах какой-то проклятой травы от мешка, который он грубо натянул ей на голову. Тьма стала абсолютной, дышать было почти нечем. Ее руки грубо вывернули и связали. «Опять боль, это никогда не закончится» — мелькнула в угасающем сознании отчаянная, холодная мысль. Она больше не звала никого. Не надеялась. Очнулась она от жуткого холода и пульсирующей боли во всем теле. Особенно сильно болела голова и бок. Мешок с головы сорвали, но во рту оставался грубый кляп, пропитанный чем-то горьким. Руки и ноги были по-прежнему связаны, теперь уже цепями, крепившимися к каменной стене. Она находилась в сыром, темном подвале, освещенном одной тусклой, качающейся лампочкой. Перед ней стояли трое ее похитителей. Капюшоны были отброшены. Высокий, с тонкими, злыми губами, был, видимо, их лидером. Второй, пониже, с бегающими глазками, нервно теребил край своей одежды. Третий, Кандзаки, тот самый, что ударил ее, был огромным мужчиной с лицом, искаженным застарелой ненавистью. На его костяшках виднелась кровь Мии. — Очнулась, подстилка Двуликого? — прорычал Кандзаки, делая шаг к ней. Его кулаки сжимались. Мия вжалась в стену, насколько позволяли цепи. Боль от удара в бок вспыхнула с новой силой, и она заметила, что ее ветровка в том месте пропиталась кровью – видимо, удар был такой силы, что кожа лопнула или что-то было сломано. — Кандзаки, я сказал, не трогать ее без нужды! — резко остановил его лидер. — Она – наш единственный шанс. — Шанс?! — взревел Кандзаки. — Эта дрянь была рядом с Ним! Может, она одна из его шлюх?! Он отнял у меня жену и дочь! Растерзал их на моих глазах! А я должен смотреть на это отродье и ждать?! Его лицо перекосилось от ярости. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он снова шагнул к Мие и с силой ударил ее наотмашь по лицу. Голова Мии мотнулась, щеку обожгло огнем, во рту появился привкус крови. Из разбитой губы потекла тонкая струйка. — Кандзаки, мать твою!!! — заорал лидер, оттаскивая его. — Я сказал, она нужна нам живой и не слишком покалеченной! Думаешь, Он станет с нами говорить, если мы притащим ему полумертвый, изуродованный кусок мяса?! Нам нужно его внимание, его сила! А не его гнев! — Да плевать я хотел на его гнев! — рычал Кандзаки, пытаясь вырваться. — Я хочу видеть, как он страдает! Как он будет выть, когда поймет, что мы сделаем с его… — Успокойся! — прервал его второй, до этого молчавший, его голос дрожал. — Пожалуйста, Кандзаки-сан… мы так долго шли к этому. Нельзя все испортить. Вспомни, что сказано в «Кокон Сёрай но Сё»… Лидер, наконец, отшвырнул Кандзаки в сторону. Тот тяжело дышал, но больше не рвался к Мие, лишь буравил ее взглядом, полным чистой, незамутненной ненависти. — Уходим, — бросил лидер своим сообщникам. — У нас много дел. Подготовьте все. И проследите, чтобы она не истекла кровью до времени. Перевяжите ее раны. Грубо, но чтобы жила. Он должен увидеть ее в сознании. Трое магов вышли, тяжелая дверь за ними с лязгом закрылась. Мия осталась одна в ледяном ужасе, с болью, пронзающей все тело. Кровь медленно капала с разбитой губы на холодный каменный пол, смешиваясь с пылью. Бок, куда пришелся удар ногой Кандзаки, горел огнем, и каждый вдох отдавался острой болью. За дверью подвала голоса похитителей, хоть и приглушенные, доносились до Мии. Превозмогая боль и тошноту, она напрягла слух, отчаянно пытаясь понять, что ее ждет. — …ты чуть все не испортил, Кандзаки! — шипел лидер. — Ее смерть сейчас – это провал всего, к чему мы шли столько лет! — Да какая разница, как она выглядит! — огрызался Кандзаки, его голос все еще дрожал от ярости. — Главное, чтобы Он явился! Чтобы этот ублюдок заплатил! — Он не явится, если приманка будет испорчена! — вмешался третий, более тихий, но настойчивый голос. — Мы и так с трудом добыли те шесть тел… Поддерживать в них жизнь, этот неестественный сон души, в таких условиях… Ты знаешь, чего нам это стоило! «Кокон Сёрай но Сё» не дает второго шанса! — И старик Гакуганджи вовремя на нее указал, — продолжил лидер уже спокойнее, но с ледяной ноткой. — Сказал, что эта девчонка может быть ключом к Двуликому. Что он проявил к ней… необъяснимый интерес. Если есть хоть малейший шанс, что ее присутствие заставит его выслушать нас, использовать его силу, как описано в «Писаниях о призыве Древних душ»… мы должны им воспользоваться. Другого пути вернуть наших… нет. Голоса стихли, послышались удаляющиеся шаги. Миа лежала, переваривая услышанное. Шесть тел… «неестественный сон души»… Древняя книга обещающая призыв душ. Она не помнит, чтобы в каноне это упоминалось. Гакуганджи… значит, это он указал этим людям на нее. Старый интриган, даже будучи отстраненным, продолжал дергать за ниточки. Дверь снова скрипнула. Миа напряглась, ожидая возвращения своих мучителей. Но в проеме показалась худенькая фигура подростка, на вид лет четырнадцати-пятнадцати. В руках у него была простая аптечка. Он молча вошел, стараясь не смотреть Мие в глаза, и опустился перед ней на колени. От него не исходило той злобы и ненависти, что от остальных. Мальчик открыл аптечку. Его руки слегка дрожали, когда он доставал вату и пузырек с антисептиком. Он избегал ее взгляда, но когда их глаза случайно встретились, Миа увидела в его – детских, испуганных – глазах не злобу, а… жалость. Глубокую, почти невыносимую жалость. Он осторожно, почти невесомо, коснулся ваткой ее разбитой губы. Миа шикнула от боли, но не отстранилась. Потом он так же аккуратно принялся обрабатывать ссадины на ее лице. Его молчание было оглушительным. «Значит, вот оно что», — лихорадочно думала Миа, пока мальчик занимался ее ранами. Ее мозг, несмотря на боль и страх, отчаянно цеплялся за обрывки фраз, пытаясь сложить их в единую картину. Она не была глупой. Она понимала, что происходит нечто гораздо более сложное, чем простая месть. «Шесть тел… в состоянии, похожем на кому, раз они поддерживают в них жизнь. Их близкие? Те, кого убил Сукуна? И они нашли какую-то древнюю книгу, которая обещает… воскрешение? Или возвращение душ из Ёми, как сказал один из них. Бред какой-то. Но они в это верят. Фанатично верят». Мальчик расстегнул ее ветровку и осторожно приподнял футболку, чтобы осмотреть рану на боку. Миа с трудом сдержала стон, когда он коснулся воспаленной кожи. Рана была неглубокой, но болезненной – рваная ссадина, кожа вокруг посинела. «И я – приманка. Почему? Потому что он меня "спас"? Но Сукуна не из тех, кого можно заставить. Он сам – воплощение разрушения и эгоизма. Он плюет на чужие жизни. Они до сих пор не поняли, какой он на самом деле». Подросток смочил новую ватку каким-то раствором и приложил к ее ране на боку. Обожгло так, что Миа выгнулась, замычав сквозь кляп. В глазах мальчика снова мелькнула жалость, он что-то прошептал, похожее на извинение, но так тихо, что она не разобрала. «Гакуганджи… Зачем он указал им на меня? Чтобы избавиться? Чтобы подставить Годжо-сенсея, создав ему проблемы? Или он тоже верит в этот бред с воскрешением и решил использовать меня как разменную монету в своих играх? Мерзкий старик… он всегда преследовал свои цели, насколько я помню по аниме». Мальчик закончил обрабатывать рану и наложил грубую, но чистую повязку. Затем он так же молча собрал аптечку. Перед тем как уйти, он снова посмотрел на нее, и в его взгляде была такая тоска и безысходность, что у Мии на мгновение перехватило дыхание. Он был таким же пленником этой ситуации, как и она, только по другую сторону. Мальчик вышел, тихо притворив за собой тяжелую дверь. Миа осталась одна, в холоде, боли и липком страхе. План похитителей был безумен, но их отчаяние делало их невероятно опасными. Она попыталась пошевелиться, но цепи лишь глухо звякнули, впиваясь в кожу. Каждый вдох отдавался тупой болью в избитом боку. «Сукуна…» — мысль о нем снова вернулась, на этот раз холодная и безнадежная. «Он ведь навряд ли явится сюда за мной. Зачем ему это? Наверное, мою пьяную браваду, ту истерику, он счёл за окончательный слом, доказательство моей ничтожности. Решил, что я больше не представляю для него интереса, что я исчерпала себя как игрушка. Должно быть, он даже доволен, что кто-то другой избавит его от меня, от этого раздражающего напоминания о… о чем бы то ни было». Она перевела дыхание, стараясь дышать как можно ровнее, чтобы не усиливать боль. «Как эти люди, снедаемые горем, убьют меня? Они будут мучить меня перед смертью, вымещая на мне всю свою боль за тех, кого он отнял? Моя смерть даст им всего лишь минутное, иллюзорное ощущение отомщения. А потом останется только пустота. Их пустота и моя…» Внезапно в голову пришла другая, еще более ужасная мысль, от которой по спине пробежал новый холодок. «Или... Он придет. Не спасать. Нет. Он явится, чтобы посмотреть, как меня будут убивать. Он, наверное, получит от этого свое типичное, извращенское удовольствие, наблюдая, как я корчусь в агонии. Это так в его стиле… наслаждаться чужими страданиями, особенно если они как-то связаны с ним». И еще одно… Эти люди, они говорили о ней так, будто знали… знали о том, что происходило между ней и Сукуной. О тех моментах, когда он брал ее, о его власти над ней. Кандзаки назвал ее «шлюхой». Откуда эти люди могли узнать о… о той грязи, о том ужасе, о тех извращенных «взаимоотношениях», которые Сукуна ей навязал? В голове промелькнула версия, вспомнив свою пьяную браваду. Кто-то подслушал. Мия отчаянно надеялась, что это не распространится на весь Техникум. Мысль об этом вызывала новый приступ тошноты и стыда. Они смотрят на нее не просто как на ключ к Сукуне, а как на нечто грязное, запятнанное им. Тяжелые шаги за дверью прервали ее лихорадочные размышления, заставив сердце Мии пропустить удар, а затем заколотиться с новой, панической силой. Дверь со скрежетом отворилась, и на пороге вновь появился Кандзаки. Его огромное тело почти полностью перекрыло тусклый свет из коридора, отбрасывая на Мию длинную, зловещую тень. Он не просто вошел – он ввалился, и в его движениях была тяжелая, бычья ярость. Глаза, налитые кровью, горели безумным огнем, сфокусированным исключительно на ней. Сердце Мии ухнуло куда-то в ледяную пропасть. — Мне вот интересно, — прорычал он, медленно, вразвалку приближаясь. Каждый его шаг отдавался в маленьком подвале гулким эхом, смешиваясь с прерывистым дыханием Мии. — Почему же такие шлюхи, как ты, так и липнут к таким конченым тварям, как этот Двуликий ублюдок, а? Что он вам всем обещает, этот выродок? Власть? Бессмертие? Или вам просто по кайфу быть подстилками у чудовищ, которые пожирают души невинных? Его голос был хриплым, срывался от плохо сдерживаемой ярости. Он остановился перед ней, нависая, как грозовая туча. Миа чувствовала исходящий от него запах пота и застарелой злобы. Она инстинктивно вжалась в холодную каменную стену, но цепи больно впились в запястья и лодыжки, не давая сдвинуться ни на сантиметр. Кандзаки резко наклонился и грубо схватил Мию за волосы, мотнув ее голову так, что в шее что-то хрустнуло, и перед глазами на миг потемнело. Миа лишь жалобно, прерывисто пискнула сквозь кляп, из глаз непроизвольно хлынули слезы унижения, боли и всепоглощающего страха. — Страшно тебе, да? — его лицо было в нескольких сантиметрах от ее, искаженное гримасой такой лютой ненависти, что казалось, будто она смотрит в лицо самому дьяволу. Горячее, зловонное дыхание опалило ее щеку. — Знаешь, моей Аяме тоже было страшно. Она кричала, звала меня… а эта тварь, Сукуна, смеялся, когда рвал ее душу на части! Моей маленькой Юки, моей крошке, ей было всего шесть… ей тоже было невыносимо страшно! Он наслаждался их ужасом, слышишь ты, подстилка Двуликого?! Он упивался им! Его голос сорвался, в нем звучали не только ярость, но и такая глубокая, такая древняя боль, что на мгновение Миа почти забыла о собственном страхе, увидев бездну его горя. Но это мгновение прошло, когда он с новой силой дернул ее за волосы. Он вытащил из-за пояса нож. Широкое, грубо заточенное лезвие тускло блеснуло в слабом свете единственной лампочки. У Мии перехватило дыхание. Слезы текли не переставая, она затряслась всем телом, замычав от ужаса, пытаясь отстраниться, но его хватка была мертвой. Кандзаки злобно, почти безумно усмехнулся, видя ее панику. — Что, не нравится игрушка? Думала, твой Двуликий явится на твой писк и защитит свою шлюшку? Он и пальцем не пошевелит ради такой мрази, как ты. Он только берет. Берет и разрушает. Мужчина приложил холодное, зазубренное лезвие ножа к ее плечу, чуть выше ключицы, там, где тонкая ткань футболки и ветровки не могла служить никакой защитой. Холод стали обжег кожу еще до того, как он начал давить. Он сделал это не быстро. Медленно, с мучительной растяжкой, он начал нажимать. Миа вскрикнула – крик был высоким, приглушенным кляпом, превратившись в отчаянный, задавленный вой, полный невыносимой боли, – и дернулась всем телом, инстинктивно пытаясь уйти от источника агонии, но цепи натянулись до предела, врезаясь в кожу еще сильнее. — Не переживай, шлюха, — прошипел он ей на ухо, его голос был теперь низким, полным извращенного, садистского предвкушения. — Я тебя не убью. Пока нет. Ты еще нужна этим умникам для их дурацкого ритуала. Но вот небольшое удовольствие ты мне точно доставишь. Давно хотел почувствовать, каково это – резать тех, кто хоть как-то связан с ним. Почувствовать твою боль, твой страх… может, это хоть на миг заглушит мою собственную. Он медленно, с садистским наслаждением, продолжал вдавливать нож. Лезвие потихоньку, с мерзким, чавкающим звуком, прорывалось сквозь слои одежды, затем сквозь кожу. Миа ощутила острую, режущую боль, будто ее плоть разрывали раскаленными клещами. Потом лезвие вошло глубже, в мышцы. Боль стала пульсирующей, обжигающей, нестерпимой. Она чувствовала, как что-то теплое и липкое – ее собственная кровь – быстро пропитывает одежду и стекает по руке. Каждый удар ее сердца отдавался новой волной муки в ране. Она забилась в цепях, мотая головой, ее тело выгибалось дугой, пытаясь инстинктивно отстраниться от источника боли, но это лишь усиливало агонию, нож двигался в ране, разрывая ткани. Задавленные рыдания сотрясали все ее существо. «Так значит, вот так я умру, да?» Перед ее глазами все начало стремительно плыть. Сначала мир подернулся красной пеленой, затем яркие вспышки боли сменились черными пятнами, которые росли, сливаясь в один огромный, бурлящий водоворот. Звуки вокруг – его тяжелое, возбужденное дыхание, ее собственные отчаянные, задавленные хрипы – стали отдаленными, искаженными, словно доносящимися из глубокого колодца. Жгучая, разрывающая боль в плече достигла своего пика, а затем внезапно начала отступать, сменяясь странным, ледяным онемением, которое быстро распространялось по телу. Холодный, липкий пот выступил на лбу, тело покрылось крупными мурашками, несмотря на внутренний жар агонии. Дыхание стало прерывистым, почти незаметным. Она чувствовала, как силы стремительно покидают ее, как сознание, словно утопающий, цепляется за реальность последними, слабеющими коготками. Мир сузился до этой точки нестерпимой боли, а потом и она начала тускнеть, распадаться, отдаляться. Наступило странное, почти отстраненное онемение, когда боль еще была где-то там, но уже не ощущалась так остро, словно принадлежала не ей, а кому-то другому, за кем она наблюдала со стороны. А затем – ничего. Только вязкая, спасительная, бездонная темнота, поглотившая ее без остатка.